A Silver Shadow for the Golden Lion

«Иногда приходится выбирать между тем, чтобы быть правым, и тем, чтобы быть живым». — Донна Тартт

Шум и суета Косого переулка, обычно привычные, сегодня обрушились на Регулуса, словно физический удар, превращая душный летний день в изощренную, липкую галлюцинацию. Мир вокруг него жил, дышал, кричал и смеялся, в то время как внутри Регулуса всё замерло на отметке «ноль». Он шел один, и в этом одиночестве была своя горькая ирония. Родители лишили его привычного сопровождения домовика, назвав это «уроком самостоятельности» и «подготовкой к взрослой жизни наследника». Но Регулус не был дураком. Он прекрасно понимал: это была мелкая, расчетливая месть Вальбурги за его тихий, почти невидимый протест против углубленного изучения заклятий, разрывающих плоть, которыми она пичкала его всё лето. Он натянул глубокий капюшон темной мантии ниже, стараясь буквально вжаться в стены зданий, слиться с тенями, которые отбрасывали вывески магазинов. Его тело вело себя странно, почти предательски. В книжной лавке «Флориш и Блоттс» было не продохнуть. Запах старой бумаги, краски и пыли, который Регулус обычно любил, сегодня давил на него. Он быстро пробирался к самым дальним, пыльным стеллажам в глубине зала, надеясь схватить нужные тома по продвинутой Трансфигурации и исчезнуть раньше, чем кто-то из знакомых заметит его лихорадочный блеск в глазах. И именно тогда это случилось. Запах ударил в него, словно физический объект — плотный, неоспоримый, властный. Это не был просто аромат, который можно было бы игнорировать; это была сокрушительная волна. Раскаленный летний асфальт после внезапной грозы, терпкий, благородный кедр и что-то золотое, медовое, абсолютно нездешнее для мрачных подвалов площади Гриммо. Это был запах самой жизни, свободы и опасного, неконтролируемого тепла. Регулус замер. Его колени подогнулись так резко, что ему пришлось ухватиться за край стеллажа, впиваясь пальцами в корешки книг. Его биология, которую он так долго презирал и пытался подчинить дисциплине, предательски отозвалась на этот зов. Внизу живота завязался тугой, тянущий узел, а дыхание сперло, словно из комнаты выкачали весь кислород. — Эй, осторожнее! Чуть не сбил! — раздался звонкий, до боли знакомый голос, от которого у Регулуса внутри всё перевернулось. Джеймс Поттер. Он стоял всего в паре метров, небрежно прислонившись к полке, окруженный стопками книг по квиддичу и новейшим справочникам по боевой магии. Его волосы были в еще большем, катастрофическом беспорядке, чем обычно, круглые очки сползли на самый кончик носа, а на губах играла та самая дерзкая, самовлюбленная улыбка, которая всегда заставляла Сириуса смеяться, а Регулуса — тихо ненавидеть весь мир за его несправедливость. Поттер был Альфой. Но он не был похож на тех Альф, которых Регулус привык видеть в кругу своей семьи. Его отец, Орион, был холодным, подавляющим, его запах напоминал о склепах и застывшей магии. Джеймс же был подобен лесному костру: он грел, он светился, он занимал всё доступное пространство вокруг себя, просто фактом своего существования не оставляя места для темноты. Его аура была настолько мощной, что Регулусу на мгновение захотелось просто закрыть глаза и греться в этом свете, забыв о том, кто он и какая фамилия выжжена на его щите. — Блэк-младший? — голос Джеймса стал ниже, в нём появилось странное, глубокое вибрирующее напряжение, которого Регулус никогда раньше не слышал. Джеймс сделал шаг вперед, инстинктивно сокращая дистанцию, нарушая все правила приличия, принятые в их обществе. — Ты... ты как-то изменился, Редж. Сириус говорил, ты всё лето не выходишь из дома. Он думал, тебя заперли в подвале или вроде того. Регулус почувствовал, как паника ледяными пальцами сжимает его горло, мешая сделать вдох. Он видел, как расширились зрачки Поттера, превращая его карие глаза в два глубоких омута. Он чувствовал, как Альфа перед ним, ведомый инстинктами, бессознательно начинает заявлять права на пространство, заполняя лавку своим присутствием, вытесняя всех остальных. Регулус выпрямился, превозмогая дрожь в мышцах. Он призвал на помощь всю свою выдержку, всё ледяное, выкристаллизованное веками высокомерие предков, чьи надменные портреты сейчас словно смотрели на него из глубин памяти, требуя держать лицо. — Не твоего ума дело, Поттер, — процедил он сквозь зубы. Его собственный голос показался ему чужим — слишком ломким, слишком высоким, лишенным привычной твердости. — Передай моему брату, если он еще не окончательно забыл человеческую речь в компании своих новых друзей, что его комната теперь используется как склад для старых, ненужных вещей. Мне абсолютно всё равно, где он, с кем он и чем занимается. Это была самая большая и самая болезненная ложь в его жизни. Регулус помнил каждую букву, каждый наклон пера в тех немногих письмах, которые Сириус тайно присылал ему в первый месяц своего «изгнания». Он читал их по ночам, при свете слабой свечи, прежде чем Вальбурга окончательно перехватила почту и наложила на дом такие заклятия, что ни одна сова не могла пробиться сквозь них. Он знал, что Сириус счастлив. Он знал, что Сириус обрел ту семью, о которой они оба мечтали в детстве, шепчась под одеялом. И эта правда была для Регулуса смертельным приговором. Сириус нашел свет, а Регулус остался сторожить тьму. Джеймс нахмурился. Его не остановил холодный тон Блэка. Напротив, он сделал еще шаг, и теперь Регулус физически ощущал жар, исходящий от его тела. Это тепло манило, оно обещало защиту от того холода, который пропитал кости Регулуса на Гриммо. — Он переживает за тебя, Рег, — очень тихо сказал Джеймс. В его голосе не было привычного вызова, задиристости или желания уколоть посильнее. Было что-то другое... искреннее сочувствие? Или, что было для Регулуса еще более невыносимым, жалость? — Он места себе не находит. Каждую ночь на кухне у моих родителей он начинает разговор о тебе. Говорит, что ты остался там один с этими... — Джеймс запнулся, подбирая слова, явно щадя чувства собеседника, но его взгляд говорил за него. — И я сам вижу. Я вижу, что тебе там несладко. Ты выглядишь так, будто не спал вечность, и... ты весь дрожишь. Джеймс потянулся рукой, словно хотел просто по-дружески, по-альфьи коснуться его плеча, чтобы поддержать, чтобы передать хоть немного своего избыточного тепла. Регулус отшатнулся так резко, словно от удара молнии, едва не сбив пирамиду из книг по истории магии. — Не смей, — прошептал он, и в этом шепоте было столько отчаяния, что Джеймс замер на месте. — Не смей меня трогать, Поттер. Никогда. Запах Джеймса — этот проклятый, впитывающийся в саму душу кедр — проникал под кожу, просачивался в кровь, заставляя внутренности Регулуса предательски ныть от жажды близости. Его омега внутри него, та часть личности, которую он ежедневно пытался задушить, утопить в ледяной воде долга, сейчас тянулась к этому теплу, как умирающий от жажды к оазису. Это было унизительно. Это было смертельно опасно. Если он позволит себе проявить хоть каплю слабости здесь, в общественном месте, перед этим золотым мальчиком, он никогда не сможет снова собрать себя по кусочкам. — Уходи к нему, Поттер, — голос Регулуса сорвался на едва слышный хрип. — Убирайся в свой идеальный, солнечный мир, где всё просто, где границы четко проведены, где есть доблестные герои и злодеи. Оставь меня в покое. Оставь меня в моей тени. Он развернулся, едва не запутавшись в полах собственной мантии, и почти выбежал из лавки, бросив на прилавок горсть галлеонов за книги, которые даже не проверил. Он не оглядывался, но каждой клеточкой своей кожи, каждым нервным окончанием он чувствовал на своей спине взгляд Джеймса Поттера — тяжелый, глубоко озадаченный, лишенный насмешки и пугающе, невыносимо внимательный. Выскочив на Косой переулок, Регулус не замедлил шаг. Он почти бежал, лавируя между группами хохочущих студентов и степенных магов. Ему казалось, что запах кедра преследует его, что он запутался в его волосах, въелся в ткань его дорогой мантии. Он чувствовал себя оскверненным этим теплом. «Почему он смотрел так?» — билась в голове единственная мысль. — «Почему он не смеялся? Почему не отпустил свою обычную шуточку про „змеенышей“?» Для Регулуса было бы гораздо проще, если бы Джеймс Поттер вел себя как обычно — как заносчивый, самоуверенный Альфа, презирающий всех, кто не входит в его круг избранных. Но эта внезапная мягкость, эта вибрация заботы в голосе... она была страшнее любого проклятия. Она пробивала брешь в его броне, которую он выстраивал годами. Добравшись до ближайшего темного тупика, Регулус прислонился к холодной кирпичной стене и зажал рот рукой, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип. Он ненавидел Сириуса в этот момент. Ненавидел за то, что тот ушел и оставил его один на один с этим домом, с этой матерью и с этой новой, постыдной биологией. Но еще больше он ненавидел Джеймса Поттера за то, что тот ведет себя так, будто может спасти. Регулус достал из кармана заветный флакон. Руки дрожали так сильно, что пробка поддалась не сразу. Он выпил двойную дозу подавителя, морщась от горького, вяжущего вкуса, который напомнил ему о дисциплине и смерти. — Ты — Блэк, — прошептал он себе, глядя в пустоту переулка. — Ты — наследник. Ты — инструмент. И инструменты не чувствуют запаха. Он дождался, пока магия зелья приглушит его чувства, превращая мир обратно в серую, плоскую картинку. Только когда сердце перестало бешено колотиться о ребра, он решился выйти на свет, чтобы отправиться обратно в свой склеп на площади Гриммо, где его ждала тишина, ненависть и гобелен с обугленной дырой на месте брата. Но где-то глубоко внутри, под слоями льда и зелий, маленькая часть его — та самая омега, которую нельзя было убить — всё еще продолжала вдыхать призрачный аромат грозы и кедра. Джеймс Поттер стоял посреди «Флориш и Блоттс», игнорируя недовольное ворчание продавца, чью пирамиду книг чуть не снесли. Он всё еще чувствовал фантомное присутствие Регулуса — этот тонкий, изысканный аромат жасмина, пробивающийся сквозь тяжелую химию подавителей. — Джеймс? Ты чего застыл? — к нему подошел Сириус, держа в руках стопку наклеек для метел. — Нашел что-то интересное про тактику «Кэнонс»? Джеймс медленно обернулся к лучшему другу. Он хотел сказать: «Я видел твоего брата. Он омега, Сириус, и он умирает там, за закрытыми дверями твоего дома». Но слова застряли в горле. Он увидел в глазах Сириуса ту самую привычную, защитную маску безразличия, которую тот надевал каждый раз, когда речь заходила о семье. — Ничего, Бродяга, — тихо ответил Джеймс, поправляя очки. — Просто показалось, что я увидел привидение. Но внутри Джеймса что-то изменилось. Его внутренний Альфа, обычно спокойный и игривый, теперь глухо рычал, требуя вернуться, найти того бледного мальчика в черной мантии и увести его туда, где тепло. Где нет запаха полыни и старой меди. — Пошли отсюда, — сказал Джеймс, подталкивая Сириуса к выходу. — Здесь слишком душно. Он знал, что эта встреча не была последней. Теперь, когда он почувствовал этот запах, он не сможет его забыть. Регулус Блэк мог сколько угодно кутаться в свои тени, но Джеймс Поттер был тем, кто привык эти тени разгонять.Вернувшись на площадь Гриммо, Регулус не стал дожидаться распоряжений матери и не спустился к ужину. Он проскользнул мимо ворчащего портрета прапрабабки, миновал подставку для зонтов в виде ноги тролля и, взбежав по лестнице, заперся в своей комнате. Щелчок замка прозвучал как выстрел — окончательный и бесповоротный. Его трясло. Крупная, неуправляемая дрожь пробивала всё тело, от кончиков пальцев до коленей. Встреча в книжной лавке разрушила тот хрупкий барьер, который он выстраивал в течение нескольких недель. Первая течка, которую он так отчаянно пытался отсрочить литрами горьких подавителей, теперь стояла на пороге, и столкновение с таким мощным, первобытным Альфой, как Поттер, подействовало как катализатор. Магия Джеймса, его запах, его аура — всё это сорвало предохранители, ускоряя физиологические процессы. Регулус упал на кровать, даже не снимая мантии. Он свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку, словно пытаясь уменьшиться, стать невидимым, исчезнуть в складках тяжелого покрывала. В ушах, заглушая стук сердца, всё еще вибрировал голос Джеймса: «Он переживает за тебя, Рег… Он места себе не находит…» — Лжец, — прошептал Регулус в пустоту комнаты, но голос сорвался. Он уткнулся лицом в подушку, вдыхая знакомый аромат лаванды и старого дерева — запах своего одиночества. В этот момент он ненавидел Сириуса с такой силой, что это физически обжигало грудь. Ненавидел за то, что брат выбрал свободу, оставив его гнить в этой позолоченной клетке. Ненавидел за то, что Сириус теперь принадлежал другому миру, где люди смеются, где солнце греет, а не просто светит. И, что было гораздо страшнее, он ненавидел Джеймса Поттера. Ненавидел его за то, что тот был воплощением всего «правильного» и живого. Поттер не был просто человеком — он был солнцем, вокруг которого вращались планеты поменьше, и Регулус, будучи ледяным осколком на краю этой системы, чувствовал, как начинает таять от этого тепла. Больше всего на свете он ненавидел себя за ту постыдную, мимолетную секунду там, среди стеллажей «Флориш и Блоттс». За ту долю мгновения, когда Поттер протянул руку, и внутри Регулуса что-то позорно капитулировало. Ему отчаянно, до боли в зубах захотелось, чтобы Джеймс не убирал руку. Чтобы его пальцы сомкнулись на плече Регулуса, чтобы он просто схватил его, сорвал эту проклятую мантию с гербом Блэков и унес прочь. В Годрикову Впадину, в Хогвартс, в ад — куда угодно, лишь бы там не пахло смертью, полынью и пылью. Но Регулус Блэк был воспитан в традициях сурового реализма. Он знал: наследники, созданные из битого стекла и застывшей крови, не могут позволить себе роскошь быть спасенными. У них нет рыцарей в сияющих доспехах. Они могут только стараться не порезаться о собственные осколки, пока пытаются собрать из них подобие человеческого лица для родителей и общества. Он закрыл глаза, и в лихорадочной темноте перед ним снова встал образ Джеймса. Поттер пах летним дождем, кедром и какой-то невозможной надеждой. Надеждой, которой у Регулуса никогда не будет, потому что его судьба уже была начертана на пергаменте контрактов и в планах Темного Лорда. В ту ночь в доме Поттеров тоже не было покоя. Джеймс долго ворочался в своей просторной, светлой комнате. Окно было открыто настежь, впуская ночную прохладу и стрекот сверчков, но Джеймсу казалось, что в комнате невыносимо душно. Он смотрел в потолок, на котором плясали тени от деревьев, а в носу всё еще стоял тот самый запах. Тонкий, ломкий, пронзительно-чистый аромат зимнего жасмина и ледяной мяты. Это не был типичный запах омеги — в нем не было сладости или призывной мягкости. Это был запах замерзающего озера, запах боли, скрытой под толстой коркой льда. Этот запах не должен был принадлежать брату его лучшего друга. Он не должен был принадлежать тому, кого Джеймс привык считать «маленьким Пожирателем смерти в ожидании». — Что они с тобой делают, Рег? — негромко прошептал Джеймс в темноту. Его внутренний Альфа, обычно добродушный и азартный, сейчас пребывал в состоянии глухого, вибрирующего беспокойства. Сердце отозвалось странной, тянущей болью — это не было простое сочувствие. Это было нечто более глубокое и инстинктивное, что-то, что Джеймс, при всей своей эмоциональной открытости, пока не мог себе объяснить. Он вспомнил глаза Регулуса в лавке. В них не было высокомерия, которое юноша так старательно демонстрировал. В них был ужас — первобытный страх затравленного зверька, который знает, что капкан уже захлопнулся. Джеймс сел на кровати, запустив руки в и без того спутанные волосы. Сириус спал в соседней комнате, вероятно, видя сны о мотоциклах и побегах. Сириус был уверен, что его брат — копия их матери, холодная и расчетливая. Но Джеймс сегодня увидел правду. Он увидел сломленного ребенка, который пытается играть роль тирана, чтобы просто выжить. В ту ночь два юноши на разных концах страны не спали. Один сжимался от холода в самом центре тьмы, а другой впервые в жизни осознал, что свет не имеет смысла, если он не может осветить чьи-то чужие сумерки. Буря в Косом переулке закончилась, но её послевкусие обещало перерасти в нечто гораздо более разрушительное для обоих. На площади Гриммо Регулус наконец забылся тяжелым, болезненным сном. Ему снилось семейное древо. Он видел, как золотые нити гобелена оживают и превращаются в змей, которые оплетают его тело, стягивая ребра так сильно, что становится невозможно дышать. Он видел Сириуса — тот стоял по ту сторону стены огня и звал его, но голоса не было слышно. А потом огонь расступился, и сквозь пламя к нему пошел человек. От него пахло кедром и грозой. Регулус во сне потянулся к нему, надеясь на спасение, но стоило человеку коснуться его руки, как гобелен вспыхнул черным пламенем. Регулус проснулся в холодном поту. В комнате было темно и тихо, но запах кедра на мгновение показался ему абсолютно реальным. Он коснулся своей шеи, там, где пульсировала вена, и почувствовал, как кожа горит. — Поттер... — сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить. Он снова закрыл глаза, понимая, что эта встреча изменила всё. Теперь он знал, что существует другой запах, кроме полыни и пыли. И это знание стало его самым страшным проклятием.