World of Glass and Smoke

В бункере было тихо. Не та хрупкая, предрассветная тишина, которую Намджун любил в прошлой жизни, когда мир еще был цел, а Техён спал в своей комнате, накрыв лицо волосами. Другая. Тяжелая, давящая, как бетонные плиты, которые нависали над ними. Прошло девять месяцев. Девять месяцев с того дня, как они нашли кровать, залитую кровью, и город из стекла и дыма, нарисованный пальцами, которые, возможно, уже никогда не сожмут кисть. Поисковые группы выходили на поверхность каждую неделю. Они прочесывали квартал за кварталом, находили выживших, приносили припасы, но Техёна не было. Ни в северном районе, ни в соседних, ни в убежищах, которые удалось обнаружить. Он исчез. Растворился в сером пепле этого мира, как тот самый город, который он нарисовал. Намджун сидел на своей койке, прислонившись спиной к холодной стене. Перед ним, на единственном столе, висела картина — город из стекла и дыма. Стеклянные стены, прозрачные, почти невесомые, и теплый свет в окнах, который не гас. Он смотрел на этот свет каждый день. Иногда ему казалось, что если смотреть достаточно долго, то можно увидеть там Техёна — худого, бледного, с огромными зелеными глазами, которые он унаследовал от матери. Он сидит за столом, водит кистью по холсту, и на его губах играет та самая легкая, рассеянная улыбка, которая появлялась, когда он был погружен в работу. Но картина не оживала. Она была мертва, как и мир за стенами бункера. В дверь тихо постучали. Намджун не ответил, но дверь все равно открылась. Вошел Чонгук. Без формы, в простой черной футболке, но все такой же подтянутый, собранный. Тени под его глазами стали глубже, шрам на скуле — резче. Он сел напротив, на единственный стул, и некоторое время молчал, глядя на картину. — Сегодня группа вернулась из восьмого сектора, — сказал он наконец. Голос его был ровным, но в нем не было той командной стали, которой он отдавал приказы. — Пусто. Ни одного живого. — Я знаю, — ответил Намджун. Он знал всегда. Каждый раз, когда открывалась дверь шлюза, он чувствовал это — отсутствие. Как будто где-то внутри него была тугая струна, которая натягивалась до предела, а потом безвольно опадала. — Мы расширим зону поиска. На следующей неделе пойдем в промышленную зону. Намджун усмехнулся — горько, беззвучно. — Ты говоришь это уже девятый месяц, Чонгук. — И буду говорить, пока не найдем. — А если его нет? — Намджун поднял глаза. В них не было той пустоты, что в первый день. Пришло что-то другое — тяжелое, усталое, почти спокойное. — Если он умер в ту ночь, когда я не смог до него дозвониться? Если та кровь на полу была его последним следом в этом мире? — Не смей, — голос Чонгука стал жестче. — Не смей хоронить его, пока я не увижу тело своими глазами. — Ты не понимаешь, — Намджун покачал головой. — Я чувствую его. Все эти месяцы я чувствовал. Сначала — боль. Острую, режущую, как будто кто-то вонзил нож мне в грудь. Потом — тишину. И эта тишина убивает меня, Чонгук. Потому что я не знаю, означает ли она, что он успокоился, или что его больше нет. Он замолчал. В комнате стало тихо — только гул вентиляции, который был их вечным спутником. — Я боюсь, — сказал Намджун, и его голос дрогнул. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что перестал его чувствовать. И это будет означать, что я смирился. Что я позволил себе забыть. — Ты не забудешь, — Чонгук подался вперед, и в его глазах, обычно холодных, сейчас было что-то, похожее на боль. — Ты смотришь на эту картину каждый день. Ты помнишь каждую деталь его лица, каждый рисунок, каждое слово, которое он тебе сказал. Ты не забудешь, Намджун. Даже если захочешь. — А если я не хочу помнить? — Намджун вскочил, и стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел к стене. — Если я хочу забыть, как он смеялся? Как он говорил, что город из стекла — это мечта? Как он звонил мне каждую ночь, чтобы пожелать спокойной ночи, потому что боялся темноты? Если я хочу забыть, потому что воспоминания убивают меня? — Тогда ты предашь его, — спокойно сказал Чонгук. Намджун замер. — Ты предашь его, потому что он был сильнее, чем ты думаешь. Он выжил в этом аду, когда мир рушился. Он нашел в себе силы бороться. И если он смог это сделать, то ты сможешь помнить. Потому что память — это все, что у нас осталось. Намджун смотрел на Чонгука, и в его груди поднималось что-то горячее, тяжелое, что он сдерживал месяцами. Слезы. Он не плакал с того дня, когда нашел ту комнату. Не позволял себе. Потому что знал — если начнет, то не сможет остановиться. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу больше. — Можешь, — Чонгук встал, подошел к нему. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю, Намджун. Ты прошел через ад, но ты здесь. Ты держишься. Не ради себя — ради него. И это делает тебя сильнее. Намджун закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Он пытался сдержаться, как учили — дыхание ровное, мышцы напряжены, не показывать слабость. Но не смог. Первый всхлип вырвался неожиданно — резкий, горловой, похожий на кашель. За ним — второй, третий. Он плакал. Не так, как тогда, в той комнате — с криком, с отчаянием, с болью, которая разрывала его изнутри. По-другому. Тихо, устало, почти беззвучно. Слезы текли по его щекам, капали на футболку, на пол, и он не вытирал их, не пытался остановить. Чонгук стоял рядом, не двигаясь, не пытаясь его обнять. Он знал, что иногда человеку не нужны объятия. Иногда ему нужно просто знать, что кто-то рядом. Что он не один в своей боли. — Я найду его, — сказал Чонгук, когда Намджун начал успокаиваться. — Я обещал тебе в первый день. Я не забыл. — Я знаю, — Намджун поднял голову. Его лицо было мокрым, красным, но в глазах появилось что-то, чего не было раньше. Не надежда — она давно истлела. Что-то другое. Смирение, может быть. Или решимость. — Я знаю, Чонгук. Спасибо. — Не за что, — Чонгук положил руку ему на плечо, сжал крепко, по-дружески. — А теперь иди умойся. Чимин сегодня готовил ужин, сказал, что экспериментировал с кашей. Юнги говорит, что она почти съедобна. Намджун усмехнулся — слабо, через силу, но это была улыбка. — Почти? — Почти. Но это лучше, чем было в прошлый раз. Они вышли в коридор. Намджун свернул к умывальнику, а Чонгук пошел в столовую. Он не оглядывался, но знал, что Намджун справится. Должен справиться. За его спиной, на столе в маленькой комнате, осталась картина. Город из стекла и дыма. Прозрачный, хрупкий, почти невесомый. И свет в окнах, который не гас. *** В бункере не было ночи в привычном смысле этого слова. Лампы под потолком горели всегда, разливая тусклый, желтоватый свет, который со временем начинал казаться единственно возможным. Но люди, жившие здесь месяцами, научились создавать ночь сами — гасили самодельные светильники, затихали в своих отсеках, давая телу и разуму хотя бы подобие отдыха. В комнате, которую делили Юнги и Чимин, свет был погашен. Только тонкая полоска пробивалась из-под двери, да на потолке мерцали звезды — их нарисовал Чимин фосфорной краской, найденной в одном из заброшенных магазинов. «Чтобы ты помнил, что они есть, даже когда мы под землей», — сказал он тогда. Юнги лежал на спине, глядя на эти звезды. Его рука была вытянута вдоль тела, пальцы сплетены с пальцами Чимина, который прижимался к его боку, положив голову ему на плечо. Дыхание омеги было ровным, но Юнги знал — он не спит. Чимин никогда не засыпал сразу, предпочитая лежать тихо, слушая, как бьется сердце альфы под его ухом. — Ты сегодня был молчаливее обычного, — прошептал Чимин, и его голос в темноте прозвучал мягко, почти интимно. — Что-то случилось на вылазке? — Ничего нового, — ответил Юнги. — Город как город. Зараженные как зараженные. — Ты врешь, — Чимин приподнялся на локте, и его лицо оказалось совсем близко — пухлые губы, мягкие черты, глаза, которые в темноте казались черными, но Юнги знал, что на свету они теплые, карие, с золотистыми искрами. — Я тебя чувствую. Ты напряжен. Юнги молчал. Он не хотел говорить о том, что видел сегодня — о группе зараженных, среди которых был ребенок лет десяти, в разорванной пижаме с динозаврами. Он не хотел говорить о том, как его рука дрогнула, когда прицел лег на это маленькое лицо. И не хотел говорить о том, что, возможно, где-то там, в городе, есть другие дети, которые ждут, и он ничего не может сделать. — Просто устал, — сказал он вместо этого. Чимин смотрел на него секунду, другую, а потом наклонился и поцеловал — легко, кончиками губ, в уголок рта. — Ты всегда так говоришь, когда не хочешь говорить, — прошептал он. — Но ты не обязан говорить. Ты можешь просто… быть. Юнги повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В полумраке лицо Чимина казалось мягким, уязвимым, и Юнги почувствовал, как что-то внутри него — та самая стена, которую он строил годами, — начинает оседать. — Иди сюда, — сказал он, притягивая Чимина к себе. Они поцеловались. Сначала медленно, неспешно, словно пробуя друг друга заново, как в первые дни после воссоединения, когда каждое прикосновение казалось чудом. Губы Чимина были мягкими, теплыми, и пахли чем-то сладким — может быть, тем мылом, которое он нашел на складе, а может быть, просто им самим. Руки Юнги скользнули под его футболку, оглаживая спину — тонкую, гибкую, с выступающими позвонками. Чимин выдохнул ему в губы, прижимаясь ближе. — Юнги, — прошептал Чимин, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. — Я хочу тебя чувствовать. Пожалуйста. Юнги не ответил. Он просто перевернулся, нависая над Чимином, и его руки начали медленно, почти благоговейно, снимать с него одежду. Футболка полетела на пол, за ней — штаны, белье. Чимин лежал перед ним, открытый, уязвимый, и его тело было таким же, как всегда — бледным, с мягкими изгибами, с тонкими руками, которые обвили шею Юнги, притягивая ближе. — Ты красивый, — сказал Юнги, и его голос был хриплым, непривычно низким. — Самый красивый из всех, кого я видел. Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла растопить лед, и его глаза превратились в щелочки, а нос сморщился. — Ты говоришь это каждый раз, — прошептал он. — Потому что это правда каждый раз. Юнги начал целовать его — медленно, с той терпеливостью, которой научился за годы службы, но которая здесь, в этой комнате, под звездами, нарисованными на потолке, проявлялась иначе. Не как выжидание, а как ласка. Он целовал его лицо — лоб, веки, кончик носа, уголки губ. Шею — длинную, изящную, где пульсировала голубая жилка. Ключицы — выступающие, хрупкие. Грудь — мягкую, с чувствительными сосками, которые затвердели от его прикосновений. Чимин выгибался под ним, тихо постанывая, и его пальцы запутались в волосах Юнги, прижимая его к себе, не давая отстраниться. — Не останавливайся, — прошептал он. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не собирался, — ответил Юнги, спускаясь ниже. Он целовал его живот — плоский, с едва заметной полоской мышц, которую Чимин почему-то считал своей гордостью, хотя Юнги говорил ему, что любит его любым. Потом — бедра, внутреннюю сторону ног, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Чимин вздрагивал от каждого прикосновения, его дыхание сбивалось, и он сжимал простыни в кулаках, чтобы не закричать — здесь, в бункере, стены были тонкими. — Юнги, пожалуйста, — простонал он, когда терпение окончательно иссякло. — Я больше не могу ждать. Юнги поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Чимина, темных от желания, плескалась такая откровенная, такая чистая потребность в нем, что у Юнги перехватило дыхание. — Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь. Он вошел в него медленно, давая время привыкнуть, хотя знал, что Чимин уже готов — его тело раскрылось навстречу, влажное, горячее, как в первые дни их отношений, когда они оба были молоды и не знали, что мир может рухнуть в одночасье. Чимин вскрикнул — тихо, прикусив губу, — и его руки обвили плечи Юнги, прижимая его к себе, не давая отстраниться, не давая уйти. Юнги замер, давая ему время, чувствуя, как мышцы Чимина расслабляются, как его дыхание выравнивается. — Можно, — прошептал Чимин, и в его голосе было столько доверия, что у Юнги сжалось сердце. — Можно, Юнги. Я хочу тебя. Юнги начал двигаться — медленно, глубоко, и каждое его движение было не просто актом близости, а чем-то большим. Обещанием. Защитой. Словами, которые он не умел произносить вслух, но которые могли сказать его руки, его губы, его тело. Он любил Чимина. Любил так, как не любил никого и никогда. Любил его улыбку, его смех, его способность находить свет даже в самой глубокой тьме. Любил его слабость и его силу, его слезы и его радость. Любил его так, что иногда боялся — что это чувство сожжет его изнутри, что однажды он не выдержит и сломается, если с Чимином что-то случится. — Ты мой, — прошептал он, склоняясь к его уху, и его голос был хриплым, низким, полным собственнической нежности. — Только мой. Навсегда. — Твой, — выдохнул Чимин, выгибаясь навстречу. — Всегда твой. Они двигались в унисон — медленно, слаженно, как будто занимались этим всю жизнь, как будто их тела были созданы друг для друга. Юнги чувствовал, как напряжение, копившееся днями, отпускает, как мысли уходят, оставляя только ощущения — тепло тела под ним, запах кожи Чимина, его дыхание, его пальцы, вцепившиеся в его плечи. Он чувствовал, как Чимин приближается к грани — по тому, как его дыхание сбивается, как мышцы напрягаются, как он прикусывает губу, чтобы не закричать. Юнги ускорился, чувствуя, как его собственное тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. — Со мной, — прошептал он. — Иди со мной. Чимин кончил первым — с тихим, сдавленным всхлипом, выгибаясь под Юнги, и его тело сжалось вокруг него, затягивая глубже. Юнги последовал за ним через мгновение, чувствуя, как мир взрывается тысячей искр, как все, что было важным, становится неважным, а все, что не имело значения, обретает смысл. Он упал на Чимина, не в силах держать себя на руках, и они лежали так, переплетенные, тяжело дыша, и тишина вокруг была не пугающей, а уютной, как одеяло, в которое можно укутаться с головой и спрятаться от всего мира. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин, проводя пальцами по спине Юнги, по выступающим позвонкам, по шрамам, которые он знал наизусть. — Я так сильно тебя люблю. — И я тебя, — ответил Юнги, прижимаясь губами к его шее, чувствуя, как бьется его пульс — ровно, спокойно, уверенно. — Моя жизнь. Чимин улыбнулся — он чувствовал эту улыбку, хотя не видел ее. — А я думала, ты не умеешь говорить красиво, — прошептал он. — Только для тебя, — ответил Юнги. Он перекатился на бок, притягивая Чимина к себе, укрывая их обоих тонким одеялом. Чимин прижался к его груди, положив голову на сгиб плеча, и его дыхание стало медленнее, глубже. — Спокойной ночи, Юнги, — прошептал он, уже засыпая. — Спокойной ночи, Чимин, — ответил Юнги, глядя на звезды, которые мерцали на потолке. — Я с тобой. Он не спал еще долго, слушая ровное дыхание омеги, чувствуя тепло его тела, и думал о том, что, возможно, это и есть счастье — не в мире, который остался на поверхности, а здесь, под землей, в бетонной коробке, с человеком, ради которого стоило возвращаться каждый раз. *** Февраль выдался лютым. Даже для мира, который перестал подчиняться законам природы, этот холод казался насмешкой — как будто земля решила добить выживших последним, самым жестоким ударом. Группа шла медленно. Техён — в центре, как всегда, потому что так велел Сокджин, и никто не спорил, хотя Минсу бросал на него недовольные взгляды. Впереди, прокладывая путь, шли двое «молчаливых» — Ким Хёнджун и Чон Джинхо. Сзади замыкали Сокджин и третий «молчаливый», Пак Чансок. Их осталось шестеро. Шестеро из десяти, с которыми они начинали этот путь. Техён смотрел себе под ноги. Снег, выпавший еще в декабре, так и не растаял, превратившись в грязную, ледяную корку, которая хрустела под ногами, как битое стекло. Он не чувствовал пальцев на ногах уже который день, и это его почти не беспокоило. Беспокоило другое — голод. Он почти не ел последние две недели. Не потому, что не было еды — Сокджин всегда находил, делился, заставлял его брать. Просто тело отказывалось принимать пищу, как будто забыло, зачем это нужно. Каждый кусок вставал поперек горла, вызывая тошноту, и Техён глотал через силу, чувствуя, как еда царапает пищевод, как желудок сжимается, отвергая то, что он пытался в него запихнуть. — Остановка, — голос Сокджина прозвучал глухо, приглушенно. Он выбрал полуразрушенное здание заправки, проверил углы, жестом приказал заходить. Они расположились в дальней комнате, где стены сохранились лучше всего. Джинхо начал доставать из рюкзака остатки припасов — несколько банок консервов, половину сухаря, воду. Минсу сел в углу, прислонившись к стене, и устало потер лицо ладонями. — Как думаешь, сколько еще нам идти? — спросил он у Сокджина. — Если верить карте — дня три-четыре до промышленной зоны, — ответил Сокджин, расстилая спальник — единственный на всех, потому что второй они потеряли месяц назад. — Там должны быть склады. Может, найдем еду, одежду. — А если ничего не найдем? — Хёнджун, один из «молчаливых», заговорил редко, и сейчас его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Что тогда? — Значит, пойдем дальше, — ответил Сокджин, даже не обернувшись. — Другого пути нет. Минсу покосился на Техёна, который сидел у стены, стаскивая промокшие ботинки. — С ним мы далеко не уйдем, — сказал он, и в его голосе была не злость — усталость. — Он еле ноги тащит. А если нападут? Что тогда? — Тогда будем защищаться, — отрезал Сокджин. — Как всегда. — Как всегда, — усмехнулся Минсу. — А если нас будет больше? Если они придут ночью, как те трое? В комнате стало тихо. Техён замер, чувствуя, как холод пробирается под кожу — не от ветра, от воспоминаний. Те трое. Месяц назад. Торговый центр. Чансок, сидевший у входа, резко повернулся к Минсу. — Хватит, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Техён раньше в нем не слышал. Твердость. — Ты каждый раз об этом говоришь. Каждый раз, когда мы останавливаемся. Мы знаем. Все знают, что он слабее. Но он здесь. Он идет. Он не просит еды, не жалуется, не плачет. Чего ты еще хочешь? Минсу открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Отвернулся к стене. Сокджин опустился рядом с Техёном, помогая ему стащить второй ботинок. Его пальцы, шершавые, в старых шрамах, ловко распутали шнурки. — Дай посмотрю, — сказал он, беря его ногу в руки. Техён не сопротивлялся. Он уже привык, что Сокджин заботится о нем — то перевяжет, то заставит поесть, то просто сядет рядом, когда становится невыносимо. — Ничего, — сказал он, хотя знал, что это неправда. — Просто холодно. — Просто холодно, — повторил Сокджин, растирая его ступни. — Если мы не найдем нормальное укрытие, ты потеряешь пальцы. — Потеряю, — равнодушно согласился Техён. — Они мне не очень нужны. Для рисования пальцы не обязательны. Сокджин поднял голову, и его глаза — темные, усталые, но все еще живые — встретились с его взглядом. — Ты перестал рисовать, — сказал он. Это был не вопрос. — Нечем, — ответил Техён, отводя взгляд. — И незачем. — А тот рисунок? Луна? — Сокджин говорил тихо, чтобы не слышали остальные. — Я видел. Ты рисовал его вчера. Техён молчал. В кармане его куртки лежал сложенный вчетверо листок. Он не знал, зачем нарисовал его. Просто руки сами потянулись к карандашу, когда он не спал и смотрел в темноту. — Ты не перестал, — сказал Сокджин. — Ты просто… не можешь сейчас. Но это пройдет. — Откуда ты знаешь? Сокджин не ответил. Просто помог ему натянуть носки — грязные, драные, но единственные, что у него были. Джинхо разливал по кружкам воду — холодную, но чистую. Чансок достал сухой паек — маленькую, спрессованную плитку, которую они берегли уже несколько дней. Сокджин раздавал еду. Хёнджуну, Джинхо, Чансоку — поровну. Минсу — обычную порцию. Себе, как всегда, меньше всех. Техёну — половину своей. — Ешь, — сказал он, протягивая кусок. — Я не хочу. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — Сокджин сунул еду ему в руки. — Ешь, Техён. Ты таешь на глазах. Если ты не начнешь есть, через месяц от тебя останется один скелет. — Может, так и надо, — тихо сказал Техён, разглядывая серую, безвкусную массу в руке. Сокджин резко развернулся, и в его глазах вспыхнула злость. — Не смей, — сказал он, и его голос был низким, почти угрожающим. — Не смей говорить такие вещи. Я не для того тащил тебя через полстраны, не для того убивал людей, чтобы ты сейчас сдох от голода, потому что тебе «так надо». — Ты убивал людей? — спросил Хёнджун, и в его голосе не было осуждения — только усталое любопытство. Сокджин помолчал, глядя в стену. Потом сказал: — Три альфы, месяц назад. Помните ту ночь, когда мы ночевали в торговом центре? Все замолчали. Техён кивнул. Он помнил. Они нашли укрытие в подвале, и он проснулся от шума — криков, ударов, глухого звука, который он тогда не узнал. А потом Сокджин вернулся, тяжело дыша, с ножом в руке, и сказал: «Все в порядке. Спи». — Они были людьми, — продолжил Сокджин. — Не зараженными. Живыми. Трое альф, которые бродили по округе в поисках… в поисках омег, с которыми можно было бы сделать что угодно, потому что законы больше не работают. Минсу, который обычно первым начинал спорить, молчал, уставившись в пол. Джинхо сжал кружку с водой так, что она едва не треснула. — Они нашли нас, — сказал Сокджин. — Или не нас, а следы. Я вышел на разведку, оставил Техёна с вами. Когда вернулся, они уже были внутри. Двое держали Техёна, третий… — он замолчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Третий смотрел на него, как на вещь. Как на мясо. — Я помню, — тихо сказал Джинхо. — Я проснулся от шума. Хотел встать, но один из них ударил меня прикладом. Я потерял сознание. — Я тоже, — кивнул Чансок. — Очнулся уже после того, как все закончилось. Сокджин стоял над ними. Весь в крови. Сокджин опустил голову, глядя на свои руки. — Я убил их, — голос его был ровным, но Техён слышал в нем то, что другие, может быть, не услышали бы. Боль. — Первого — ножом, когда он стоял над Техёном. Второго — его же оружием. Третий побежал, но я догнал. Я не мог… я не мог позволить им вернуться. Или привести других. Он замолчал. В комнате было тихо — только ветер завывал за окнами, да где-то далеко, в темноте, кричали зараженные. — После этого я понял, — сказал Сокджин, и его голос стал тише, усталее. — Что мы прячемся не только от мертвых. Живые иногда страшнее. — Спасибо, — сказал Хёнджун. Просто. Без лишних слов. «Молчаливые» вообще не привыкли говорить много, но сейчас это короткое слово сказало больше, чем длинные речи. — Не за что, — ответил Сокджин. Он поднял голову, посмотрел на Техёна. — А теперь ешь. Я не для того спасал тебя, чтобы ты сдался сейчас. Техён посмотрел на кусок в своих руках. Потом перевел взгляд на Хёнджуна, который молча охранял их сон каждую ночь, на Джинхо и Чансока, которые рисковали жизнями каждый день. На Минсу, который, несмотря на все свои слова, все еще был с ними, все еще шел, все еще не бросил. Он отломил маленький кусочек, положил в рот, прожевал. Еда была безвкусной, сухой, но он проглотил ее, чувствуя, как она скользит вниз, как желудок сжимается, принимая то, что он дал. — Я буду есть, — сказал он. — Я буду стараться. — Этого достаточно, — ответил Сокджин. *** Ночью, когда ветер стих и наступила та странная, звенящая тишина, которая бывает только в пустых местах, Сокджин не спал. Он сидел у стены, прислонившись спиной к холодному бетону, и смотрел, как спят остальные. «Молчаливые» спали чутко, вполглаза, оружие под рукой. Минсу — отдельно, отвернувшись к стене, но Сокджин знал, что он тоже не спит — слишком часто менял позу. Техён лежал рядом с Сокджином, прижавшись к его боку. Он спал — после того, как съел почти все, что ему дали, его тело, измученное голодом и холодом, сдалось, и он провалился в глубокий, тяжелый сон. Его дыхание было тихим, почти беззвучным, и Сокджин иногда наклонялся, чтобы проверить, дышит ли он вообще. — Сокджин, — тихо позвал Техён, не открывая глаз. — Ты спишь? — Нет, — ответил Сокджин. — Не могу. — Расскажи, — попросил Техён. — О том, что было до меня. О тех, кого ты потерял. Сокджин молчал долго. Так долго, что Техён подумал — он не ответит. Но потом он заговорил. — Мой отец был военным, — начал он. — Мать — учительницей. Они погибли в первые три дня. Отец — на блокпосту, когда зараженные прорвали оборону. Мать… — он замолчал, сглотнул. — Мать умерла от сердечного приступа, когда узнала. Я не успел к ним. Ни к кому. Техён слушал, не перебивая. Рядом кто-то пошевелился — Чансок перевернулся на другой бок, но не проснулся. — В моей группе было четверо, — продолжил Сокджин. — Солдаты, которые выжили в первые дни. Мы пробивались к военной части, но дорога была отрезана. Потом нас осталось трое. Потом — двое. А потом… — он замолчал, и его голос стал хриплым. — Потом я остался один. Младший лейтенант Ли. Он был молодым, двадцать три года. Всего на два года младше меня. Он… он закрыл меня собой. Когда мы попали в засаду. Трое зараженных выскочили из подворотни, и он толкнул меня в сторону, а сам… — голос Сокджина дрогнул. — Он успел сказать: «Беги, хён. Я прикрою». И я побежал. В комнате было тихо. Техён чувствовал, как дрожит рука Сокджина, лежащая на его плече. — Я часто думаю о нем, — сказал Сокджин. — О том, что мог бы сделать иначе. Что мог бы остаться, попытаться вытащить его. Но я испугался. Я испугался смерти и убежал. И теперь я живу с этим. — Ты спасся, — тихо сказал Техён. — Он хотел, чтобы ты спасся. — Я знаю, — ответил Сокджин. — Но это не делает боль меньше. Они замолчали. Где-то далеко, за стенами, раздался протяжный, тоскливый вой — зараженный, или волк, или просто ветер завыл в разбитом окне. — А потом я нашел тебя, — сказал Сокджин, и в его голосе появилось что-то другое, более теплое. — Я шел по пустым квартирам, искал припасы, и увидел свет. Свет в окне на седьмом этаже. Я подумал — кто-то живой. Кто-то, кто еще не сдался. И я пошел на этот свет. Техён приоткрыл глаза, глядя на Сокджина. В темноте его лицо было бледным, усталым, но глаза горели. — Ты лежал на пороге, — сказал Сокджин. — Белый, как бумага, в луже крови. И я подумал — нет. Только не этот. Только не сейчас, когда я нашел тебя. Он повернул голову, встречаясь с Техёном взглядом. — Я перевязал твою руку. Я не знал, выживешь ты или нет. Но я знал, что не оставлю тебя. Не так, как оставил лейтенанта Ли. Не так, как оставил всех остальных. Я не мог. Техён молчал. Он смотрел на Сокджина, на его руки, которые держали его, спасали, тащили через этот ад, и чувствовал, как внутри него, в той пустоте, которая поселилась там много месяцев назад, начинает что-то прорастать. Слабое, хрупкое, но живое. В другом углу комнаты Минсу приподнялся на локте. Его лицо в свете догорающей свечи казалось старым, изможденным. — Сокджин, — сказал он тихо. — Я… — он замолчал, сглотнул. — Я не прав был. Насчет него. — он кивнул в сторону Техёна. — Ты прав. Он держится. Я просто… я боюсь. Боюсь, что мы не дойдем. Что все это зря. — Дойдем, — ответил Сокджин. — Все дойдем. — Откуда ты знаешь? — Потому что у нас нет другого выбора, — Сокджин посмотрел на Минсу, и в его глазах была та самая сталь, которая заставляла их идти дальше, когда сил уже не было. — Мы не сдаемся. Никто. Минсу кивнул и снова лег, отвернувшись к стене. Но в его позе уже не было той злости, что раньше. Только усталость и, может быть, надежда. — Спи, — сказал Сокджин Техёну. — Завтра тяжелый день. Техён закрыл глаза, прижимаясь ближе к его теплу. Он чувствовал, как ровно, уверенно бьется сердце Сокджина, и думал о том, что, возможно, именно это и есть спасение — когда рядом есть тот, кто не оставит. Кто будет держать, даже когда сам еле стоит на ногах. *** Они вышли на рассвете. Небо было серым, тяжелым, но снег перестал, и это уже было подарком. Техён натянул капюшон поглубже, спрятал лицо от ветра, и они двинулись дальше, на юг, туда, где, надеялся Сокджин, можно будет найти припасы и безопасное укрытие. — наша цель дойти до промышленной зоны, — сказал Сокджин, сверяясь с картой. — Там должны быть склады. Может быть, найдем еду, одежду. — Может быть, найдем людей, — тихо добавил Джинхо. — Людей сейчас боюсь больше, чем зараженных, — буркнул Минсу, но в его голосе не было привычной злости. После ночного разговора он стал тише, словно что-то переосмыслил. — Не всех людей нужно бояться, — сказал Чансок. Он шел впереди, пробивая путь через сугробы. — Есть те, кто сохранил человечность. Как мы. Как Сокджин. — Как те, кого мы потеряли, — тихо добавил Хёнджун. — Профессор, Анна, Суми… они были людьми. Настоящими. Все замолчали. Техён шел, глядя себе под ноги, и думал о них. О профессоре, который умер через три дня после жены, не выдержав разлуки. Об Анне, которая делила последние крохи, хотя сама едва держалась на ногах. О Суми, которая ушла за водой и не вернулась. — Мы не забудем их, — сказал Сокджин. — Никогда. Они шли дальше. Дорога была разбитой, покрытой снегом и льдом, но они шли. Техён — в центре, как всегда, и каждый его шаг давался с трудом, но он не останавливался. — Ты все еще надеешься найти брата? — спросил Минсу, когда они остановились передохнуть. Техён поднял голову. Вопрос прозвучал не со злостью — скорее, с усталым любопытством. — Всегда, — ответил Техён. — Он жив. Я знаю. — Откуда? Техён посмотрел на небо, на серые облака, которые тяжело плыли над ними, закрывая солнце. — Я чувствую, — сказал он. — Братья всегда чувствуют. В кармане его куртки лежал маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. На нем, карандашом, который нашел Сокджин в одном из домов, Техён нарисовал луну. Маленькую, бледную, висящую низко над горизонтом, почти касающуюся крыш домов. Под ней — улица, пустая, темная, с одним-единственным окном, в котором горел свет. Теплый, золотистый, приглашающий. Он нарисовал это вчера, перед тем как уснуть, и теперь, когда они шли по мертвой дороге, он думал о том, что, может быть, где-то там, в этом свете, его ждут. И это знание помогало ему делать следующий шаг. И еще один. И еще. — Сокджин, — позвал он. — Что? — Ты веришь, что мы найдем его? Моего брата? Сокджин посмотрел на него — на его впалые щеки, на огромные зеленые глаза, на бледные губы, потрескавшиеся от холода. Посмотрел на остальных — на Хёнджуна, Джинхо, Чансока, которые молча делали свою работу. На Минсу, который, несмотря на все свои слова, все еще был с ними. — Должен верить, — сказал Сокджин. — Потому что если я перестану верить, то зачем мы здесь? Техён улыбнулся — слабо, через силу, но искренне. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Сокджин, поднимаясь. — Идем. Нам нужно найти укрытие до темноты. Они пошли дальше. Дорога вела на юг, в неизвестность, и февральский ветер дул им в спину, подгоняя, не давая остановиться. Где-то там, впереди, может быть, их ждало укрытие. Или смерть. Или новая, другая жизнь. Техён шел, глядя себе под ноги, и думал о луне, которую он нарисовал вчера. О свете в окне, который не гас. И о брате, который, возможно, смотрел на ту же луну, что и он. — Я найду тебя, Намджун, — прошептал он. — Я обещаю. И ветер унес его слова в серое, холодное небо, где не было ни звезд, ни луны. Только облака. Тяжелые, свинцовые, закрывающие все, что было важно. Но где-то там, за ними, все еще светила луна. И Техён знал это. Знал и верил.