Самый теплый, нежный, горький

      Закатное солнце бросает на подушку ярким алым пятном свой луч, окрашивает комнату в мягкий пурпур, заставляя летающие в воздухе пылинки вращаться в завораживающем медленном круговороте. На бледных щеках растекается мягкий свет, разукрашивая кожу. Длинные ресницы отбрасывают едва заметную тень на веки, подрагивают, когда судорожный вдох ударяется о ребра. Рвано остриженные черные волосы безобразно раскиданы по наволочке и спутались в колтуны. На них не осталось юношеского блеска. Поблекшие слишком быстро, выцветшая смоль обрамляла мертвенно белое лицо, на котором каждая родинка была знакома Римусу.       Это далекое, неощутимое воспоминание. Колдографии это изобретение, опередившие маглов на шаг вперед, но по прежнему не идеальное. Иногда. Часто. Часто Римус мечтает, чтобы картинка на картоне не просто шевелилась. Он истошно желает, чтобы она материализовалась в воздухе, как патронус. Можно даже блеклой фигурой. Можно, чтобы глубокая, хрустальная синева глаз выцветала. Можно, чтобы волосы не лоснились остаточным блеском. Можно, чтобы кожа была полупрозрачной, чтобы тело, словно призрачная оболочка, пропускало через себя свет.       Но только чтобы не пропускало мимо, сквозь себя его прикосновения. Так хотелось касаться. Так хотелось дотронуться.       Это было желание.       Болезненная необходимость.       Тщедушны попытки глубокого вдоха, когда он лежит, изможденный, словно высеченный из мрамора, но побитый, покрытый увечьями от руки благонравной судьбы.       «То, что нас не убивает — делает сильнее».       Все, что не убивало Сириуса, убивало Римуса.       Сквозь закрытые веки. С задержанным внутри дыханием. С сжатыми в кулаки руками.       Пока он бросается в огонь, не боясь, что пламенные языки заставят кожу слезть с тела, не боясь, что его обугленный труп даже, наверное, и найти не смогут. И гроб будет пуст. Если, конечно, найдется время для похорон.       Но во время войны, несмотря на катастрофическую нехватку материальных и человеческих ресурсов, несмотря на дефицит солнечных и тихих, молчаливых дней, всегда находилось время на похороны.       Римус видел, как опускают в землю гробы. На это тоже тратилось время. Много времени. Эти минуты, тихие, скудные по своей природе, растягивались в часы. Хотя никто долго не стоял у могил.       Он жмурится, отгоняя мрачные мысли от себя. Хочется скулить и плакать от отчаяния, обволакивающего тело. Оно горчит и щиплет кожу, заставляет сжиматься все тело изнутри, выворачивает медленно, почти невесомыми касаниями потягивает, натягивает кожу на скелете, и давит. Душит.       Судьба развела их.       Это не назвать любовью. Это даже не обозовать банальной привязанностью. Кого-то связывают тонкие нити, трескающиеся от постоянного натяжения и опасливо звенящие, когда обладатели концов отходили друг от друга слишком далеко. Так было у его родителей. Кого-то связывают канаты — плотные, жесткие, твердые, но уверенные. За канат и ухватиться, и пройтись по нему, если уметь балансировать. Так жили Лили с Джеймсом.       У Римуса с Сириусом было ни то, ни это.       Ни рыба и ни мясо.       И даже не золотая середина.       А просто воздух. Густой, наполненный молчанием и непринятием. Наэлектризованный нервными подрагиваниями рук Сириуса.       Хотелось бы, чтобы все было… не так. Не так прямо. Не так откровенно.       Хотелось, чтобы было проще. Без обязательств и разговоров после.       Без последствий. Хотя бы на один вечер.       Но Сириус спит непробудным сном. Если провести пальцами по щеке, то он, наверное, сразу же проснется, сорвется, схватившись за палочку. Вместо заклинания он ткнет ей прямо в чужой глаз. Это смешно. Даже весело.       Потому что Римус, чьи пальцы едва подрагивают, когда оказываются в миллиметре от теплой кожи, нащупывают жизнь под ней, чувствуют и касаются, а Сириус — спит. Как под снотворным.       И сейчас — время тоже останавливается, хотя никто и не умирал.