Я сказал, что виноваты мы

«Я — Антон Шастун. Шастун Антон Андреевич. Я наконец-то решил что-то писать в дневник… и вот. Психолог, Ася, мне так сказала. Сначала меня уговаривала пойти к ней Алиса, потом подключился Йостейн. Я не хотел, правда, но не мог больше сопротивляться их спокойному, упрямому напору. Я пока не жалею, Ася правда хорошая. Но я всё равно не вижу в этом большого смысла, потому что со мной, в общем-то, всё в порядке. Главное, что она русская, потому что излагать такие вещи на английском, а уж тем более на норвежском, я бы точно не смог. Слова потеряли бы ползначения, а чувства все оттенки. Кстати, сейчас пошёл четвёртый год моего пребывания в Норвегии. Сначала думал, что улечу обратно в Воронеж, как только стукнет восемнадцать, но денег и возможности не было. Потом уже… просто не захотелось. Рад, что остался. Благодаря Алисе и Йостейну я понял, что можно жить, не задерживая дыхание каждую секунду. Что тишина бывает не предвестником беды, а просто тишиной. Йостейн… он был тем, кто не дал мне разбиться вдребезги. Не лечил, не жаловался на моё состояние, а просто взял и начал собирать по кускам, молча и настойчиво, как чинят ценную, но разбитую вещь. Без него я бы, наверное, так и остался тем испуганным мальчишкой в аэропорту» — я сделал свои первые записи в тёмно-синий матовый блокнот, от которого пахнет свежестью и деревом, и его страницы принимают чернила беззвучно, как вдруг в комнату постучали. — Да? — громко и чётко спросил я, отрываясь от строк. — Kjære*, это я, можно? — послышался знакомый, слегка хрипловатый голос бабушки. Я не успел ничего ответить. Алиса, словно зная, что запрета не последует, практически сразу открыла дверь и медленной, изящной походкой прошла внутрь. Лицо её было как обычно мягким и приветливым, родным, но глаза смотрели непривычно хмуро. Я молча наблюдал, ожидая, что она скажет. Она присела на край моей кровати, так бережно, словно боялась потревожить воздух, и аккуратным движением, почти ритуальным, поправила складку простыни. — Какие планы на уик-энд? — мягко спросила она, привычно стянув старческие губы, накрашенные ярко-розовой помадой, в узкую, знакомую трубочку. — Ну… с Йостейном схожу куда-нибудь, всё как обычно, — ответил я правдиво, но в голосе прозвучала неуверенность, будто я и сам в этом не был убеждён. — Нужна какая-то помощь в бутике? — Нет-нет, — она отмахнулась лёгким, слегка нелепым движением руки, словно отгоняя назойливую мошку. Пауза повисла плотно и зримо. — Я смотрела билеты в Воронеж тебе… Моя рука, лежавшая рядом с блокнотом, непроизвольно сжала его уголок так сильно, что бумага надломилась с тихим, но отчётливым хрустом. В глазах пробежал тихий, мгновенный ужас. Не мысль о том, что меня выгоняют, а первобытный, животный страх перед тем местом. Ясности происходящего не было вовсе. — Зачем? — отрывисто выдохнул я. — Могилы родителей, наверное, совсем заброшенно выглядят, — сказала Алиса с грустью в голосе, которая для постороннего могла бы показаться наигранной. Но я знал, что это её привычная, глубоко въевшаяся в интонации манера. — Надо навестить, прибраться. С друзьями старыми, может, увидишься. Она посмотрела на меня пристально и помолчала. Молчала так напряжённо и долго, что у меня начало сводить конечности. Увидев, что я сижу, будто обухом пришибленный, и не выпускаю из пальцев надорванный уголок несчастного блокнота, Алиса тихо вздохнула, поднялась и удалилась так же плавно и бесшумно, как и вошла. Мне легче было бы сейчас заговорить на чистейшем, выверенном норвежском, чем принять то, что она только что сказала. Я глубоко, с присвистом втянул воздух, взял пачку сигарет с прикроватной тумбочки и подошёл к окну. В глазах сразу помутнело — то ли от резкого движения, то ли от накатившей волны. Я отщёлкнул зажигалку. И в голове, послушные этому щелчку, начали всплывать воспоминания. Те, что я хранил так глубоко и тщательно, что сам уже почти поверил в их несуществование. Теперь же они рвались наружу, острые и живые. Я приоткрыл створку, сделал первую, горькую затяжку. Пальцы свободной руки невольно забарабанили по пластику подоконника, отдавая в костяшках яркий, сухой звон. Я не помню, как убили отца. Знаю, что он умер на моих руках, что ткань его куртки была тёплой и липкой. Но сам момент, звук, свет, последний взгляд — всё это стёрлось из памяти в первые же часы после того вечера. Специалисты в России, а теперь и Ася, говорят, что это защитная реакция психики. Некоторые, конечно, считали, что я вру, притворяюсь, чтобы скрыть что-то. Но большинство встало на мою сторону, и в досье написали сухим казённым языком: «диссоциативная амнезия». Мне от этого не было ни легче, ни тяжелее. Забыл — и ладно. Может, и правда не так уж важно, какие именно детали вели к концу? Судебные тяжбы, допросы, бесконечные повторения одного и того же — всё это тоже осело в памяти мутным, выцветшим пятном. Помню усталость, больше ничего. Помню, как дело тихо закрыли, и как неизбежность, как приговор, наступил приезд Алисы. Но одно из того ужасного месяца я помню с пугающей, фотографической чёткостью. Каждую деталь. Это — Арсений. Арсений Попов. Мужчина, который был для меня целым миром и самой болезненной раной одновременно. Первое предательство случилось ещё до самого страшного. Я помню холодный ужас и абсолютную пустоту, когда понял, что он может бросить меня в тот самый момент, когда мир рушился. Это ощущение, что его дела оказались важнее моей гибели, въелось в душу раньше всех остальных ран. Когда началась настоящая заваруха в виде полиции, следователей, приезда Алисы, я цеплялся за него с животной силой. Он был единственным, кто остался от прежней жизни. Я верил, что если он захочет, то спасёт, найдёт слова, выход. Как я писал ему отчаянные, панические сообщения, умолял о помощи. Как приходил к нему ночью, рыдал, падал на колени и держал мужчину за ногу, словно цепкий, жалкий щенок, и скулил одно и то же: «Не бросай меня. Ты же обещал. Мы же навсегда». Тогда Попов ответил мне «нет» дрожащим голосом. Не крикнул, не оттолкнул. Произнёс это слово тихим, сдавленным шёпотом, и в нём слышалась такая бездонная, беспомощная боль, что её почти можно было потрогать. Он говорил, что тут бессилен, что я многого не понимаю, что он не может ничего сделать, как бы ни хотел. Он извинялся. Не целовал, не обнимал, а просто просил прощения с такой нежностью и отчаянием, что от этого становилось только хуже. Возможно, он тогда даже сказал «люблю». Или это мой травмированный мозг, цепляясь за соломинку, позже подсунул мне эту сладкую ложь. Его слова не утешали. Я воспринял его отказ как второе, окончательное предательство. И, если честно, считаю так до сих пор. После моего отъезда в Осло мы ещё какое-то время переписывались. Коротко, осторожно. А потом контакт оборвался. Не ссорой, не скандалом, он просто угас, как тлеющий уголёк, на который перестали дуть. Да, я любил его. Любил до сумасшествия, до боли в рёбрах. Думал, что не переживу этого разрыва. Что лягу в ту же сырую, холодную землю, что приняла родителей. Но прошли годы. И я отпустил. Правда, честно отпустил. Отпустил настолько, что его образ затянулся туманом, а имя перестало отзываться едким спазмом где-то под сердцем. Как он живёт, чем дышит, с кем — меня это давно перестало волновать. Не думал, что придётся снова расковыривать это давно заросшее поле. Не думал, что простые слова бабушки заставят всё внутри скрутиться в тугой, болезненный узел, напоминая, что некоторые шрамы просто хорошо замаскированы, но не исчезли. С Димой я тоже давно не общался. Но без обид, без драмы. Жизнь просто развела нас в разные стороны. После моего переезда связь постепенно сошла на нет. Его нынешняя жизнь интересует меня даже больше, чем жизнь Арсения, ведь с Позовым осталось что-то светлое, простое. Но узнавать что-то я не собираюсь. Не моё больше. В дверь снова постучали. Сначала я подумал, что это вернулась Алиса, поэтому быстро затушил сигарету о край пепельницы на подоконнике и выдохнул последний дым в раскрытую створку. Но стук был иным, более тяжёлым, уверенным. И дверь не открылась сразу. — Да! — крикнул я, уже слыша знакомый скрип ручки за спиной, и повернулся лицом ко входу. В проёме стоял Йостейн. — Йостейн… — мои губы сами расплылись в лёгкую, непроизвольную улыбку, и я сделал несколько шагов навстречу. Облегчение, тёплое и мгновенное, промыло душу, как первая чашка крепкого кофе с утра. — Tosya, hello, — сказал он мягко, и в его низком голосе, как всегда, звучали нотки привычной, почти бытовой теплоты. — I was too bored to wait for tomorrow. От него пахло свежестью. Не парфюмом, а просто улицей, слегка морозным ветром с фьорда и чем-то ещё, неуловимо своим, «йостейновским». Он обнял меня крепко, по-хозяйски, так что я на миг полностью утонул в этом запахе и ощущении надёжности, прижавшись к его тёплой куртке всем телом. Затем он чуть отстранился, и я почувствовал на своих губах лёгкий, быстрый, почти ритуальный поцелуй — его обычное приветствие. — You're kind of tense. Shall we sit down? — спросил Йостейн, и в его серо-голубых глазах, обычно таких ясных и прямых, мелькнула знакомая суровость. Взгляд, который мог бы смутить или испугать кого угодно, но для меня он давно стал просто частью его лица, знаком сосредоточенности, а не гнева. Мы сели на кровать рядом. Я исподлобья, почти крадучись, посмотрел на него. Светлые, соломенного оттенка волосы чуть растрепались от ветра, падая на высокий лоб. Правильные черты лица: прямой нос, чётко очерченные скулы — были спокойны. Губы сомкнуты в ровную, привычную линию. В нём не было ничего показного или яркого, но его облик, его целостность и уверенность действовали на меня как якорь. Он был моей тихой гаванью после кораблекрушения, тем, кто не дал мне окончательно разбиться о камни собственного прошлого. Он был простым, прямым и понятным, как северный лес. И за это я цеплялся, как за спасение. — I'm fine, — сказал я сухо, отводя глаза. — How long have you been with Asya? — спросил Йостейн, и его голос прозвучал чуть хмурее, грубее. Во мне ёкнуло раздражение. — Two days ago. What's the difference? I told you it's okay, — в моём голосе против воли проскользнули нотки задетой, детской злости. Меня всегда до тошноты раздражали эти разговоры о психологе. Я переступил через себя, согласившись на эти сеансы ради них — ради Алисы и ради Йостейна. Думал, на этом всё и закончится, что они отстанут. Но нет, вопросы продолжались. Я что, похож на сумасшедшего? На слабака, который не может сам держать себя в руках? Это всегда задевало, потому что вся моя жизнь здесь была попыткой доказать обратное. В первую очередь самому себе. — Are you going to Voronezh? — резко, без прелюдий, спросил парень. Моя челюсть непроизвольно разжалась в немом удивлении. — Alice said so. Will you go? — продолжил он, и я не мог понять интонацию: в ней было что-то между вызовом и разочарованием. — I’ll probably have to, — пробормотрел я, чувствуя, как защищаюсь. — I’m not so selfish to forget about my parents. — Seriously? — Йостейн усмехнулся коротко, беззвучно. — This is selfishness towards oneself. Why remind yourself of all the pain? — он говорил не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель, обволакиваясь холодным, железным упрёком. — Do you want to get back into the shit I used to get you out of? Your parents didn't do much to get you to visit their graves from another country. Последняя фраза ударила под дых, грязно и неожиданно. Я слегка сжал пальцами ткань его джинсов у колена, ищу хоть какую-то точку опоры, и потупил взгляд. Я любил родителей. Но, наверное, Йостейн прав… Он был почти всегда прав в главном. Он взял меня, полуразрушенного, незнакомого парня с разбитой жизнью, и методично, шаг за шагом, помог собрать обратно. Научил дышать ровно, спать без кошмаров, просто жить, а не выживать. Он был моей картой и компасом в этом новом, странном мире. У меня не было права сомневаться в его словах, это чувствовалось почти на физическом уровне. Но в груди, предательски и глупо, что-то болезненно сжалось. Если я послушаюсь его, что я скажу Алисе? «Извини, мне плевать на мёртвых родителей, я их почти забыл»? Я снова поднял на него взгляд, жалкий, виноватый, умоляющий о понимании, и убрал руку с его ноги. — If I leave, it won't be for long. Maybe even without overnight. I need it, Jostein… — каждое слово давалось с трудом, губы Йостейна сжались в тонкую, неодобрительную ниточку. — Why don't you come with me? По комнате разлился его смех. Короткий, сухой, без единой нотки веселья. Смех человека, который услышал наивную, почти оскорбительную глупость. — Oh no. There's no way I'm going to that dump, — он встал, и его фигура внезапно показалась выше и холоднее. Моя рука инстинктивно потянулась к нему, чтобы удержать, но замерла в воздухе и бессильно опустилась. — I'm sorry, Anton. I have to go, — он бросил беглый взгляд на тонкие, строгие часы на запястье, — business. Я поднялся следом и автоматически прильнул к нему для прощального объятия, ища хоть крупицу прежнего тепла. Йостейн обнял меня в ответ, но это было быстро, формально. Без того всепоглощающего чувства безопасности, что было всего пятнадцать минут назад. — If you make the right decision and decide to meet again, write. Он вышел, не оглядываясь, мягко прикрыв за собой дверь. Я остался стоять посреди комнаты, успев лишь прошептать в пустоту тихое, беспомощное «bye». Звук шагов затих внизу, затем хлопнула входная дверь. Я медленно вернулся к окну. На подоконнике лежал надломленный блокнот, рядом пепельница с окурком, от которого ещё тянулась тончайшая струйка дыма. Я потянулся было за новой сигаретой, но рука повисла в воздухе. Вместо этого я схватил блокнот, и мои пальцы, будто сами собой, начали сдирать с него матовую синюю обложку. Клочки бумаги падали на пол, бесшумные и жалкие. Потом я остановился, глядя на искалеченную вещь. Внутри всё было сжато в один сплошной, тугой ком. Между ребёр, в животе, в горле. Как будто я проглотил тот самый узел из прошлого, и теперь он разбух и не давал дышать. Я подошёл к зеркалу. В отражении смотрел на меня парень с бледным лицом и слишком яркими глазами. Парень, который уже три года как сбежал. И которому только что предложили добровольно вернуться в самый центр своего кошмара. И который теперь даже не знал, чего боялся больше — этой поездки, или того ледяного взгляда Йостейна, если он на неё всё-таки решится.