Горький шоколад, сладкая месть

Что такое семья? Это дом, где тебя всегда ждут. Где принимают таким, какой ты есть. Там не заслуживают любовь — не доказывают, за что тебя можно любить. Не боятся остаться без внимания или без куска хлеба. Там тепло, спокойно и уютно. Я бы отдала всё, до последней капли крови, каждый вздох, лишь бы родители были живы. Здесь, где я сейчас нахожусь, нет заботы. Есть только холодный расчет, обязанности и выживание. Здесь растут озлобленные, голодные до ласки дети, которых когда-то сдали государству, как ненужный багаж. У них оскаленные взгляды и клыки, готовые впиться в глотку. Каждый борется за частичку собственности, за признание себя как личности. Здание пахнет сыростью, дешевой тушеной капустой и разъедающей глаза хлоркой. Стены здания обшарпаны, выкрашены в безрадостный голубой цвет. Трещины в штукатурке кое-как прикрыты репродукциями пейзажей, которые никто не разглядывает. В линолеуме дыры от проделок детей. Наверное, это здание не ремонтировалось со дня постройки. Жадности директору Гайгеру не занимать. Алчный человек сгребает деньги, экономит на детском доме, зато покупает себе дорогие вещи. Дорогие часы, импортные костюмы, новая машина… Его спонсоры, конечно, могли бы задать вопросы, но у Гайгера есть свой благотворительный фонд, блестящие адвокаты и безупречная репутация мецената. На деле же его бизнес построен на мошенничестве и липовых отчетах. Но кому верят больше: грязным сиротам или уважающему себя мужчине в дорогом костюме? В одной комнате десять коек. Моя кровать стояла в самом конце комнаты, у окна. Детские комнаты — как больничные палаты. Белое постельное бельё, пружинистые скрипучие кровати, тумбочка, того и гляди развалится. И спасибо за ключ от личной тумбочки — они довольно вместительные. Что касается одежды: у кого-то она общая, а кому-то повезло — своя собственная. Мы были стаей одиноких, свирепых волчат, запертых в клетке. Приходилось не жить, а выживать. Меня пытались удочерить один раз, но безуспешно. Я не оправдала ожиданий. Я не стала послушной куклой. А потом был инцидент с духовкой… Ну, скажем так, мой эксперимент с безе пошел не по плану. Взрыв был эффектным, кухня оказалась залита тестом и карамелью, а дорогой ремонт пришлось компенсировать приемным родителям. Сумма вышла кругленькой. Они вернули меня обратно через неделю. Я не расстраивалась. Абсолютно нет. Мне уже почти восемнадцать. Через три дня — совершеннолетие, и я уйду из этого дурдома. День выдался типичным: серым, скудным на события. Я сидела на подоконнике и крутила в руках кольцо на серебряной цепочке — оно висело у меня на шее. Необычной формы камни, как хрустальные слёзы. Всё, что осталось от родителей. Они погибли, когда мне было шесть. Я плохо их помню, но кое-какие воспоминания остались. Мы жили в частном доме с большой верандой, где собиралась вся семья. Папа в военной форме, сидящий в кресле-качалке, закуривал трубку и читал газету. А какие мама пекла торты! Она и меня учила готовить с трёх лет. Смеялась, когда я пачкала мукой нос, и говорила, что любовь передается через руки. Наверное, страсть к готовке досталась мне от матери. Из воспоминаний меня вырвал голос сзади, вязкий и насмешливый: — Эй, ведьмина дочка, че зыришь в окно? Ждёшь, что тебя заберёт принц на белом коне? Я обернулась. Высокий худощавый парень и его свита. Взгляд из-под лобья — до мурашек. Вечно грязные треники и толстовка пропахли потом и железом. Дрейк — главный хулиган, авторитет и любимец воспитательницы миссис Крукс. — Завали, — прорычала я, слезая с подоконника. Хотела пройти мимо, но он преградил путь. — А то что? — Он перехватил меня за руку. — Нажалуешься директору? Или победишь меня своим колдовством? Его марионетки заржали. Я почувствовала, как внутри закипает ярость, развернулась и врезала парню. Звук вышел хлестким, эхо разнеслось по коридору. Дрейк замер, медленно проводя языком по внутренней стороне щеки. Его глаза потемнели. — Ну всё, ты допрыгалась, идиотка, - прорычал он. Прежде чем я успела отшатнуться, его пальцы впились мне в волосы. Рывок — и меня потащило по коридору. Парни рядом ухмылялись, скалили жёлтые от курева зубы. Сердце колотилось, кровь закипала от злобы — а может, и от страха. Тело затряслось от адреналина. Меня швырнули в угол, возле кабинки туалета. Плечо болезненно ударилось о холодную плитку. — Сейчас мы сделаем из тебя не только повариху, но и дегустатора. Мопс, ты где там? Неси «десерт»! Из тени вышел его приятель, низкорослый парень с приплюснутым носом, за что и получил кличку. В руках он держал сверток, завернутый в грязную газету. От свертка исходил тошнотворный запах. «Дерьмо», — пронеслось в голове. — Сделай сначала из себя человека! Я начала вставать, но Дрейк вцепился липкой ладонью мне в плечи, усадив обратно. Я пошарила в кармане — перцового баллончика нет. «Чёрт, как не вовремя». Мопс уже приближался, гнусно хихикая. Я зажмурилась, готовясь к худшему, и уже открыла рот, чтобы закричать, как вдруг дверь туалета с грохотом распахнулась. — Что здесь происходит?! Прозвучал писклявый голос миссис Крукс. Воспитательница стояла в дверях, скрестив руки на груди. Ее лицо выражало крайнее неудовольствие, но не столько из-за жестокости парней, сколько из-за нарушения тишины в «ее» часы. Парни мгновенно отступили. Дрейк выпустил мои волосы, демонстративно отряхнул ладони и широко, фальшиво улыбнулся. — Да так, миссис Крукс. Просто играли. Лисса поскользнулась. Воспитательница окинула нас презрительным взглядом. — В свои комнаты. Немедленно. Дрейк, зайди ко мне после ужина. Шайка растворилась в коридоре. Перед уходом Дрейк обернулся и тихо, так, чтобы слышала только я, прошипел: — Ещё увидимся, Уголёк. Я осталась одна. Медленно поднялась, отряхивая лонгслив и джинсы от пыли. Колени дрожали, но я заставила себя выпрямить спину. В коридоре уже никого не было. Навстречу мне шла девушка с яркой рыжей копной волос. Веста. Она широко улыбалась, и эта улыбка казалась чужеродной в этих мрачных стенах. — Лисса! — она подбежала ближе, но тут же остановилась, заметив мой растрепанный вид и синяк на запястье. Улыбка сползла с ее лица. — Опять Дрейк? Я ему устрою! Я сейчас пойду к директору… — Всё в порядке, Вест. Ты когда успела приехать? — Да вот за документами, что я тут жила… Слушай, а ты точно в порядке? Веста — самый удивительный и добрый человек. Мы сдружились с моего первого дня здесь. Мне было шесть, ей — семь. Я сидела в углу столовой и плакала, отказываясь от еды. «А ты чего плачешь? — спросила тогда девочка. Мои глаза щипало от слёз. — Хочешь конфету? Это самая вкусная конфета в мире! Мне её дал добрый волшебник, он сюда приходил. Он и тебе даст! Завтра! Да-да, целый мешок!» Я улыбнулась. Девочка пыталась меня развеселить, защищала и была верным другом. С тех пор мы дружили не разлей вода. Пока её не удочерила одна семья. Я не хотела её отпускать, но желала счастья. И вот уже пять лет мне приходится выживать одной. Но она часто навещает меня — теперь приносит не только конфеты, но и шоколад для моих десертов. Благо мы учились в одной школе и классе. Кулинария интересовала нас обеих, поэтому в детстве мы заключили договор: вместе поступить в кулинарный вуз. Один из них — Le Cordon Bleu. Я не была отличницей, но и неучем — тоже. — Как я жду твой день рождения! — затараторила Веста. — Отпразднуем в лучшем ресторане, мои родители оплатят! — Можно просто посидеть в уютном кафе… — Никаких отнекиваний! Для моей лучшей подруги — всё в лучшем виде! Мы крепко обнялись. В этом объятии было столько тепла, что на секунду мне показалось, будто стены детского дома исчезли. — До встречи через три дня, — шепнула она мне в ухо. Веста юркнула в кабинет директора, а я побрела в комнату. Дети галдели, бегали, играли. Я села на кровать, надела наушники, включила любимый плейлист и закрыла глаза. Шум мира стих, осталась только музыка и мысль о свободе, которая была уже так близко.