Самый теплый, нежный, горький

      — Открой рот.       Римус все еще посапывает. У него даже глаза закрыты. Рыжеватые реснички неуверенно подрагивают, но веки никак не разомкнутся. Сириус каким-то экстрасенсорным чувством догадывается, знает, что Римус уже не спит. Ну что за ересь — чтобы он спал до двенадцати дня!       — Отвали, Сириус, — бормочет Римус. Сириус удивляется, как он делает это, почти что не размыкая своих чудных, тонких губ, ровность которых чуть правее от центра нарушена тонким розоватым шрамом.       Сириус хмыкает, отклоняется, но не уходит. Падает рядом, приземляясь с грохотом на матрас. Пружины под поясницей скрипят, кости ноют, жалуясь на резкие движения, но он научен игнорировать сигналы своего тела с малолетства. Его собственная рука дразняще всплывает над его же собственным лицом, он дразняще медленно опускает наливную клубнику себе в приоткрытый рот — кисло-сладкий, сочный сок струится внутрь. Только тоненькая розовая струйка стекает на подбородок, новая капля сока провоцирует новое движение по холодной бледной коже — тоненькая клубничная река, повинуясь законам гравитации, течет по подбородку, по челюсти к белоснежной подушке.       Римус не мог не почувствовать. Бывали дни, когда его чутье обострялось до предела. Все слышалось — от шуршания таракана в соседней квартире на лестничном пролете до машинного гудка на другом конце улицы — и даже больше.       Но только не просьбы Сириуса.       Они не вызывали у раздраженных нервов глубокого переживания. Только иногда поверхностное любование, скорее от скуки, чем от необходимости прервать, успокоить, усадить на стул и как малолетнее дитя наказать, что шуметь в такой-то час не положено.       А Римус снова Сириусу снится. В далеком сне, где места все — незнакомы, но, по иронии, из-за его присутствия там, кажутся совершенно приемлемыми для истязавшегося непривычным разума. И Римус сам на себя там был не похож. Только уши, может быть, были его, и то, чуть торчавшие, как у зверька, были почему-то гротескно увеличены в том сне. Волосы — темнее, а завиток кудрей — плотнее. В том сне Сириус рукой проводил по лохматой шевелюре, по затылку, улыбался, смеялся пока обнимал… И плотность чужого тела под его руками была такой настоящей, что Сириус почти что поверил. Поверил в то, как отлученный от него многолетней разлукой человек, без стеснения бросился к нему в объятия.       И Сириус рассказывал, как сильно скучает.       Как сильно несчастен.       «Я так рад, что ты приехал», — верещал Сириус, — «Обещаю, когда я стану свободнее — я приеду к тебе».       И просыпается.       Зная, что свобода эта — где-то в десяти годах от него впереди. Только если фортуна не сжалится, не примет его одержимости и не сократит срок в два раза.       А Сириус думал еще — прекратить ли все это. Но каждый раз понимал — не раньше, чем он увидит своего Римуса.       У него была точка.       Попытка в восемнадцать.       План — на двадцать. Потом почему-то смирение.       Точка в двадцать один год.       И проверка каждый ноябрь — сколько еще выдержит.       Культовые «двадцать семь» — еще можно успеть.       Всегда успеет, пока навязчивый фоновый шум в голове трет уши. Пока руки намыливают тарелку, пока зубная щетка рвет десны, пока кофе в турке медленно поднимается пенкой к узкому горлышку.       Но не раньше встречи с Римусом этот шум победит. Все-таки, лотерейный билет, купленный при рождении, еще хочется испытать — мало ли, выпадет победная комбинация. Ему не нужен главный приз с гладкой влюбленностью, сладостными поцелуями, всегда удачным сексом, какой-то там свадьбой, семейным очагом и смертью в один день.       Достаточно хотя бы просто дня.       День — посмотреть в глаза.       Попробовать коснуться и, возможно, если обстоятельствам будет угодно — обнять.       И если нет — тогда можно и чемодан сомнительным содержимым для гиперопекающей судьбы паковать.