Самый теплый, нежный, горький

      С момента нашей последней встречи прошел год, век, а может быть, целая вечность.       Удивительно, но не остановилась планета. Циклоны беспокоят верхушки небоскребов и цунами сметают песчаные берега в свои дикие объятия, но ни один катаклизм так не прервал жизни человеческой цивилизации.       Так почему встреча с тобой оставила во мне пещеру, тонущую в непроглядной тьме, затягивающую в себя все живое в радиусе вселенной?       Я поправляю манжеты и собственные кисти кажутся мне пугающе тонкими. Симметрично выступающие косточки на правой и левой руках выпирают слишком уж сильно. Я смотрю на тыльную сторону правой ладони и мне кажется, что под кожей каменный бугорок. Либо я похудел и теперь познаю собственную анатомию, либо костная болезнь решила взять свое начало с самого дорогого, что у меня когда-либо было — с рук. Эти руки кормили жирных овальных голубей, чьи головы смешно дергались в такт размашистым птичьим шагам; Эти руки отсчитывали сдачу красивой девчонке, забежавшей в табачку за сигаретами; Эти руки разглаживали свежую, хрустящую простыню на кровати, после того как незащищенные пальцы заталкивали ее края под матрас и бились о жесткую раму. Я думал тогда, как приятно будет спать на свежем белье в усердно проветренной зимним ливерпульским воздухом комнате. Я думал, как мучение каждого пальца окупится. Тогда я о себе думал и даже хотел делать приятно. Эти руки умели делать приятно себе, не прибегая к посторонним предметам.

Но на коже, в порах, в складках, остался осадок чужой. Пыльный немного от старости, хрустящий.

      И мне тяжело ими касаться себя.       Эти ладони касались твоего тела. Тела всякого касались.       Укрытого строгим костюмом и больничной пижамой;       Распаренного в горячей ванне и обмороженного в дожде и ветру;       Напряженного после ссоры с родителями и расслабленного после десятичасового сна.       Но оно было твоим.       В твоих незамысловатых коротких фразах улавливался шлейф дешевой травы. Это «би-би-си» ли снимали документалку о вреде курения? Ты что-то там говорил про «тэ-гэ-ка» и о его количестве, измеряемом в величинах, которые мне трудно воспринимать. Я кивал и вдыхал вторичный дым.       А ты болтал, и с каждым словом я чувствовал, как мы отдалились от Бога.       Оба.       В моей голове тонны невысказанного оседает на дно черепной коробки. На вкус оно как кислый кофейный осадок. Чтобы такой получить, надо постараться: найти самый дешевый зерновой кофе, перемолотить, но не в крошку, сварить, вскипятить, переварить и вылить, не процеживая. По возможности в самую уродливую кружку по типу тех, что продают в фотоателье. Попроси распечатать на ней свою рожу и выпей из нее ту бурду, что получится. Таким на вкус будет содержимое моих мыслей.       Мечта графомана, заявка на писательский конкурс, кружка с остывшим переваревом.       Пальцы стучат по клавиатуре, набирая текст. Иногда я опускаю на руки свой взгляд и вижу, как по коже растягиваются мраморные сине-розовые полосы холода. Костяшки краснеют и фаланги стянуты кожей плотно.       Выйди на связь. Один звонок —       импульс,             сигнал,                   я отвечу.       Я стал проще к звонкам относиться. Я отвечаю сразу.       Я даже немного — самую малость — рад, когда мне звонят.       Я жду имени твоего на темно-синем фоне. Сочетание белых букв. Я жду твоего ожидания по ту сторону, оно меня по своему будоражит.       Я оттяну всего пять секунд, чтобы ты успел сделать медленный вдох на четыре счета,       а выдох —       со мной. И я почему-то глупо улыбаюсь сейчас.       Кажется, что с момента нашей последней встречи прошла вечность. Может — век.       А может всего лишь год.       Под нос я мурлычу ту самую песню Джо Дассена, что ты напевал. Четыре строчки песни среди целого текста длиннющей болтовни под гитарный перебор.       Перебор. Остановка. Хватит.       Сжимаю руками твою спину, касаясь ребер. Пальцами выстукиваю по костям ритм. На азбуке морзе выстукиваю строчки твоей любимой песни на ломанном, непонятном мне языке.       Когда я на нем говорю мне правда кажется, что у меня выворачивается наизнанку горло и отваливается язык. Специфика артикуляции. Специфика плохо развитой дикции. Я никогда не умел говорить четко даже на родном языке.       Но я тебе настучу — руки пока мне подчинены. Расшифруй.       Распознай.       И пойми. Но не заставляй меня говорить, или, упаси Боже, петь.       Твой язык мне не выучить.       На нем мне никогда не заговорить.

Но на нем я полюбил. Тебя.