Самый теплый, нежный, горький

      В комнате жужжит тишина. В комнате душно. Окна открыты и воздух обволакивает просторную коробку, обклеенную полосатыми обоями, но тугая духота все равно застилает глаза.       Сдавливает горло. Совсем как его руки. Мысленно в голове — пустота. Но эта коробка полна звуков бессловесных, песен без слов.       Это голос внутренний. Тот, который не понимают ученые. Тот, за наличие которого в чужой голове я не вправе ручаться.       Возможно, их в моей голове целых два. Один вопрос задает, второй — тут же отвечает.       Может, первый это мой, а второй…       Запутанный, витиеватый диалог, ритмически четкий, выверенный, разлинованный поровну тактовыми чертами. В голове игра красок, ложащихся безобразными пятнами. Сопоставление тембров. Тонкое отзывается на плотное, прозрачное на густое, и так до конца толкового словаря.       За окном подозрительно тихо. Не слышны крики приезжих рабочих, у которых ночью жизнь только начинается. Эта жизнь тоже рождается с криком. Запускается пинком равного мяча, нацеленного неосознанно в окно зажиточного дома.       Я жду чего-то.       Ты приходишь ко мне во снах и в них мы — близкие люди.              Руки белые скользят по грифу, а после — по моей коже. Подушечки пальцев, сухие от здешней погоды, снимают с меня кожу.       Снять одежду — пустяк. Попробуй оголить душу.       Мы сидели…

сидели…

      Не помню уже точно, где. Ноги мои под скамьей скрещены, руки в карманах, в зубах косяк. Всему свое место.       Я тебе говорил об Экзюпери.       На моей голове была непривычно короткая стрижка.       Насадки перепутал ты.       Ну и ладно.       Миллиметром короче… На порыв ветра в секунду холоднее. Задувает под воротник и мне неуютно как-то. Меня обдувает и мне кажется, что мы на краю обрыва. Ноги поджаты не потому что деть некуда, все проще гораздо: под ногами развернулась бездна. Белое облако закрывает ее заботливо своей густотой, но я все равно боюсь опустить в нее свои окаменевшие при виде тебя ноги. Что ты со мной делаешь?       В горле неприятная, горькая пленка обволакивает нежные стенки. Хочется выплюнуть или, в конце-концов, проглотить. И я глотаю натужно, перед этим несколько раз неудачно захлебываясь воздухом, когда пытаюсь взять его в запас в свои черные от промышленного смога легкие. Момент облегчения короткий. Довольно быстро я понимаю, что зубастая, колючая боль никуда не делась.       Ты стоял, убрав руки в карманы под стать мне. В твоем ехидном лице я находил сходства со многими знаменитостями. Я отмечал глубоко посаженные глаза, я мечтал коснуться густых черных бровей, хотел окунуть руку в копну черных, невероятно густых волос.       Во мне просыпалась нежность, но и ревность дремать не могла.       Ты приходишь ко мне во снах редко.       Ты включаешь мне пятнадцатиминутные треки группы, у которой пять тысяч слушателей в месяц на самой популярной в мире стриминговой платформе. Ты заливаешь мне про свое несчастное детство, втыкая одновременно мне в уши наушники с шумоподавлением, затыкая самого себя. Твой рассказ про занятия на скрипке глохнет в фальшивом пении девушки с очевидными речевыми дефектами.       Это все происходит в моей кровати, пока мы сутуло сидим друг напротив друга. Картинка, на удивление, фотографично статичная, но мысли ложатся друг на друга пластами, темы наслаиваются, смешиваются во что-то бурое, в серое, в малиновое, в крапинку, как твоя бледная аристократическая кожа в позорную веснушку рябит перед моими глазами и голос твой ломанный, сиплый в ушах скрипит.       От эха, которое бьется мне в голову, мне страшно.       Мне кажется, еще немного — и я забуду имя твое.       Я не помню твоего лица. Я лишь помню, на кого ты похож.       Я не помню твоего голоса. Твоего смеха.       Я восстанавливаю твой портрет, включаю твою любимую музыку, но меня передергивает от самого первого аккорда. Я вспоминаю твое лицо —       оно блядски похоже на то, что пялилось на меня в глубокой ночи, сидя на стуле напротив. Я доедал остывший резиновый картофель без соуса. Ты сидел напротив.       Смотрел.       И я тогда ещё не догадывался.       Черты теряют резкость, фокус смещается. Поздняя ночная синева забирает с собой не только твое тело, она съедает твое лицо. Твои глаза.       Какого цвета они были? Не помню.       Я боялся тебя, боялся каждого твоего вдоха. Каждый раз боялся, когда ты затаскивал меня в безлюдный переулок, перешагивая через камень в проходе, в который люди точно не ходили. Ты останавливался у жёлтой, потрескавшейся стены, зажимал сумку между ног и курил. А я ждал. Чего-то.       Смотрел тебе в ноги, где в трещинах асфальта пробивалась зеленая жизнь.       Я боялся, когда ты шутил свои пошлые шутки.       Я боялся, когда ты ремень поправлял на брюках, стоя у светофора около пешеходном переходе, и шутил:       “Да ладно, здесь не буду”.       И подмигивал.       Я смеялся. Хохотал.       Мне было блядски страшно.       И, наверное, я был тысячу раз слеп, раз позволил тебе коснуться меня.       Даже коленом под столом.       Но, боже мой, я никогда не чувствовал себя более живым, чем тогда.       Больно не было. Было странно. Как это часто бывает.       Как это часто бывает.       Хоть ты и был в моей жизни один лишь раз.