Дьявол носит Prada, а я – толстовку

Через месяц они полетели на Неделю моды в Париж. Антон уже немного разбирался в тканях, но всё равно чувствовал себя чужим. Он бегал за Арсением по показам, переводил его резкие замечания, спасал макеты от пролитого кофе. В Париже они впервые остались вдвоём после показа Balenciaga. Маленький бар, дождь за окном, виски и усталость после сумасшедшего дня. Арсений был в чёрном кашемировом свитере и выглядел уставшим. Антон — всё в той же худи, но уже в нормальных кроссовках. — Ты изменился, — заметил Арсений. — Просто перестал надевать красные лампасы на работу. — Не только. Ты начал замечать. Антон усмехнулся: — А ты в третий раз за вечер смотришь на меня не как на полного идиота. Это прогресс? Арсений помолчал, потом сказал тихо: — Я развожусь. Жена больше не выдерживает, что я живу только работой. одной работой, а я устал притворяться, что мне не похуй на всё остальное. Антон молча курил. — А тебе не похуй? — спросил он наконец. Арсений повернулся. Взгляд был тяжёлый и очень честный. — Сейчас — нет. Они поцеловались в тёмном переулке, а потом поехали в отель. Они уже в номере отеля, Арсений толкнул Антона спиной к стене, жадно впиваясь в его губы. Поцелуй был уже не тем осторожным и пробным, что в переулке, — теперь он был глубокий, голодный, с привкусом виски и сигарет. Антон ответил тем же: запустил пальцы в идеально уложенные волосы Арсения, слегка дёрнул, заставляя того тихо выругаться ему в рот. — Блять, Шастун… — выдохнул Арсений, стягивая с Антона худи через голову. — Ты меня весь вечер доводил. — А ты меня — уже месяц, — огрызнулся Антон и рванул пуговицы на рубашке Попова. Несколько из них отлетели и тихо брякнули по паркету. Арсений целовал его шею, кусал ключицу, спускался ниже, проводя языком по коже, пока Антон шипел и вжимался в него бёдрами. Когда Арсений опустился на колени прямо у стены, Антон едва не застонал от одного вида этой картины: главный редактор, всегда такой безупречный и холодный, сейчас стоял перед ним на коленях и смотрел вверх с тёмным, почти злым желанием. Арсений взял его член в рот медленно. Антон выругался, запрокинул голову и вцепился пальцами в его волосы. Каждый толчок языка, каждое движение губ заставляли его ноги дрожать. Он смотрел вниз и не мог отвести взгляд: мокрые губы, прикрытые глаза, длинные ресницы. — Сень… хватит, — хрипло выдохнул Антон через пару минут. — Я хочу тебя. Сейчас. Арсений поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Они быстро добрались до кровати. Одежда осталась валяться по всей комнате. Антон толкнул Арсения на спину и оседлал его, наклоняясь для нового поцелуя. Их тела прижимались плотно, горячие, напряжённые, скользкие от пота. — У тебя есть… — начал Антон. — В сумке, — коротко ответил Арсений, протягивая руку к прикроватной тумбочке. Лубрикант и презерватив нашлись быстро. Антон сам надел его на Арсения, медленно, глядя тому прямо в глаза. Потом выдавил лубрикант на пальцы и начал растягивать себя, не отводя взгляда. Арсений смотрел на это с таким голодом, что у Антона мурашки бежали по спине. — Иди сюда, — низко прорычал Арсений и потянул его за бёдра. Антон опустился на него медленно, сантиметр за сантиметром, выдыхая сквозь зубы. Когда он полностью сел, оба на секунду замерли. Арсений сжал пальцы на его бёдрах. — Двигайся. Антон начал двигаться. Сначала медленно, привыкая, потом всё быстрее, жёстче. Арсений толкался навстречу, одной рукой держа его за бедро, другой —обхватывая его член и двигая в такт. Они не играли в «Кто сверху, а кто снизу?». Они просто брали друг друга. — Смотри на меня, — выдохнул Арсений, когда темп стал совсем бешеным. Антон посмотрел. Глаза в глаза. Арсений первым кончил, выгнувшись и тихо, но очень грязно выругавшись. Антон последовал за ним через несколько секунд, выплёскиваясь на его живот и грудь с длинным, дрожащим стоном. Они замерли, тяжело дыша. Антон опустился вниз, прижимаясь лбом к плечу Арсения. Тот обнял его одной рукой, второй медленно гладил по спине. — Это было… — начал Антон и замолчал, потому что слов не хватало. — Да, — тихо ответил Арсений, целуя его в висок. — Это было слишком ахуенно.