World of Glass and Smoke

Ночь перед бурей Ночь накрыла Сеул густыми, влажными пальцами. За окном общежития художественного колледжа не было ни звезды — лишь сплошное молоко облаков, подсвеченное снизу оранжевым заревом города, который никогда не спит. В приоткрытую форточку тянуло сыростью и далеким шумом трассы, превращенным в монотонный гул. Ким Техён сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и водил кончиком сухой кисти по выпуклой краске на холсте. Рисунок был закончен, но ему не хотелось отпускать его, как не хочется отпускать затянувшийся сон. Он наклонил голову, и прядь тяжелых, цвета темного шоколада, волос упала на лицо, закрывая обзор. Поправил, заправив ее за острое, чуть прозрачное на свету ухо. Ему нравилась эта тишина. Та редкая, хрупкая тишина, когда мир замирает, давая передышку. Телефон на столе, рядом с баночкой скипидара, завибрировал, заскользив по деревянной столешнице. Экран засветился, и Техён, улыбнувшись, потянулся за ним, спрыгивая с подоконника. — Опять не спишь? — голос брата в динамике был низким, чуть хриплым, с нотками усталой заботы. Там, в казарме, его день, должно быть, только закончился. — Рисовал, — Техён устроился в кресле, с ногами, как делал всегда, когда разговаривал с Намджуном. — Не мог остановиться. Знаешь это чувство, когда пальцы не слушаются? — Знаю, — в его голосе проскользнула теплая усмешка. — Только у меня это обычно с автоматом, а не с кистями. Что на этот раз? — Город. Но не настоящий. Из стекла и дыма. Прозрачный такой. Кажется, что если дунешь — он исчезнет. Намджун помолчал. Техён представил, как он трет переносицу, сидя на жесткой койке. Ему всегда казалось, что он видит брата насквозь, даже на расстоянии. — Слишком хрупко для этого мира, — сказал он наконец. — Но красиво. Как ты, — добавил он после паузы, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая всегда заставляла Техёна чувствовать себя маленьким мальчиком, которому Намджун помогал делать уроки. — Ой, Намджуни, — Техён смущенно повел плечом, хотя брат не мог этого видеть. — Ты сегодня слишком мягкий. Случилось что? — Нет. Просто… — он запнулся. Где-то на его фоне послышался другой голос, резкий и четкий, как удар хлыста. Командирский. Намджун приглушил динамик, что-то ответил, а затем вернулся к разговору: — Просто соскучился. Как ты там? Ешь нормально? Не сиди допоздна. — Ем, сплю, рисую, — Техён накрутил на палец прядь волос,темный локон обвивается вокруг подушечки пальца. Он всегда так делал, когда разговаривал с братом, — это движение успокаивало, возвращало в детство, когда он сидел у Намджуна на коленях и слушал, как тот читает ему вслух. — Ты же знаешь, я в порядке. — Ты — мой самый сильный, — произнес Намджун так серьезно, что у Техёна защипало в носу. — Ладно, хватит, — он шмыгнул носом, стараясь говорить бодро. — Тебе завтра на построение. А мне… мне завтра доделывать город, пока он не растаял. Спокойной ночи, брат. — Спокойной ночи, Техён. Я люблю тебя. — И я тебя. Техён отключил звонок и еще несколько секунд смотрел на погасший экран, на свою застывшую улыбку в черном стекле. За окном всё так же гудел город. В соседней комнате кто-то из парней включил музыку, глухую, басовитую. Жизнь была обычной, привычной, почти скучной. Техён зевнул, потянулся, и его взгляд упал на холст. Город из дыма и стекла. Он вдруг поежился, словно от сквозняка, и, подойдя к мольберту, накрыл его чистой тряпицей, спрятав от света уличных фонарей. «Прозрачный. Хрупкий», — подумал он, выключая настольную лампу. Комната утонула в глубокой, густой синеве. Он забрался под одеяло, чувствуя, как тяжелеют веки, как мысли путаются, превращаясь в бессвязные образы. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был далекий, похожий на всхлип, звук сирены где-то на окраине города. Он не придал этому значения. В Сеуле всегда где-то звучали сирены. *** За двадцать километров от его уютной комнаты, в бетонном нутре военной части, не спали. Чон Чонгук сидел за столом в кабинете командира взвода, освещенном только тусклым светом настольной лампы. Пластиковая карта города была расчерчена красными и синими линиями, но сейчас он смотрел не на нее. Его взгляд был прикован к экрану ноутбука, где с интервалом в пятнадцать минут обновлялась сводка. Его форма была идеально застегнута на все пуговицы, воротник жестко облегал шею. Он сидел прямо, даже когда вокруг никого не было. Привычка, въевшаяся в кровь. Под глазами залегли тени — он спал сегодня всего три часа, но голова была ясной, а тело — напряженным, как струна. Телефон, лежавший рядом с планшетом, завибрировал. Короткое сообщение от Намджуна: «Все спокойно. Завтра учения на полигоне». Чонгук не ответил. Он поднял глаза и посмотрел на свое отражение в черном стекле окна. Острые скулы, короткая стрижка, тонкая линия шрама на скуле — напоминание о том, что даже учения бывают опасны. Он не узнавал в этом отражении того парня, который четыре года назад пришел сюда, полный идеализма и веры в приказы. Теперь он знал, что приказы часто отдают те, кто не видит крови. А он видел. В коридоре послышались шаги. Двое. Один тяжелый, уверенный — Хосок. Второй — почти бесшумный, крадущийся — Юнги. — Командир, вы еще здесь? — Хосок просунул голову в дверь, его лицо, всегда казавшееся слишком живым для этих серых стен, сейчас было серьезным. Волосы привычно торчали в разные стороны, словно он только что взъерошил их рукой. — Изучаю сводку, — Чонгук не обернулся. — Сводку о чем? О том, как в городе люди с ума сходят? — Юнги вошел следом, бесшумно скользнул к стене и прислонился к ней плечом. Его узкие глаза, всегда казавшиеся полусонными, смотрели цепко, с той холодной остротой, которая делала его лучшим снайпером. — По радио уже второй час передают. Какие-то приступы агрессии. Говорят, наркотики новые. — Говорят, — Чонгук откинулся на спинку стула, потер переносицу. — В больницы поступают с укусами. Как животные, друг друга грызут. Хосок присвистнул, проходя к столу. Он взял со стола яблоко — единственное пятно цвета в этом кабинете — и покрутил в пальцах. — Это в какой-то общине. Сектанты, наверное. Завтра утихнет, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Он посмотрел на Чонгука, и в его глазах-полумесяцах, обычно искрящихся, мелькнуло что-то тревожное. — Ты чего? Сидишь здесь, как на вулкане. — Чувствую, — коротко ответил Чонгук. Они понимали друг друга без слов. Юнги медленно кивнул, его лицо осталось бесстрастным, но он перестал опираться о стену, приняв более собранную позу. — Я разбудил бы Намджуна, но он… — начал Хосок. — Не надо, — перебил Чонгук. — Пусть спит. Ему завтра с братом разговаривать. Он это… любит. Слово «любит» прозвучало из его уст чужеродно, как будто он вытащил что-то слишком личное из-за брони. Чонгук нахмурился, поправляя воротник, хотя в том не было необходимости. — Ты видел его фото? — вдруг спросил Хосок, грызя яблоко. — Техёна. Намджун показывал. Он на художника учится. Такой… хрупкий, как фарфор. — Мне все равно, — отрезал Чонгук, возвращая взгляд к экрану. — Пока это не касается службы. Юнги едва заметно усмехнулся уголком губ, но промолчал. Он знал, что когда Чонгук говорит «мне все равно», это обычно значит, что ему не все равно, но он запретил себе чувствовать. Запретил давно, еще после того случая в первый год службы, когда его лучший друг погиб у него на глазах из-за секундного промедления. Чонгук тогда долго не разговаривал, а когда заговорил снова, в его голосе появился этот лед. — Иди спать, командир, — сказал Хосок, бросая огрызок в мусорное ведро. — Завтра будет тяжелый день. Учения, потом наряд. — Иди, — повторил Юнги. — Мы здесь. Чонгук кивнул, не глядя на них. Он знал, что они не уйдут, пока он не выключит свет. Это был их молчаливый ритуал — заботиться о том, кто отказывался от заботы. Он выключил лампу, и комната погрузилась в темноту, расцвеченную только огнями города за окном. На прощание Хосок хлопнул его по плечу, Юнги просто кивнул, и они вышли, растворившись в тишине коридора. Чонгук остался один. Он подошел к окну, положил ладонь на холодное стекло. Где-то там, в этом городе, усыпанном миллионами светлячков окон, спал хрупкий парень с зелеными глазами, о котором он никогда не думал и знать не хотел. Спали тысячи людей, не подозревающих, что этот вечер — последний, когда они могут назвать себя людьми. Его интуиция, отточенная годами службы, кричала. Но он приказал ей замолчать. У него был приказ, и он собирался ему следовать. На горизонте, там, где огни города встречались с чернотой неба, что-то едва заметно пульсировало. Красное. Зловещее. Чонгук отвел взгляд, задернул шторы и лег на жесткую койку, не раздеваясь. Он заснул с мыслью о том, что утро будет обычным. Он ошибся.