Тепло на груди

      Город за окном спал тяжелым, нервным сном. Эндрю Джозеф Миньярд стоял у панорамного окна своей квартиры и смотрел на редкие огни машин, проползающих по мокрому после вечернего дождя асфальту. В руке он держал остывший черный кофе без сахара, без молока, без единой примеси, которая могла бы смягчить его вкус.       Квартира была маленькой, функциональной, как хирургический инструмент. Минимализм, серые тона, ни одной лишней вещи. Ни книг на полках, все они были внизу, в кафе, ни фотографий, ни намека на чье-то присутствие, кроме его собственного. Ванная, спальня с широкой кроватью, которую он делил только с бессонницей и кошмарами, и кухня, объединенная с гостиной. Идеальная клетка для одинокого волка.       Внизу, под его ногами, тихо дышала «Черная кошка» - его кофейня с библиотекой. Он открыл ее через полгода после выпуска из университета. Идея пришла внезапно: если ему всё равно некуда тратить деньги, почему бы не создать место, где можно молчать легально?       «Черная кошка» стала убежищем для интровертов, студентов и тех, кто устал от громкой музыки и фальшивых улыбок. Эндрю работал за барной стойкой сам, варил кофе по утрам и терпеть не мог, когда посетители пытались завести с ним светскую беседу. Табличка «Разговаривать с бариста только по делу» висела на самом видном месте.       Он жил один. И его это устраивало.       В клуб «Райские Сумерки» он ездил раз в две-три недели. Ничего личного. Механическое удовлетворение потребностей, которые Эндрю предпочитал не анализировать слишком глубоко. Выбирал высоких, молчаливых или, наоборот, слишком болтливых - неважно. Лица стирались из памяти на следующее утро. Любовного интереса не было и не предвиделось. Как говорил сам Эндрю в редкие минуты откровенности перед зеркалом: «Ты не заслуживаешь ничего, кроме правды. А правда в том, что никому не нужен тот, кто не умеет чувствовать».       Сегодняшний вечер был свободен от клубов. Он вернулся из небольшого круглосуточного магазина на углу, куда ходил за сигаретами и минералкой. Погода портилась, ветер гнал рваные тучи, обещая новый ливень. Эндрю задержался на крыльце, закуривая, и уже собирался подняться к себе, когда что-то заставило его повернуть голову влево.       Там, под старой чугунной скамьей, у самой лужи, лежал комок рыжей шерсти.       Он был маленьким. Слишком маленьким для того, чтобы быть собакой. Слишком неподвижным для того, чтобы быть живым. Эндрю равнодушно выдохнул дым. Не его дело. Не его проблема. Уличные коты обычное дело для этого района. К тому же, он не любил кошек. Они были своенравными, непредсказуемыми, слишком напоминали его самого в чем-то.       Он уже сделал шаг к двери, когда животное пошевелилось. Подняло голову.       И Эндрю замер.       Из-под клочковатой, свалявшейся шерсти на него смотрели глаза. Не желтые, не зеленые, как у большинства бродячих котов. Голубые. Яркие, почти прозрачные, словно кусочек летнего неба, случайно упавший в эту грязь. В них было столько боли и одновременно столько отчаянного, злого желания выжить, что Эндрю на мгновение забыл, как дышать.       Кот не мяукал. Не просил о помощи. Только смотрел, молча и тяжело, и мелко дрожал всем телом. На боку шерсть темнела от крови. Одно ухо было разорвано аккуратно, словно ножницами. Передняя лапа лежала под неестественным углом.       Эндрю выругался про себя. Или вслух, он не запомнил.       Он опустился на корточки, не делая резких движений. Протянул руку, но кот тут же попытался отползти, зашипел тихо, скорее выдохнул, чем зашипел. Язык не слушался, сил почти не осталось. Страх в голубых глазах стал глубже.       — Я не трону, — сказал Эндрю. Голос был ровным, как всегда. — Но если ты будешь дергаться, я уйду.       Кот не понял слов. Но интонацию уловил. Замер, продолжая дрожать.       Эндрю осмотрел его. Рана на боку была глубокой: ножевая, определил он на глаз. Лапа сломана, открытый перелом, кость выпирает. Кровь уже почти не текла, либо потерял слишком много, либо начал замерзать. Температура опускалась, и мокрая шерсть не спасала.       — Идиот, — спокойно сказал Эндрю коту. — Ты должен быть уже мертв.       Кот моргнул. И потерял сознание.       Рыжий комок обмяк, голова упала на лапы. Грудная клетка едва заметно вздымалась. Секунды были на исходе.       Эндрю выбросил сигарету. Аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, подхватил кота. Тот был легче, чем казался, кожа да кости. Кровь промочила рукав его черной толстовки.       «Почему ты это делаешь?» — спросил внутренний голос. Эндрю не ответил. Он просто развернулся, быстро поднялся в квартиру, положил кота на чистое полотенце на кухонном столе и достал аптечку.       Но когда он увидел рану вблизи, понял: сам он не справится.       Помимо ножевого пореза и перелома, рядом с лопаткой была маленькая, почти аккуратная дырочка. Пулевое отверстие. Кто-то стрелял в этого кота. И стрелял с близкого расстояния.       Эндрю на секунду прикрыл глаза. Мысли в голове складывались в неприятную картину. Животное не просто попало под машину и не дралось с собакой. Его мучили. Целенаправленно. С какой целью - неважно.       — Вставай, — сказал он коту. Тот не реагировал. — Не умирать на моем столе.       Он схватил ключи от машины, накинул куртку прямо поверх окровавленной толстовки и, бережно прижимая к груди сверток с рыжим котом, выбежал на улицу.

***

      Ветеринарная клиника «Скорый зверь» работала круглосуточно, но в два часа ночи здесь было тихо. Дежурный врач, уставшая женщина с седыми прядями в русых волосах, сначала хотела отказать: «Мы не принимаем уличных животных без хозяина». Но Эндрю положил на стойку рецепции кредитную карту с неограниченным лимитом и произнес три слова:       — Спасите. Любой ценой.       Доктор глянула на его лицо, на кровь на одежде, на неподвижного кота, и почему-то не стала спорить.       Дальше был калейдоскоп из ламп, запаха антисептика и быстрых шагов. Кота забрали из рук, положили на носилки, куда-то повезли. Эндрю остался в пустой зоне ожидания, сел на жесткий пластиковый стул и уставился в одну точку.       Прошло два часа.       Выходила медсестра, что-то спрашивала про прививки и возраст - Эндрю пожимал плечами. Выходил хирург, устало сообщил, что пуля задела легкое, операция сложная, но животное сильное.       — Необычный кот, — добавил врач, снимая перчатки. — У него метаболизм… странный. Будто он не простой. И глаза - я таких у кошек не видел. Человеческие почти.       Эндрю ничего не ответил. Он просто ждал.       Под утро, когда небо за окнами клиники начало сереть, операция закончилась. Кот выжил. Сломанную лапу собрали по кусочкам, пулю извлекли, ухо зашили. Врачи сказали, что первые сутки критичные, но он боец.       Эндрю заплатил. Не глядя на сумму.       Когда его пустили в послеоперационную палату, кот лежал на боку, укрытый стерильной простынкой. Весь перемотанный бинтами, с капельницей в тонкой лапе. Глаза были закрыты, дыхание слабое, но ровное.       Рыжая шерсть на боках свалялась и местами была выбрита. Ухо с торчащими швами выглядело жутковато.       Эндрю сел на стул рядом. Долго смотрел на кота. Потом медленно протянул руку и кончиками пальцев, очень легко, провел по спинке, между лопаток, где не было ран.       Кот не проснулся. Но дыхание стало чуть глубже.       — Ты дурак, — сказал ему Эндрю. — Таких, как мы, не спасают. Мы умираем в канавах, и всем плевать.       Он замолчал. В клинике было тепло, пахло лекарствами и тишиной.       — Я тоже дурак.

***

      Три дня кот провел в стационаре. Эндрю приезжал каждый вечер после закрытия «Черной кошки». Садился рядом и молчал. Иногда читал вслух отрывки из книг, которые брал с собой. Ницше, Кафка, пара статей по психиатрии. Кот спал. Или делал вид, что спит.       На четвертый день врачи сказали, что его можно забирать домой. Нужны покой, антибиотики, перевязки и регулярное кормление.       — У вас есть опыт с травмированными животными? — спросила медсестра.       — У меня есть опыт с травмированными существами, — ответил Эндрю.       Дома он соорудил для кота лежанку в углу кухни подальше от сквозняков, поближе к батарее. Поставил миски с водой и специальным кормом (дорогим, гипоаллергенным). Кот, когда Эндрю вынул его из переноски, огляделся мутным голубым взглядом, попытался встать и сразу упал.       — Лежи, — скомандовал Эндрю. — У тебя лапа в гипсе. И пуля в легком была. Не геройствуй.       Кот посмотрел на него. Взгляд был… странным. Слишком осмысленным для зверя. Словно он понимал каждое слово и одновременно не верил, что ему помогают просто так.       Эндрю присел рядом. Снова протянул руку, и на этот раз кот не зашипел. Позволил коснуться своей головы. Кончики ушей были теплыми.       — Добро пожаловать в мою могилу, — сказал Эндрю. — Здесь не кормят людей, но кошек возможно. Посмотрим.       Он назвал его Рыжик. Других имен не требовалось.       Той ночью Эндрю проснулся от тихого звука, что-то вроде всхлипа. Выглянул в кухню. Кот не спал. Он сидел, насколько это было возможно с загипсованной лапой, и смотрел в окно на городские огни. И в его глазах, в этом не кошачьем, слишком человеческом взгляде, была такая тоска, что Эндрю захотелось закурить прямо в квартире.       Он не стал задавать вопросов. Просто налил себе кофе, сел рядом и молчал вместе с котом до самого рассвета.       Внутри теплилось что-то, чему Эндрю не знал названия. И это пугало его больше, чем любая пуля.       А в голове у рыжего кота, который на самом деле был Натаниэлем Веснински, оборотнем без стаи и без надежды, билась одна мысль, простая и дикая: «Он меня не знает. Но спас, а не убил. Пока. Но почему он не убил?»       Он не знал ответа. Как и Эндрю.

***

      Через неделю после того, как кот поселился в квартире над кофейней, Эндрю разговаривал по телефону с братом. Аарон был краток, как всегда.       — Ты завел кота? — в голосе хирурга-ординатора звучало плохо скрытое изумление.       — Он завел меня, — ответил Эндрю. — Попал под раздачу.       — Ты лечишь бродячего кота? Ты? Которому плевать до всего живого?       — Люди меняются, Аарон.       — Не ты.       На этой ноте они обычно прощались. Но перед тем, как повесить трубку, Аарон все же добавил:       — Никки передает привет. У них с Эриком всё хорошо. Говорит, ты мог бы приехать в гости.       — Мог бы. Но не приеду.       — Знаю.       Связь оборвалась. Эндрю убрал телефон и посмотрел на кота. Тот спал, свернувшись калачиком на его черной толстовке, которую стащил, пока Эндрю был в душе. Гипс на лапе был исцарапан, кот пытался его сгрызть, но быстро понял, что это бесполезно.       «Умный, — подумал Эндрю. — Слишком умный».       В тот же день он позвонил Рене. Просто так, без повода. Она рассказывала о своей благотворительной миссии в Африке весело, но с той спокойной грустью, которая появилась у нее после университета. Дэн и Мэтт, по словам Рене, жили в Нью-Йорке душа в душу. Кевин подписал контракт с профессиональной командой по экси «Короли Лос-Анджелеса» или что-то вроде. Элисон запустила новую линию одежды - авангард, черный шифон и серебро.       — А ты, Эндрю? — спросила Рене. — У тебя кто-то появился?       — Кот, — ответил он. — Рыжий идиот с перебитой лапой.       Рене рассмеялась. Но смех был добрым.       — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет тебя ждать, Эндрю.       — Я никого не заслуживаю. Это разные вещи.       Они попрощались. Эндрю выключил свет в кухне, оставив только ночник, который купил специально для кота. Рыжик уже не дрожал во сне. Он дышал ровно, и швы заживали подозрительно быстро - врачи в клинике разводили руками, говорили о «феномене регенерации».       Эндрю не придал этому значения.       Он лег в кровать, уставился в потолок и подумал: «Если этот кот был человеком в прошлой жизни, я не хочу знать. Если он то, о чем я догадываюсь, я не хочу верить».       Но в углу кухни, где в темноте светились два голубых огонька, кто-то очень хотел, чтобы Эндрю поверил.       Чтобы рассказать ему все.