World of Glass and Smoke

Рассвет застал бункер в привычном ритме пробуждения. Гул вентиляции, который никогда не замолкал, работал фоном для десятков других звуков — шагов по бетонному полу, лязга металлической посуды в столовой, приглушенных голосов, которые переговаривались в коридорах. Чонгук стоял у шлюзовой камеры, проверяя снаряжение. Бронежилет сидел на плечах привычной тяжестью, автомат был заряжен и проверен трижды, нож в ножнах на поясе наточен до опасной остроты. Он не любил выходить на поверхность без подготовки, и сегодня — особенно. — Группа готова, — Хосок подошел сзади, и его голос был ровным, деловым. На нем была та же форма, что и на всех, но почему-то именно на Хосоке она выглядела менее мрачно. Может быть, из-за его плеч — широких, развернутых, или из-за того, как он держался — легко, почти танцующе, даже когда на нем была двадцать килограммов снаряжения. — Состав, — Чонгук даже не обернулся, продолжая проверять магазины. — Я, Юнги, Намджун, Чонгук. Плюс трое из второго отделения — Ли Донхён, Пак Джинхо и Чхве Сунхо. — Хосок замолчал на секунду, потом добавил: — Намджун уже у машин. Не спал всю ночь. — Знаю. — Ты бы поговорил с ним. — Не о чем говорить, — Чонгук застегнул последний карман на бронежилете и наконец повернулся. — Он знает, что мы идем туда. Знает, что шансов мало. Говорить об этом — только бередить рану. Хосок посмотрел на него внимательно, и в его глазах-полумесяцах, обычно искрящихся жизнью, сейчас была серьезность, которая редко появлялась на его лице. — Ты когда-нибудь думал о том, что чувствует человек, который теряет брата? Чонгук замер. Вопрос прозвучал не как упрек, но что-то в нем кольнуло — может быть, вина, которую он не позволял себе чувствовать. — Я думаю о том, как его найти, — ответил он. — Или хотя бы узнать, что с ним случилось. Это все, что я могу сделать. — Этого достаточно, — Хосок кивнул. — Пойдем. Они вышли к машинам. В подземном гараже, который раньше служил для хранения военной техники, стояли два бронированных внедорожника, которые удалось найти на одной из вылазок. Чонгук не любил использовать машины в городе — шум привлекал зараженных, а маневренность оставляла желать лучшего, но до северного района было больше десяти километров. Пешком они потратили бы полдня только на дорогу. Намджун стоял у первой машины, прислонившись плечом к бронированной двери. Он был в полной выкладке, автомат висел на ремне, но руки были пусты. Чонгук заметил, что он сжимает и разжимает пальцы — жест, который он знал за Намджуном с армейских времен. Так он делал, когда нервничал, но старался этого не показывать. — Спишь на ходу? — спросил Чонгук, подходя. Намджун поднял голову. Под его глазами залегли глубокие тени, лицо было бледным, осунувшимся. За пять месяцев он похудел, хотя в бункере еды хватало — просто перестал есть, когда понял, что поисковые группы не могут пробиться в северный район. Слишком много зараженных, слишком разрушенные улицы, слишком опасно. — Не спал, — признался Намджун. Его голос был хриплым, будто он всю ночь молчал или, наоборот, кричал. — Смотрел на карту. Думал. — О чем? — О том, что мы найдем там. — Намджун посмотрел Чонгуку прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего у Чонгука сжалось сердце. — Готов ли я к тому, что его там не будет? Чонгук хотел сказать «да». Хотел сказать то, что должен говорить командир — твердо, уверенно, не оставляя места сомнениям. Но слова застряли в горле. — Мы сделаем все, что сможем, — сказал он вместо этого. Намджун усмехнулся — горько, безрадостно. — Все, что сможем, — повторил он. — Я это говорил себе каждую ночь. Каждую ночь на протяжении пяти месяцев. Он замолчал, и в тишине гаража, где гудели двигатели и переговаривались солдаты, его голос прозвучал слишком громко, слишком уязвимо. — Знаешь, что я видел, когда закрывал глаза? — спросил Намджун. — Я видел его лицо. То, каким оно было в последний раз, когда мы говорили по телефону. Он смеялся, Чонгук. Он смеялся, и говорил про какой-то город из стекла, который рисовал. Говорил, что он прозрачный, и если дунуть — исчезнет. — Голос Намджуна дрогнул. — А теперь я боюсь, что он исчез. И я даже не успел сказать ему, что… Он не договорил. За спиной Чонгука послышались шаги — Хосок и Юнги подошли к машинам. Юнги, как всегда, был бесшумен. Его узкие глаза скользнули по Намджуну, по его лицу, по дрожащим рукам, и он, не говоря ни слова, подошел и положил руку ему на плечо. Просто положил — тяжело, уверенно. Жест, который говорил больше, чем любые слова. — Поехали, — сказал Чонгук, отворачиваясь. Он не мог смотреть на Намджуна. Не сейчас. Не когда внутри него самого поднималось что-то, чему он не давал названия. *** Дорога до города заняла сорок минут. Внедорожники ехали на хорошей скорости, объезжая брошенные машины и завалы, которые за пять месяцев не убрал никто. Мир за окнами был серым, безжизненным — поля, поросшие сорняками, сгоревшие фермы, пустые заправки с разбитыми стеклами. Чонгук сидел в первой машине, рядом с водителем. Намджун был сзади, рядом с Хосоком. Юнги и трое бойцов — во второй машине. Рация шипела, иногда выдавая помехи, но связь держалась. — Въезжаем в город через пять минут, — голос водителя, молодого альфы по имени Пак Джинхо, был напряженным. Он уже бывал на вылазках, но каждый раз, когда машина въезжала в городские кварталы, напряжение росло. — Снизить скорость, — приказал Чонгук. — Держать дистанцию. Город встретил их тишиной. Не той тишиной, которая бывает ранним утром, когда город еще спит. Другой — тяжелой, давящей, пропитанной запахом гари и разложения. Улицы были пусты, если не считать брошенных машин, которые стояли в хаотичном порядке — кто-то пытался уехать, кто-то — въехать, кто-то просто бросил и побежал. На тротуарах валялся мусор, перевернутые урны, детские игрушки, разорванные пакеты. Окна домов зияли черными провалами, некоторые были заколочены досками, некоторые — разбиты. Чонгук смотрел на этот пейзаж и чувствовал, как внутри закипает знакомая, холодная ярость. Он видел это каждый раз, когда выходил на поверхность, и каждый раз не мог привыкнуть. Не мог принять, что мир, который он знал, превратился в это. — Командир, — голос Юнги из рации. — Слева, на перекрестке. Движение. Чонгук посмотрел туда. На перекрестке, у светофора, который мигал желтым немигающим светом, стояли трое. Они не двигались — просто стояли, повернув головы в сторону машин, как подсолнухи, тянущиеся к солнцу. Их лица были серыми, глаза — бельмастыми, одежда — грязной, рваной. — Зараженные, — сказал Хосок сзади. — Небольшая группа. — Объезжаем, — приказал Чонгук. — Не останавливаться. Джинхо аккуратно объехал перекресток, держась подальше от зараженных. Те проводили машины взглядами, но не двинулись с места. Чонгук выдохнул. Иногда они были опасны. Иногда — нет. Он так и не понял, от чего это зависело. — Северный район через три квартала, — сказал Намджун. Его голос был ровным, но Чонгук видел в зеркале заднего вида, как его пальцы сжимают автомат. — Жилой комплекс «Академия». Дом 17, корпус 2, седьмой этаж, квартира 47. Он выучил этот адрес наизусть. Чонгук знал — Намджун повторял его каждую ночь, как молитву. Машины свернули на широкий проспект, который вел к жилым кварталам. Здесь разрушений было меньше — дома стояли целыми, только окна разбиты, да балконы кое-где обвалились. Но зараженных стало больше. Они бродили по двору, стояли в подъездах, сидели на скамейках в неестественных позах. — Остановиться здесь, — скомандовал Чонгук, когда машины въехали во двор семнадцатого дома. — Дальше пешком. Слишком много шума. Они вышли из машин, держа оружие наготове. Двор был пуст — зараженные, которых они видели по дороге, остались за спиной. Но Чонгук знал, что это ничего не значит. Они могли появиться в любую минуту. — Юнги, обеспечь прикрытие с крыши. Хосок — с Намджуном идете в подъезд. Я замыкаю. Юнги кивнул и двинулся к пожарной лестнице, бесшумный, как тень. Его винтовка была за спиной, но через секунду он уже исчез в проеме между этажами. Чонгук знал — через пару минут он будет на крыше, и оттуда сможет контролировать весь двор. Они вошли в подъезд. Там пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковато-тошнотворным — запахом, который Чонгук научился узнавать за эти месяцы. Запахом смерти. Стены были исписаны — чьи-то имена, даты, короткие фразы вроде «нас здесь не было» или «прости». На полу — следы крови, давно высохшие, превратившиеся в бурые пятна. Намджун шел впереди, поднимаясь по лестнице. Его шаги были тяжелыми, но уверенными. Он не смотрел по сторонам — только вперед, на ступени, которые вели его к брату. — Седьмой этаж, — сказал Хосок, когда они поднялись. — Намджун, какой номер? — Сорок семь, — ответил Намджун. Голос его дрогнул, и Чонгук увидел, как его плечи напряглись. Они двинулись по коридору. Двери квартир были открыты — некоторые выбиты, некоторые приоткрыты, некоторые сорваны с петель. Изнутри тянуло тем же сладковатым запахом, и Чонгук не хотел знать, что там, за порогами. — Сорок пятый, сорок шестой… — считал про себя Намджун. — Сорок седьмой. Он остановился. Дверь была открыта. Не выбита, не сломана — просто открыта, как будто кто-то вышел и не захлопнул за собой. Внутри было темно, только из окна, выходящего во двор, пробивался тусклый свет, освещая пыль, которая висела в воздухе густыми клубами. — Он не закрыл дверь, — прошептал Намджун. — Он бы никогда не оставил дверь открытой. — Мог уйти в спешке, — сказал Хосок, но в его голосе не было уверенности. — Он бы закрыл, — повторил Намджун. — Он всегда проверял замки. Всегда. С детства боялся, что кто-то войдет ночью. Чонгук подошел ближе, заглянул внутрь. Прихожая была маленькой, заставленной обувью и зонтами, которые так и остались стоять в углу. На вешалке висела куртка — легкая, демисезонная, совсем не подходящая для того, чтобы выходить в ней в мир, где даже летом холодно от страха. На полу — пыль. Толстый слой пыли, которая не знала уборки уже много месяцев. — Заходим, — скомандовал Чонгук. — Осторожно. Проверить каждую комнату. Они вошли. Прихожая вела в небольшую гостиную, совмещенную с кухней. Стол, стулья, холодильник, плита — все на своих местах, покрытое слоем пыли. На столе стояла чашка с давно высохшими остатками чая, рядом — тарелка с заплесневевшим печеньем. Чонгук представил, как кто-то сидел здесь, пил чай, ждал… И не дождался. — Здесь никого, — сказал Хосок, проверив кухню и ванную. — Пусто. — Спальня, — сказал Намджун. Он стоял перед закрытой дверью в конце коридора. Его рука была на ручке, но он не открывал. — Намджун, — тихо сказал Чонгук. — Открывай. Намджун нажал на ручку, и дверь со скрипом отворилась. *** Первое, что ударило в нос — запах. Он был другим. Не тем сладковатым запахом разложения, который Чонгук научился узнавать за эти месяцы. Этот был тяжелым, металлическим, въевшимся в стены, в пол, в воздух. Запах крови. Много крови. Старой, давно высохшей, но не исчезнувшей. Второе, что увидел Чонгук — кровать. Она была смята, одеяло сбито в ком, простыни — в бурых пятнах, которые расползались по ткани неправильными, пугающими узорами. Пятна были везде — на подушке, на одеяле, на стене у изголовья. Они были старыми, въевшимися в материю, превратившимися из алых в коричневые, почти черные. Но больше всего крови было на полу. Там, у кровати, на полу, расползалось большое, темное пятно. Оно начиналось у ножки кровати и тянулось к двери, как будто кто-то, истекая кровью, пытался ползти. А потом — следы. Не от ног — от коленей, от рук, кровавые отпечатки ладоней, которые вели к выходу из комнаты. — Боже… — выдохнул Хосок. Чонгук не мог отвести взгляд от пола. От этих пятен. От этого количества крови. Он видел много смертей за последние месяцы, но здесь… здесь было что-то другое. Не то, как умирают от укуса. Не то, как умирают в бою. Здесь была другая смерть — тихая, одинокая, отчаянная. — Техён, — прошептал Намджун. Он стоял на пороге, не двигаясь, и смотрел на кровать. На пятна. На кровь. Его лицо было белым, как бумага, глаза — огромными, неестественно яркими на бледном лице. — Это не он, — сказал Чонгук, но голос его прозвучал неуверенно. — Это мог быть кто-то другой. — Кто? — Намджун повернулся к нему, и в его глазах была такая пустота, что у Чонгука сжалось сердце. — Кто еще мог здесь быть, Чонгук? Это его комната. Его кровать. Его кровь. — Мы не знаем, чья это кровь, — Чонгук старался говорить твердо. — Могли быть зараженные. Он мог уйти. — Зараженные не оставляют следов ладоней, — тихо сказал Хосок, который стоял на коленях у пятна, рассматривая его. — Они не ползут. Они падают и встают. А здесь… здесь кто-то полз. Кто-то живой. Кто-то, кто терял кровь, но пытался уйти. Намджун вздрогнул, как от удара. Он медленно, очень медленно, опустился на колени, прямо на это пятно, на эту старую, въевшуюся в пол кровь, и провел пальцами по бурым разводам. — Он был здесь, — прошептал Намджун. — Он был здесь один. Он… — голос его сорвался, и он не договорил. Чонгук стоял сзади и не знал, что делать. Он хотел подойти, положить руку на плечо, сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Он видел кровь. Видел эти пятна. И понимал, что Намджун прав — это была не кровь зараженного. Это была кровь человека, который истекал, умирал, но все еще пытался ползти к выходу. — Осмотрите комнату, — приказал он, отворачиваясь. — Найдите все, что может сказать, куда он пошел. Хосок кивнул и начал обходить комнату. Чонгук остался стоять у порога, глядя на Намджуна, который так и сидел на коленях в луже высохшей крови, не двигаясь, не говоря ни слова. — Командир, — голос Хосока был странным. — Подойди сюда. Чонгук обернулся. Хосок стоял у мольберта, который был установлен у окна. На нем, прикрытый пыльной тканью, стоял холст. — Что там? — спросил Чонгук. — Посмотри. Хосок сдернул ткань. Чонгук никогда не разбирался в искусстве. Для него картины были чем-то далеким, непонятным, из другого мира — мира, в котором у людей было время и душевные силы, чтобы создавать красоту. Но то, что он увидел сейчас, заставило его замереть. На холсте был город. Не настоящий — выдуманный, невозможный, но живой. Он был соткан из стекла и дыма — прозрачный, хрупкий, почти невесомый. Небо над ним было глубоким, темно-синим, почти черным, и в этом небе горели звезды — не обычные, а какие-то особенные, словно нарисованные кончиком тончайшей кисти, каждая со своим светом. Улицы города были пусты, но в окнах домов горел свет — теплый, золотистый, обещающий уют и безопасность. Чонгук смотрел на эту картину и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он не умел описывать искусство, не знал правильных слов, но он чувствовал — этот город был не просто нарисован. Он был создан кем-то, кто верил, что где-то есть место, где можно жить, а не просто выживать. Кем-то, кто видел свет даже в самой глубокой тьме. — Он говорил мне про этот город, — сказал Намджун за спиной. Чонгук обернулся. Намджун поднялся с колен и стоял теперь рядом, глядя на картину. Его лицо было мокрым от слез, но голос звучал ровно, почти спокойно. — В тот вечер, перед тем как… — он замолчал, сглотнул. — Он сказал, что рисует город из стекла и дыма. Прозрачный. Хрупкий. Сказал, что если дунуть — он исчезнет. — Намджун протянул руку, коснулся края холста кончиками пальцев, как будто боялся повредить. — Я думал, он говорит о картине. А теперь понимаю — он говорил о себе. Чонгук не нашелся, что ответить. Он отошел от мольберта и начал осматривать комнату. В углу стоял еще один холст, прикрытый тканью. Чонгук сдернул ее — и замер. На нем была луна. Не та, что светит каждую ночь, а какая-то другая — огромная, серебряная, отражающаяся в черной воде. Отражение было нечетким, расплывчатым, как будто кто-то бросил камень в спокойную гладь, и луна рассыпалась на тысячи осколков. Чонгук смотрел на эту картину, и ему казалось, что он слышит плеск воды, чувствует холод ночного ветра. — Вот это, — Хосок подошел к стене, где были приколоты рисунки. Их было много — десятки, может быть, сотни. Листы бумаги, вырванные из альбомов, куски картона, оберточная бумага — все было исписано, нарисовано, заполнено образами, которые, казалось, жили своей жизнью. Чонгук подошел ближе. Здесь были портреты. На одном — Намджун, смеющийся, с запрокинутой головой, его глубокий голос, казалось, можно было услышать, глядя на этот рисунок. На другом — пожилая женщина с добрыми глазами, морщинками в уголках губ, в волосах — седые пряди. Мать, понял Чонгук. Это была их мать. На третьем — мужчина с широкими плечами и спокойным взглядом, отец, который, должно быть, редко улыбался, но смотрел на детей с такой любовью, что ее невозможно было не заметить. Были и другие рисунки. Кот, свернувшийся клубком на подоконнике. Букет полевых цветов в глиняном кувшине. Дети, играющие в парке. Старуха, кормящая голубей на скамейке. Все то, чего больше не было в этом мире. Все то, что этот художник с зелеными глазами сохранил на бумаге, чтобы не забыть. — Он был талантлив, — тихо сказал Хосок. В его голосе было уважение. — Очень талантлив. — Он был гением, — ответил Намджун. — Я всегда говорил ему это. А он смеялся, говорил, что я предвзят, потому что я его брат. — Намджун провел пальцами по рисунку матери. — Но я не был предвзят. Я просто видел. Так же, как он видел этот мир — красивым, даже когда он был уродливым. Чонгук отвернулся. Ему стало трудно дышать. В этой комнате, пропитанной запахом старой крови и пыли, среди этих рисунков, которые были такими живыми, такими настоящими, он чувствовал себя чужим. Как будто он вторгся в чужой мир, в чужую душу, и не имел на это права. — Командир, — голос Юнги из рации заставил его вздрогнуть. — На крыше чисто. Двор тоже. Но долго здесь не задерживайтесь. В соседних домах движение. — Понял, — ответил Чонгук. — Заканчиваем. Он прошел к окну, выглянул во двор. Там было пусто, но в окнах соседнего дома он заметил движение — тени, которые двигались слишком быстро, слишком резко, чтобы быть людьми. — Хосок, — позвал он. — Заканчивай. Уходим через пять минут. — Есть, — Хосок продолжал осматривать комнату, заглядывая в ящики, под кровать, в шкаф. — Намджун, — Чонгук повернулся к другу. — Нам нужно идти. Намджун не ответил. Он стоял у стены, где висели семейные фотографии в рамках, и смотрел на одну из них. Чонгук подошел ближе. На фото было четверо. Мать — женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой, ее рука лежала на плече маленького мальчика с темными вьющимися волосами и огромными глазами, в которых уже тогда, в детстве, светилось что-то необычное. Отец — высокий, серьезный мужчина, стоял рядом с молодым парнем, который был очень похож на него. Намджун. Лет семнадцать-восемнадцать, с уже тогда широкими плечами, но еще юным лицом. А в центре — Техён. Маленький, хрупкий, с такими же зелеными глазами, которые смотрели с фотографии прямо на Чонгука. Он улыбался — открыто, доверчиво, как улыбаются дети, которые еще не знают, что мир может быть жестоким. Его волосы были темными, вьющимися, падали на лоб, и мать поправляла их рукой, запечатленной на фото в этом движении. Чонгук смотрел на этого ребенка и не мог поверить, что это тот самый человек, который нарисовал город из стекла и дыма. Тот, кто создал эти десятки рисунков, полных света и жизни. Тот, чья кровь была на полу этой комнаты. — Намджун, — позвал он снова. — Я слышу, — Намджун не оборачивался. — Я просто… дай мне минуту. Чонгук хотел возразить, но не смог. Он отошел к двери, оставив Намджуна одного. — Командир, — Хосок поднялся из-за кровати. В его руке было что-то маленькое, блестящее. — Посмотри. Чонгук подошел. На ладони Хосока лежало лезвие. Маленькое, острое, от точилки для карандашей. Оно было покрыто чем-то темным, въевшимся в металл — кровью, старой, давно высохшей. Хосок держал его так, будто оно было радиоактивным. — Нашел под кроватью, — сказал Хосок. — Там же, где основное пятно. Чонгук взял лезвие, повертел в пальцах. Оно было легким, почти невесомым, но в его руке казалось тяжелым, как свинец. — Это не от зараженного, — сказал он. — Зараженные не пользуются лезвиями. — Я знаю, — Хосок посмотрел на кровать. На пятна. На кровь. — Чонгук… кто-то сделал это с собой. Здесь, в этой комнате. — Не делай поспешных выводов, — Чонгук убрал лезвие в карман. — Мы не знаем, чья это кровь. Не знаем, что здесь случилось. — Мы знаем, — голос Намджуна заставил их обоих обернуться. Он стоял у стены с фотографиями, и его лицо было мокрым от слез, но голос звучал ровно, спокойно — той спокойной, пугающей ровностью, которая бывает у людей, когда боль становится слишком большой, чтобы ее выражать. — Я знаю своего брата, — сказал Намджун. — Я знаю, что он был один. Я знаю, что он думал, что я мертв. Я знаю, что он… — голос дрогнул, но он продолжил. — Я знаю, что он был слабым. Не потому, что он был омегой. Потому что он был один. Потому что у него никого не было. Потому что он думал, что не заслуживает жить. — Намджун… — начал Хосок. — Не надо, — Намджун поднял руку, останавливая его. — Не надо меня утешать. Я не заслуживаю утешения. Я бросил его. Я был там, за двадцать километров, и я не смог… я не смог его защитить. Я обещал родителям. Я обещал ему. А он… он был здесь, один, с этим лезвием, и я… — голос его сорвался, и он закрыл лицо руками. То, что произошло дальше, Чонгук запомнил на всю жизнь. Намджун заплакал. Не тихо, не сдерживаясь, как он плакал раньше — в подвале универмага, в коридоре бункера, когда думал, что никто не видит. Нет. Он закричал. Это был крик, от которого у Чонгука волосы встали дыбом. Крик, в котором смешались боль, отчаяние, вина, бессилие — все, что накопилось за пять месяцев, за двадцать лет, за всю жизнь. Крик, который, казалось, разорвет его легкие, его горло, его душу. Он упал на колени, прямо в лужу старой крови, и закричал снова. Его кулаки били по полу, размазывая бурые пятна, оставляя на них следы его собственной крови, когда костяшки разбились в кровь. Он кричал имя брата — «Техён! Техён!» — снова и снова, пока голос не сорвался на хрип, пока не осталось только беззвучное, страшное дыхание. Хосок подбежал первым. Он опустился рядом, обхватил Намджуна за плечи, прижал к себе, не давая биться головой о пол. Намджун сопротивлялся — рвано, неосознанно, как раненый зверь, который не понимает, что ему хотят помочь. — Пусти! — хрипел он. — Пусти меня! Я должен… я должен был быть здесь! Я должен был прийти раньше! Я должен был… — Тише, — Хосок говорил спокойно, но его голос дрожал. — Тише, Намджун. Ты не виноват. Ты не мог знать. — Мог! — Намджун вырвался, сел, и его лицо было страшным — красным, мокрым, искаженным болью. — Я мог! Я чувствовал! Я знал, что он один, что ему плохо, что он… — он замолчал, судорожно вздохнул. — Я обещал быть рядом. Всегда. А я… я выбрал армию. Я выбрал приказы. Я выбрал все, кроме него. И теперь его нет. — Мы не знаем, что его нет, — Чонгук подошел ближе, опустился на корточки перед Намджуном. Его голос был твердым, командным — единственным, что он умел в таких ситуациях. — Мы не нашли тела. Мы не знаем, что случилось после того, как он ушел. Пока мы не знаем наверняка — он жив. — Ты видел эту кровь? — Намджун посмотрел на него, и в его глазах была такая пустота, что Чонгук с трудом выдержал этот взгляд. — Ты видел, сколько ее? Человек не может потерять столько крови и остаться живым. — Может, — сказал Хосок. — Если ему вовремя помогли. Если кто-то нашел его, перевязал, остановил кровь. Дверь была открыта, Намджун. Кто-то открыл ее. Или кто-то вышел. Или кто-то вошел. Намджун замолчал. Он смотрел на Хосока, и в его глазах, в этой пустоте, начало появляться что-то — слабое, хрупкое, но живое. — Ты думаешь? — спросил он. — Я думаю, что мы не имеем права сдаваться, пока не знаем наверняка, — ответил Хосок. — Ты говорил, что он сильный. Что он умеет видеть свет даже в темноте. Может быть, и сейчас он где-то там, видит этот свет. И ждет тебя. Намджун не ответил. Он сидел на полу, в крови своего брата, и смотрел на фотографии на стене. На мать. На отца. На маленького мальчика с зелеными глазами, который улыбался, не зная, что его ждет. — Я найду его, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, сломанным, но в нем была решимость. — Живым или мертвым. Я найду его. — Мы найдем, — поправил Чонгук. Намджун поднял на него глаза. — Ты обещал, — сказал он. — В первый день. Ты обещал, что мы найдем его. — И я сдержу обещание, — Чонгук протянул руку. — Вставай. Нам нужно уходить. Здесь небезопасно. Намджун взял его руку, поднялся. Ноги его дрожали, лицо было бледным, но он стоял. Он посмотрел на комнату в последний раз — на кровать с бурыми пятнами, на мольберт с городом из стекла и дыма, на рисунки, развешанные по стенам, на фотографии, где они были вместе — братья, семья, счастье, которого больше не было. — Можно я возьму это? — он показал на маленькую фотографию, где они были вчетвером. — Бери, — сказал Чонгук. Намджун снял рамку со стены, прижал к груди. Потом подошел к мольберту, осторожно снял холст с городом из стекла и дыма. — И это, — сказал он. — Я обещал ему, что когда-нибудь его картины будут висеть в галерее. Может быть, не в той, о которой он мечтал. Но они будут висеть. Там, где их увидят люди. Хосок помог ему снять холст, аккуратно завернуть в ткань, которую нашел в шкафу. Чонгук тем временем прошелся по комнате в последний раз, собирая все, что могло пригодиться — рисунки, которые были слишком хороши, чтобы оставлять их здесь, в пыли и крови, альбомы, которые лежали на столе, кисти, которые так и остались лежать в банке с давно высохшей водой. — Командир, — голос Юнги из рации снова. — Двор начинает заполняться. У вас пять минут, не больше. — Понял, — ответил Чонгук. — Уходим. Они вышли в коридор. Намджун шел последним, неся холст и фотографию, прижатые к груди, как самое дорогое, что у него осталось. У двери он остановился, обернулся. Квартира была темной, пыльной, мертвой. Но за спиной, в спальне, на мольберте, под снятой тканью, остались другие картины — те, которые они не смогли взять с собой. Луна, отражающаяся в черной воде. Полевые цветы в глиняном кувшине. Старуха, кормящая голубей. — Я вернусь, — тихо сказал Намджун в темноту. — Я вернусь за всем. И я найду тебя. Обещаю. Он закрыл дверь. *** Они вышли во двор под прикрытием Юнги, который держал под контролем всех зараженных в радиусе ста метров. Трое бойцов из второго отделения уже ждали у машин, держа оружие наготове. — Садитесь, — скомандовал Чонгук. — Быстро. Они забрались в машины. Чонгук сел за руль первой, рядом — Хосок. Намджун — сзади, с холстом и фотографией на коленях. — Как он? — тихо спросил Хосок, когда они выезжали со двора. Чонгук посмотрел в зеркало заднего вида. Намджун сидел, уставившись в одну точку, его руки лежали на холсте, пальцы сжимали рамку с фотографией. Он не плакал. Он просто смотрел перед собой пустыми глазами, и на его лице не было ничего — ни боли, ни надежды, ни отчаяния. Только пустота. — Держится, — ответил Чонгук. Он не добавил, что видел этот взгляд раньше. У себя в зеркале, после того как потерял первый взвод. После того как его лучший друг умер у него на руках. После того как он понял, что приказы не спасают жизни, а люди, которым он доверял, уходят один за другим. Он знал этот взгляд. И знал, что значит — смотреть на мир пустыми глазами. Машины ехали по пустым улицам, объезжая завалы и брошенные автомобили. За окнами проплывали дома с выбитыми стеклами, магазины с разграбленными витринами, деревья, которые давно никто не поливал, но они почему-то продолжали расти, тянуться к солнцу, жить. — Чонгук, — Хосок нарушил тишину. — Что ты думаешь о том, что мы видели? — Думаю, что кто-то был в той квартире после того, как все случилось, — ответил Чонгук. — Дверь открыта. Кровь ведет к выходу. Кто-то ушел оттуда сам, или его унесли. — Ты веришь, что это был он? Чонгук помолчал. — Я хочу верить, — сказал он. — Для Намджуна. — А для себя? — Хосок посмотрел на него. — Ты видел его картины, Чонгук. Ты видел, как он видел этот мир. Ты хочешь, чтобы такой человек выжил? Чонгук не ответил. Он смотрел на дорогу, на серый асфальт, на разбитые фонари, на все, что осталось от мира, который они знали. И думал о городе из стекла и дыма. О прозрачных стенах, которые могли исчезнуть от одного дуновения. О свете в окнах, который горел, несмотря ни на что. — Хочу, — сказал он наконец. — Хочу. Хосок не ответил. Он просто кивнул и отвернулся к окну. Сзади, на заднем сиденье, Намджун сжимал в руках фотографию, где маленький мальчик с зелеными глазами улыбался, не зная, что его ждет. И на его лице, в этой пустоте, что-то начало появляться — слабое, хрупкое, похожее на свет в окне того города, который не должен был существовать, но существовал. *** В бункер они вернулись к вечеру. Чонгук загнал машину в гараж, заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на бетонную стену перед собой. Тело гудело от напряжения, голова была тяжелой, но это было не главное. Главное было там, сзади, где Намджун так и сидел, не двигаясь, с холстом на коленях. — Намджун, — сказал он, оборачиваясь. — Мы приехали. Намджун поднял глаза. В них все еще была пустота, но что-то изменилось — может быть, осознание, что они вернулись в безопасность, может быть, усталость, которая наконец взяла свое. — Я хочу повесить это в своей комнате, — сказал он, кивая на холст. — Картину. Чтобы видеть каждый день. Чтобы не забывать, кого я ищу. — Вешай, — Чонгук кивнул. — Это твое. Они вышли из машин. Хосок уже раздавал указания бойцам — разгрузка снаряжения, отчет по вылазке, проверка оружия. Юнги бесшумно возник из темноты гаража, его винтовка была за спиной, лицо — спокойным, как всегда. — Как он? — спросил Юнги, кивая в сторону Намджуна, который медленно шел к выходу, неся холст и фотографию. — Плохо, — честно ответил Чонгук. — Но держится. — Он найдет его, — сказал Юнги. Это был не вопрос и не предположение. Просто констатация факта. — Или умрет, пытаясь. Я его знаю. — Я тоже, — Чонгук посмотрел на спину друга, которая скрылась в коридоре, ведущем в жилые отсеки. — Поэтому я буду рядом. Юнги кивнул, разворачиваясь. — Чимин готовил ужин, — бросил он через плечо. — Сегодня что-то с рисом и консервами. Сказал, что экспериментировал. — И как результат? — Съедобно, — Юнги почти улыбнулся. — Почти. Чонгук проводил его взглядом и остался один в гараже. Он достал из кармана лезвие, которое нашел Хосок. Маленькое, легкое, покрытое старой кровью. Он смотрел на него, и перед глазами вставала та комната — кровать с бурыми пятнами, пол, залитый кровью, следы ладоней, ведущие к выходу. И картины. Сотни картин, которые этот парень с зелеными глазами создал в мире, где, казалось, не осталось места для красоты. — Кто ты? — тихо спросил Чонгук, глядя на лезвие. — Ты умер там, в той комнате? Или ты нашел в себе силы уйти? И кто тебе помог? Лезвие не ответило. Оно просто лежало на его ладони, холодное, тяжелое, напоминание о том, что где-то в этом мире есть человек, который прошел через ад и, может быть, выжил. Чонгук спрятал лезвие в карман и пошел в бункер. Коридоры были пусты — большинство обитателей уже сидели в столовой, ожидая ужина. Чонгук прошел мимо медблока, где дежурил молодой хирург, которого они нашли в городском госпитале три месяца назад. Мимо складов, где Юнги вел учет припасов. Мимо казарм, где кто-то играл в карты, смеясь, как будто мир за стенами бункера не был адом. Он зашел в свою комнату, сел на койку. Стены были голыми, бетонными — он не позволял себе вешать фотографии, рисунки, что-то, что делало бы это место похожим на дом. Дом — это то, что осталось на поверхности, в том мире, который больше не существовал. Но сегодня он достал из кармана лезвие и положил на стол. Рядом положил маленькую вещь, которую незаметно взял в той квартире — скомканный листок бумаги, который валялся под столом. Он развернул его. Это был набросок. Быстрый, небрежный, сделанный, может быть, за минуту, но в нем было что-то, от чего у Чонгука сжалось сердце. На бумаге была нарисована луна. Не та, что на картине — огромная, серебряная, отражающаяся в черной воде. Другая. Маленькая, бледная, висящая низко над горизонтом, почти касающаяся крыш домов. Под ней — улица, пустая, темная, с одним-единственным окном, в котором горел свет. Теплый, золотистый, приглашающий. Чонгук смотрел на этот набросок и чувствовал, как что-то внутри него, что он прятал годами, начинает оттаивать. — Где ты? — прошептал он, глядя на маленькую луну, которая светила с помятого листка бумаги. — И почему я думаю о тебе, хотя никогда тебя не видел? Ответа не было. Только гул вентиляции, далекие голоса в столовой, стук собственного сердца. Чонгук сложил рисунок, спрятал в нагрудный карман, рядом с сердцем. Потом встал, поправил воротник формы, одернул китель. — Ты жив, — сказал он в пустоту комнаты. — Я не знаю, откуда я это знаю, но ты жив. И я найду тебя. Не ради Намджуна. Ради того, чтобы увидеть своими глазами, кто нарисовал этот город из стекла и дыма. Он вышел в коридор и направился в столовую, где его ждали. За бетонными стенами бункера, на поверхности, опускалась ночь. И где-то там, в темноте, возможно, кто-то смотрел на ту же луну, что и он, и верил, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Чонгук шел по ко ридору, и в его нагрудном кармане, у самого сердца, лежала маленькая луна, нарисованная рукой художника, который научился видеть свет даже в самой глубокой тьме. И это давало ему надежду.