World of Glass and Smoke

Солнце ворвалось в комнату без спроса — наглое, яркое, совсем не похожее на то, которое бывает в последний день мира. Оно должно было быть серым, тяжелым, свинцовым. Но нет. Оно было золотым, теплым, оно лениво тянулось к холсту, оставленному на мольберте, к чашке с остывшим чаем, к лицу Техёна, который спал, раскинувшись на узкой кровати. Пряди темных, цвета горького шоколада, волос разметались по подушке, веки были спокойны, дыхание — ровным. Он спал так крепко, как может спать только двадцатилетний студент, который до ночи просидел за работой и теперь провалился в сон без сновидений. Телефон зазвонил. Звук ворвался в тишину резко, настойчиво, заставляя Техёна вздрогнуть и распахнуть глаза. Он не сразу понял, где находится, — комната казалась чужой, залитая непривычно ярким светом, и только знакомый силуэт мольберта у окна вернул его к реальности. Он потянулся к тумбочке, сбивая ладонью пустую кружку, которая с глухим стуком покатилась по полу. — Алле? — голос сел, в горле пересохло, язык казался ватным. — Техён-и, ты дома? — голос был незнакомым, женским, испуганным. Соседка из тридцать седьмой квартиры — тетка, которая всегда здоровалась с ним в лифте, но никогда не звонила. В ее голосе было что-то, от чего сон слетел мгновенно. — Да… что случилось? — Не выходи! Слышишь? Не выходи из квартиры! Там… там люди… они… Связь оборвалась. Короткими гудками, как пульс умирающего сердца. Омега сел на кровати, сбрасывая остатки сна, которые липли к сознанию, как паутина. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он посмотрел на экран телефона — звонок от соседки, длительность — двенадцать секунд. Он нажал на вызов, но в ответ услышал только механический голос, сообщающий, что абонент временно недоступен. За окном было тихо. Слишком тихо. Техён напряг слух, пытаясь уловить привычные звуки утра — сигналы машин внизу, ругань дворников, лай собаки из соседнего двора, гул трассы, который всегда был фоном, настолько привычным, что его перестали замечать. Сейчас — ничего. Только редкий, далекий крик, похожий на вой раненого зверя, и тут же оборвавшийся, будто кто-то зажал кричащему рот. Он подошел к окну на негнущихся ногах, стараясь ступать бесшумно, хотя сам не понимал, зачем. В комнате было тепло, но его била дрожь. Он высунулся, насколько позволяла узкая рама, и посмотрел вниз. Мир изменился. Внизу, на сером асфальте, лежал человек. Он не спал — поза была неестественной, вывернутой, как у тряпичной куклы, которую бросили в угол и забыли. Голова запрокинута под неестественным углом, руки раскинуты в стороны, пальцы скрючены. Рядом с ним — темная лужа, слишком большая для того, чтобы это была просто вода. Она расползалась по асфальту, затекая в трещины, и солнце отражалось в ней багровыми бликами. А дальше, у припаркованных машин, двигались двое. Они двигались неправильно. Техён смотрел и не мог отвести взгляд, хотя каждая клетка его тела кричала о том, чтобы он отвернулся, закрыл глаза, спрятался. Их движения были рваными, нечеловеческими — слишком быстрыми, слишком резкими, как у насекомых, которых тронули палкой. Они не шли — они дергались, переставляя ноги с неестественной механичностью, их плечи были подняты, головы наклонены, как будто они прислушивались к чему-то, чего не слышал он. Один из них поднял голову, и даже с седьмого этажа Техён увидел это лицо. Оно было серым, как старая бумага, щеки ввалились, кожа натянулась на скулах так, что проступали очертания черепа. Глаза… глаз почти не было — только бельмо и алые прожилки, которые пульсировали в такт каким-то внутренним ритмам. Рот был приоткрыт, и оттуда вырывался тот самый звук — низкий, горловой, нечеловеческий. А губы и подбородок были залиты чем-то темным, что стекало по шее и капало на грязную рубашку. Техён отшатнулся от окна так резко, что ударился спиной о стену. В груди не хватало воздуха, легкие отказывались работать, сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный ритм. Он сполз по стене на пол, прижимая телефон к груди, и смотрел на дверь. Обычную деревянную дверь, которая вдруг стала такой тонкой, такой хрупкой, такой ненадежной. Его пальцы уже набирали номер брата, дрожащие, непослушные, промахивающиеся мимо нужных кнопок. — Абонент временно недоступен… — Нет, нет, нет, — шептал он, набирая снова и снова. — Намджун, пожалуйста, возьми трубку, пожалуйста… — Абонент временно недоступен… Он набрал в пятый раз, в десятый, в двадцатый. Ответ был один и тот же — равнодушный механический голос, который не знал, что мир за окном рухнул. Связи не было. Техён сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и слушал тишину. За дверью, где-то в коридоре, раздался тяжелый, шаркающий шаг. Потом еще один. И мокрый, чавкающий звук, будто по линолеуму волокут что-то тяжелое и влажное. Шаги приблизились к его двери, замерли на секунду, и Техён задержал дыхание, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. С той стороны двери кто-то выдохнул — долгий, булькающий звук, похожий на вздох утопающего. Потом шаги двинулись дальше, к лестнице, и стихли. Техён закрыл лицо руками и провалился в тишину, в которой не было ничего, кроме стука собственного сердца, отсчитывающего минуты новой, чужой жизни. *** За двадцать километров от города, в бетонном нутре военной части, утро началось с сирены. Чонгук выскочил из кабинета за секунду до того, как в коридоре взревела система оповещения — этот пронзительный, режущий уши звук, который был знаком каждому солдату, но сегодня звучал иначе. В нем было что-то от паники, от животного ужаса, который не вяжется с военной дисциплиной. Он спал в форме — привычка, въевшаяся в кровь за годы службы, — поэтому времени на сборы не потребовалось. Только схватить автомат, который стоял у кровати, пристегнуть кобуру с пистолетом и выбежать в коридор, уже на ходу натягивая бронежилет. В коридоре уже были его люди. Хосок застегивал разгрузку, его пальцы двигались быстро, привычно, но лицо было напряженным. Его яркие глаза-полумесяцы, обычно искрящиеся жизнью, сейчас сузились, став острыми и цепкими. Волосы, всегда торчащие в разные стороны, сегодня казались еще более взъерошенными, как будто он только что вскочил с койки и даже не попытался пригладить их. Он не улыбался. Хосок, альфа который всегда улыбался, сейчас был серьезен, и это пугало больше, чем сирена. Юнги, как всегда, выглядел собранным до невозможности — форма застегнута на все пуговицы, автомат на ремне, взгляд холодный, цепкий, оценивающий. Он стоял у стены, прислонившись к ней плечом, но в его позе не было расслабленности — скорее, затаившаяся готовность хищника к прыжку. Его узкие глаза, обычно казавшиеся полусонными, сейчас смотрели с той остротой, которая делала его лучшим снайпером части. Он молчал, но Чонгук знал, о чем он думает. О Чимине. О том, что его омега там, в городе, один. Намджун уже был в полной экипировке. Он вышел из своей комнаты, на ходу проверяя автомат. Лицо альфы было сосредоточенным, но в глазах читалось беспокойство. Он посмотрел на Чонгука, и тот понял — Намджун уже пытался дозвониться до брата. И не смог. Его пальцы сжимали автомат так, что побелели костяшки. — Что известно? — Чонгук не повышал голоса, но в нем звучала та сталь, которая заставляла подчиненных вытягиваться по стойке смирно. Он прошел к столу, взял планшет, на котором мигали красные точки на карте города. — Только что поступил доклад из центра, — Хосок говорил быстро, четко, как на докладе. — Массовые беспорядки по всему городу. Нападения на людей. Гражданские… — он запнулся на секунду, подбирая слова. — Гражданские набрасываются друг на друга на улицах, в домах, в общественном транспорте. Симптомы похожи на бешенство, но распространение моментальное. Укус — и через несколько минут человек перестает быть человеком. — Зараза? — Юнги бросил короткий взгляд на Чонгука. — Пока не знаем. Командование приказало выдвигаться в центр, к штабу. Оттуда — по обстановке. — Хосок перевел дыхание. — По предварительным данным, очагов заражения уже больше двадцати по городу. И число растет. Намджун молчал, но Чонгук видел, как его пальцы сжимают автомат. Он знал, о чем думает его друг. Там, в городе, в жилом комплексе на севере, была квартира Техёна. Один. Без защиты. Без возможности позвонить. — Поднимай взвод. Пять минут на сборы. Выходим. Хосок сорвался с места, его голос уже гремел в коридоре, разнося приказы, заставляя солдат выскакивать из кубриков и на ходу застегивать бронежилеты. Где-то зазвенела упавшая кружка, кто-то выругался, раздался топот десятков ног. Чонгук слышал этот шум и знал — многие из этих людей не вернутся. Юнги и Намджун остались. Юнги смотрел на Чонгука своим тяжелым, непроницаемым взглядом. — Чимин в городе, — сказал он тихо. — В своей квартире. Я не знаю, жив ли он. Чонгук кивнул. Он знал. Он знал, что у каждого из них есть кто-то там, в этом аду, кто сейчас, возможно, сжимается в углу и ждет, когда все закончится. — Мы сделаем все, что сможем, — сказал Чонгук. — Но сначала — приказ. Юнги не ответил. Он просто кивнул и вышел, бесшумно, как тень. Намджун остался. Он стоял у стены, сжимая автомат, и смотрел в пол. — Он справится, — сказал Чонгук. — Твой брат. Он справится. Намджун поднял глаза. В них была такая боль, что Чонгуку стало не по себе. — Ты его не знаешь, — сказал Намджун. — Он не солдат. Он омега. Техён художник, который рисует лунные пейзажи — темные, глубокие, с серебряными дорожками на воде. Он видит красоту там, где никто не видит. Но он не умеет драться. Не умеет стрелять. Не умеет… выживать. — Научится, — Чонгук положил руку на плечо друга. — Люди учатся, когда нужно. Намджун резко отшатнулся. Его глаза вспыхнули гневом, который Чонгук видел в нем редко — слишком редко, потому что Намджун всегда был спокойным, рассудительным, мягким. Но сейчас перед ним стоял не сержант Ким Намджун, его заместитель и друг. Перед ним стоял старший брат, который терял того, кого любил больше всего на свете. — Не научится! — голос Намджуна сорвался на крик, эхом отражаясь от бетонных стен коридора. — Ты не понимаешь, Чонгук! Он не научится, потому что он не такой, как мы! Он слабый, он хрупкий, он боится собственной тени! Он плачет, когда видит чужую боль! Он не может ударить человека, даже если этот человек хочет его убить! Он не создан для этого мира, ты понимаешь? Не создан! Он замолчал, тяжело дыша. Его лицо было красным, глаза — влажными, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. — И ты говоришь мне «научится», — продолжил Намджун, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Научится чему? Научится убивать? Научится смотреть в глаза мертвецам? Научится не плакать, когда вокруг умирают люди? — он покачал головой, и в этом движении было столько отчаяния, что у Чонгука сжалось сердце. — Нет, Чонгук. Он не научится. Потому что если он научится, он перестанет быть Техёном. А если он перестанет быть Техёном… — голос сорвался, и он не договорил. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. Утешать было не в его характере. Он умел только командовать, приказывать, требовать. Но сейчас, глядя на друга, который был с ним бок о бок почти десять лет, он почувствовал, как та стена, которую он строил годами, дает трещину. Он подошел к Намджуну и положил руку ему на плечо. Сильно, как делал всегда, когда нужно было поддержать товарища. Намджун не отшатнулся. Он стоял, опустив голову, и его плечи дрожали. — Мы найдем его, — сказал Чонгук. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Живым. И мы будем защищать его. Вместе. Намджун поднял голову. В его глазах стояли слезы, но в них уже не было ярости. Только усталость и благодарность. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаешь, что мы найдем его? — Обещаю, — ответил Чонгук. Намджун кивнул. Он вытер глаза рукавом, глубоко вздохнул, возвращая себе самообладание. — Прости, — сказал он. — Я не должен был кричать. — Забудь, — Чонгук убрал руку с его плеча. — Выдвигаемся. Они вышли на плац. Колонна бронетранспортеров уже ждала с заведенными двигателями. Солдаты загружались в машины, проверяли оружие, переговаривались приглушенными голосами. Воздух пах гарью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, что не вязалось с утром. Чонгук забрался в кабину головной машины. Рядом сел Намджун. Хосок и Юнги — в машине следом. — Выезжаем, — скомандовал Чонгук в рацию. Колонна двинулась к воротам. Чонгук смотрел на дорогу, на серое небо, на дым, который поднимался над городом где-то вдалеке. Он не знал, что они увидят там. Не знал, сколько из его людей вернутся. Не знал, найдут ли они тех, кого ищут. Но он знал одно: они будут делать свою работу. Защищать. Спасать. Выживать. И где-то там, в этом аду, в жилом комплексе на севере, ждал художник с зелеными глазами, который, возможно, никогда не научится убивать. Но это не имело значения. Потому что они найдут его. И будут защищать. Чонгук не знал, почему эта мысль так крепко засела в его голове. Он никогда не видел Техёна. Не знал его. Не имел к нему никакого отношения, кроме долга перед другом. Но когда Намджун говорил о нем — о лунных пейзажах, о серебряных дорожках на воде, о хрупкости, которая не вяжется с этим миром, — Чонгук чувствовал что-то. Что-то, что не мог объяснить. Что-то, что боялся назвать. Колонна выехала за ворота части и направилась в сторону города. Впереди их ждал ад. Но они шли в него с открытыми глазами. *** Семь дней — это срок, за который можно сойти с ума. Техён не знал, сошел он с ума или нет. Может быть, да. Может быть, он умер в то первое утро, когда увидел с балкона, как мир рушится, и теперь все, что происходит — просто долгий, мучительный сон, из которого нельзя проснуться. Он потерял счет времени где-то на третий день, когда кончилась вода в кране. Сначала вода шла ржавая, потом — с перебоями, а потом перестала совсем. На четвертый день закончилась еда — не потому, что ее не было, а потому, что он не мог заставить себя подняться с пола и дойти до кухни. На пятый день он перестал выходить из спальни. Он сидел в углу кровати, обхватив колени руками, и смотрел на дверь. Иногда — редко, когда наступала та странная, звенящая тишина, которая бывает только в пустых домах, — он переводил взгляд на холст, стоящий у окна. Город из стекла и дыма. Прозрачный, хрупкий, почти невесомый. Он почти не изменился — только края красок чуть потрескались от сухости, да на поверхности осела тонкая пленка пыли. Техён думал, что это смешно. Он создал этот город, чтобы он исчез от одного дуновения, но он остался. А настоящий мир, большой, прочный, выстроенный из бетона и стали, рухнул за семь дней. Телефон давно сел. Он умер на второй день, когда Техён в сотый раз набрал номер брата и услышал в ответ тишину. Экран погас, и больше не загорался, сколько бы он ни нажимал на кнопки. Теперь телефон лежал на полу у кровати, бесполезный кусок пластика и стекла, как и все в этом мире. Сначала Техён боялся. Он боялся так, как никогда не боялся в жизни. Этот страх был не тем, что он испытывал перед экзаменами или когда ссорился с однокурсниками. Это был животный, первобытный ужас, который скручивал внутренности и не давал дышать. Каждый шорох за дверью спальни заставлял его сердце пропускать удар. Каждый скрип половиц в коридоре превращался в чьи-то шаги. Он сидел, прижавшись спиной к изголовью кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и смотрел на дверь часами, пока глаза не начинали слезиться, а в голове не появлялся тупой, пульсирующий звон. Потом пришло отчаяние. Оно накатило на четвертый день, когда закончилась вода, и он понял, что не знает, сколько еще сможет продержаться. Он плакал. Он плакал так, как не плакал даже когда умерли родители — когда ему было одиннадцать, и Намджун обнимал его, такой большой и теплый, и говорил, что все будет хорошо. Он плакал до тех пор, пока в глазах не пересохло, и слезы не кончились, оставив после себя только тупую, ноющую пустоту. Он кричал в пустоту, звал Намджуна, звал маму, звал кого угодно, кто мог бы прийти и сказать, что это просто сон, что сейчас он проснется, и за окном снова будут машины, и голоса, и жизнь. Никто не пришел. На пятый день наступила тишина. Не та, хрупкая, которую он любил раньше, когда мог часами сидеть с кистью и слушать, как мир замирает вокруг, даря ему покой и уединение. Другая. Тяжелая, давящая, свинцовая — внутри него. В ней не было места надежде. Не было места страху. Не было места боли. Не было ничего, кроме пустоты. Он смотрел на свое запястье. На бледную, почти прозрачную кожу, под которой пульсировала тонкая синяя нить. Там, под ней, текла жизнь. Та самая жизнь, которую он больше не хотел чувствовать. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком одиноко. И никого нет. Никто не придет. Намджун мертв. Все мертвы. На шестой день он нашел лезвие. Оно лежало в ящике стола, среди засохших тюбиков с краской и старых кистей — маленькое, острое лезвие от точилки для карандашей. Техён взял его в руки, повертел. Оно было крошечным, легким, почти невесомым. Он сжал его в пальцах, чувствуя, как холод металла впивается в подушечки. Этого достаточно. Достаточно, чтобы перерезать то, что болит. Он положил лезвие на столик у кровати и лег. Спал он или нет — он не знал. Он просто лежал, смотрел в потолок и ждал. Чего? Сам не понимал. На седьмой день он проснулся на рассвете. Солнце только начинало подниматься, и его первые лучи проникли в спальню, окрасив стены в бледно-золотистый цвет. Техён сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на лезвие, которое лежало на столике. Маленькое, острое, притягательное. Он взял его. Пальцы не дрожали. Это удивило его — за семь дней они дрожали постоянно, а сейчас были спокойны, тверды. Как будто тело уже приняло решение, и осталось только исполнить. Он посмотрел на свою левую руку. Вытянул ее перед собой, поворачивая ладонью вверх. Кожа была бледной, почти прозрачной, на ней проступали тонкие синие вены, которые пульсировали в такт сердцебиению. От запястья до локтя — ровная, чистая полоса кожи, которая еще не знала боли. Которая была девственной, нетронутой. Он провел пальцем правой руки по внутренней стороне предплечья, от запястья до локтя, нащупывая то место, где кровь течет ближе всего к поверхности. Там, где кожа тоньше всего. Где боль будет самой острой, но и конец — самым быстрым. Техён глубоко вдохнул. Выдохнул. Он думал о Намджуне. О том, как брат обнимал его, когда они были маленькими, как учил его держать кисть, как водил на выставки и покупал краски, хотя денег всегда было в обрез. О том, как Намджун смотрел на его рисунки и говорил: «Ты станешь великим художником, Техён. Ты видишь мир так, как никто другой». «Прости, хён», — прошептал он. — «Я больше не хочу его видеть». Он прижал лезвие к запястью. Холод металла обжег кожу. Он нажал — и провел. Первое движение было неуверенным, неглубоким. Кожа расступилась, выпуская тонкую нить алой крови. Она выступила на поверхности мелкими каплями, собираясь в дорожку, которая медленно поползла вниз, к ладони. Техён смотрел на это, и ему казалось, что он видит чужую руку. Не свою. Боль пришла не сразу. Сначала — только жжение, будто кожу коснулись горячим металлом. Потом — острая, режущая боль, которая разлилась по всему предплечью, заставляя пальцы сжаться в кулак. Но он не остановился. Он приставил лезвие выше, туда, где кожа была еще целой, и провел снова. На этот раз глубже. Сильнее. Кровь хлынула быстрее. Алая, яркая, она заливала предплечье, стекала по локтю, капала на одеяло, на простыни, оставляя на светлой ткани темные, расползающиеся пятна. Техён смотрел, как она течет, и чувствовал, как вместе с ней уходит боль. Уходит страх. Уходит все. Он провел лезвием в третий раз. Теперь — от запястья до локтя, одним длинным, глубоким движением. Лезвие вошло в кожу легко, почти без сопротивления, рассекая ее, как бумагу. Техён почувствовал, как оно задевает что-то внутри — мышцу, может быть, или сухожилие, — и рука дернулась, выронив лезвие. Оно звякнуло о пол, отскочило и закатилось под кровать. Но было уже поздно. Рана раскрылась. Кровь хлынула потоком — не тонкой струйкой, а густой, тяжелой волной, которая заливала руку,капала на пол, растекалась вокруг него алым озером. Техён смотрел на это и чувствовал, как мир начинает расплываться. Края комнаты теряли четкость, свет становился мягче, звуки — приглушеннее. Он откинулся на подушку, чувствуя, как силы покидают его. Голова кружилась, в ушах шумело, но внутри было спокойно. Впервые за семь дней — спокойно. Он закрыл глаза. И в этот момент в дверь квартиры ударили так, что стены задрожали. *** Техён открыл глаза. Или ему показалось? Он не мог понять. Кровь продолжала течь, заливая кровать, и с каждым мгновением становилось все труднее думать, все труднее отличать реальность от бреда. — Эй! Там есть кто живой? Открой! Голос. Мужской. Злой. Живой. Техён лежал, глядя в потолок. Его левая рука безжизненно свисала с кровати, и капли крови падали на пол, отсчитывая секунды его жизни. — Слышишь, я знаю, что там кто-то есть! — голос стал громче, ближе. — Я видел свет в окнах! Если ты там живой — открой! Техён медленно повернул голову к двери спальни. За ней была прихожая, а за прихожей — входная дверь. Та самая, в которую последние дни кто-то скребся. Но этот звук был другим. Осмысленным. Человеческим. Он должен встать. Мысль пришла откуда-то из глубины, из той самой пустоты, которая поселилась в нем пять дней назад. Он должен встать и открыть дверь. Не для того, чтобы спастись — он уже не верил в спасение. А для того, чтобы тот, кто там, за дверью, не потратил время зря. Чтобы он успел уйти, найти кого-то другого, кого еще можно спасти. Техён сел. Мир качнулся, поплыл перед глазами, комната завертелась в бешеном хороводе. Он вцепился здоровой рукой в край кровати, удерживая равновесие. Левая рука безвольно повисла, и кровь продолжала течь, заливая пол. — Черт, — голос за дверью стал ближе, будто человек прижался ухом к двери. — Слышишь, я вышибу эту дверь, если ты не откроешь. Техён встал. Ноги подкосились сразу, и он упал на колени, больно ударившись о пол. Но он поднялся. Цепляясь за стены, за косяки, оставляя на них кровавые отпечатки ладоней, он двинулся к выходу из спальни. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. В ушах шумело, перед глазами плыли черные круги, но он шел. Коридор показался бесконечным. Стены двигались, пол уходил из-под ног, но он шел. Он добрался до входной двери, прислонился к ней лбом. Холод дерева обжег кожу. — Я… я здесь, — выдохнул он. Голос был чужим, едва слышным. За дверью на секунду стало тихо. — Открой, — голос стал мягче, но в нем чувствовалось напряжение. — Открой дверь, слышишь? Техён протянул руку к замку. Здоровую руку, потому что левая больше не слушалась. Пальцы дрожали, соскальзывали с металла, не могли ухватить. Он сжал замок из последних сил, повернул. Щелчок показался оглушительным. Он потянул дверь на себя, и она открылась. На пороге стоял человек. Молодой омега, чуть старше его, с короткими темными волосами, которые торчали в разные стороны, грязные, спутанные. На нем была армейская куртка, на поясе — нож в самодельных ножнах, на плече — тяжелая сумка. Его лицо было худым, с острыми скулами и темными кругами под глазами. Но самое главное — его глаза. Темные, быстрые, цепкие. Они скользнули по лицу Техёна — по впалым щекам, по потрескавшимся губам, по бледности, которая была белее мела, — и опустились ниже. На левую руку. На длинную, зияющую рану от запястья до локтя, из которой все еще текла кровь, заливая пол, одежду, все вокруг. — Ох, черт, — выдохнул он. Техён хотел сказать что-то. Хотел сказать: «Я в порядке» или «Уходи», или «Прости», но слова не пришли. Мир качнулся в последний раз, и ноги подкосились. Он падал в темноту, и последнее, что он увидел, были руки, которые рванулись к нему. Сильные, шрамы на пальцах, грязь под ногтями — но не отталкивающие. Спасающие. — Держись! — голос доносился издалека, сквозь вату, которая заполняла голову. — Держись, слышишь? Я не дам тебе умереть! Техён провалился в черноту. *** Он очнулся на полу. Не сразу. Сначала пришла боль — острая, режущая, которая рвала левую руку от кисти до локтя. Потом — звуки: тяжелое дыхание, шорох бинта, тихий, сосредоточенный голос, который что-то бормотал. Потом — ощущение: холодный пол под спиной, чьи-то руки на его запястье, тугая, сдавливающая повязка. Он открыл глаза. Над ним склонялся тот человек. Его лицо было сосредоточенным, на лбу выступила испарина, пальцы двигались быстро, уверенно, накладывая жгут выше локтя, останавливая кровь. Рядом на полу была раскрыта аптечка — бинты, антисептики, какие-то инструменты, названий которых Техён не знал. — Ты как? — спросил незнакомец, не отрываясь от дела. Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Живой, — прошептал Техён. Голос прозвучал как шепот мертвеца — сухой, сломанный, чужой. — Пока да, — незнакомец поднял на него глаза. В них не было жалости. Только злость и усталость. — Еще минута — и ты бы не проснулся. Вообще. Он закончил перевязку, затянул узел. Техён посмотрел на свою руку. Белый бинт, чистый, аккуратный, плотно обматывал предплечье от запястья до локтя. И кровь, которая проступала сквозь него розовыми пятнами. — Ким Сокджин, — представился незнакомец, садясь рядом на пол и прислоняясь спиной к стене. — Военный медик. Капрал. А ты идиот, который чуть не сделал глупость. — Я думал… — начал Техён. — Не думал ты, — перебил Сокджин. Он посмотрел на дверь, за которой мир превратился в ад, потом перевел взгляд на Техёна, на его зеленые глаза, которые на бледном, осунувшемся лице казались неестественно яркими. — Если бы я опоздал на минуту, ты бы умер. Техён молчал. Он смотрел на свою перевязанную руку, на длинный белый бинт, который скрывал то, что он сделал. — Я потерял брата, — сказал он тихо. — Я не мог… — Не знаешь ты ничего, — Сокджин говорил резко, но в его голосе не было злости. Только усталость. — Я тоже думал, что все мертвы. Думал, что я один. И ничего. Живу. И ты будешь жить. Он повернул голову, посмотрел на Техёна. В его взгляде что-то дрогнуло — может быть, что-то человеческое, что он тоже пытался спрятать. — Я не оставлю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Не сегодня. И не завтра. Ты понял? Техён смотрел на него. На его разбитые руки, на шрамы, на решимость в глазах. Он не был похож на спасителя из книг — он был живым, злым, напуганным, но он был здесь. Он пришел. Он открыл дверь. Он остановил кровь. — Зачем? — спросил Техён. — Зачем ты… зачем пришел? Сокджин помолчал. Он достал из сумки бутылку воды, протянул Техёну. — Пей. Медленно. Маленькими глотками. Техён взял бутылку. Руки дрожали, вода расплескивалась, заливая подбородок, шею, воротник рубашки. Но он пил, и каждая капля возвращала его к жизни. Сокджин смотрел на него, и в его глазах появилось что-то, чего не было раньше. Мягкость. Понимание. — Потому что больше не могу смотреть, как люди умирают, — сказал он наконец. — Потому что если я перестану помогать тем, кого могу спасти, то чем я отличаюсь от них? — он кивнул в сторону окна, за которым, где-то там, внизу, бродили мертвецы. Техён не нашелся, что ответить. Он просто сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на свою перевязанную руку. На белый бинт, который был таким чистым, таким правильным в этом мире, где все стало грязным и неправ ильным. Впервые за семь дней ему показалось, что, возможно, он не ошибся, когда встал и пошел открывать дверь. Первый день. Колонна вошла в город в 7:15 утра. Чонгук видел его еще издалека — тяжелые, черные клубы дыма, которые поднимались над крышами домов и растягивались по небу, закрывая солнце. Сначала он подумал, что горит какой-то склад или завод. Но когда колонна въехала в городские кварталы, он понял: горело все. Улицы были пусты. Не в том смысле, что люди попрятались по домам — пусты в том смысле, что здесь недавно была война. Перевернутые машины, разбитые витрины, мусор, который ветер гонял по асфальту. Остановившиеся светофоры мигали желтым, как глаза умирающего зверя. И тишина. Такая тяжелая, давящая тишина, которая бывает только на кладбищах. — Где все? — спросил водитель, молодой альфа по имени Сон Джунхён. Чонгук не ответил. Он смотрел на перекресток, который они проезжали, и считал тела. Семь. Двенадцать. Двадцать. Они лежали на тротуарах, на газонах, на ступенях домов. В неестественных позах, с застывшими лицами. Некоторые были растерзаны так, что невозможно было понять, где чья рука, где чья нога. Намджун сидел рядом, сжимая автомат. Его лицо было бледным, но он держался. — Не останавливаться, — приказал Чонгук в рацию. — Двигаемся к штабу. Рация захрипела в ответ, и голос Хосока пробился сквозь помехи: — Командир, у нас проблема. Слева, в универмаге. Окна. Чонгук посмотрел туда. В окнах универмага, на втором и третьем этажах, стояли люди. Десятки людей. Они не двигались, не кричали, не просили о помощи. Они просто стояли и смотрели на бронетранспортеры пустыми, бельмастыми глазами. — Это они, — сказал Намджун тихо. — Зараженные. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холод. Он видел их раньше — на экране планшета, в сводках, которые приходили из центра. Но видеть их здесь, вживую, было по-другому. Они не были похожи на больных людей. Они были похожи на пустые оболочки, в которых осталось только самое примитивное — голод и ярость. — Увеличить скорость, — скомандовал Чонгук. — Быстро. Но было поздно. Окна универмага взорвались стеклом и телами. Они прыгали с третьего этажа, не чувствуя боли, ломая кости, но продолжая двигаться. Они выбегали из подъездов, из подворотен, из подвалов. Десятки. Сотни. Они текли по проспекту, как серая, гниющая река, и направлялись прямо к колонне. — Огонь! — Чонгук выскочил из кабины, автомат уже в руках. — Всем выйти из машин! Круговая оборона! Дальше было как в тумане. Он стрелял. Стрелял много, стрелял точно, потому что это было его работой. Пули находили цели — головы, шеи, позвоночники. Тела падали, но на их место приходили новые. Их было слишком много. Слишком. — Намджун! Прикрой справа! — Есть! Намджун стрелял рядом с ним. Его лицо было каменным, движения — отточенными, но Чонгук видел, как он косится на многоэтажки в стороне. Там, на севере, в жилом комплексе, была квартира его брата. И он ничего не мог сделать. — Юнги! На крышу! Обеспечь прикрытие! Юнги уже бежал. Он двигался быстро, но без суеты, как всегда — плавно, экономно, не тратя лишних движений. Он забрался на крышу ближайшего автомобиля, оттуда — на козырек подъезда, потом — на балкон второго этажа. Винтовка щелкнула, и голова ближайшего зараженного разлетелась кровавым облаком. Еще выстрел. Еще. — Хосок! Организуй отход! Мы не можем здесь оставаться! Хосок метался между бойцами, поправляя, подбадривая, подталкивая. Его голос, обычно такой мягкий, сейчас гремел, как командирский. — Второе отделение — в машину! Первое — прикрывает! Живо! Они потеряли троих в первые полчаса. Чонгук видел, как Чхве Сунхо, молодой парень, который только месяц назад прибыл в часть, поскользнулся на крови и упал. Толпа накрыла его, и он даже не успел закричать. Видел, как Пак Чонсу, ветеран с десятью годами выслуги, закрыл собой раненого и получил укус в шею. Он успел выстрелить себе в голову, прежде чем вирус взял верх. Видел, как Сон Джунхён, их водитель, тот самый парень, который спросил «где все», побежал за боеприпасами и не вернулся. Его нашли через десять минут — он сидел за бронетранспортером, прислонившись к колесу, с пустыми глазами и красной пеной на губах. Его укусили за руку, и он не сказал никому. — Джунхён… — начал кто-то. — Оставить, — голос Чонгука был ледяным. — Он уже не человек. — Но он же… — Он уже не человек! — Чонгук развернулся к бойцу, и тот отшатнулся от его взгляда. — Ты хочешь присоединиться к нему? Тогда оставайся. Мы уходим. Они ушли. Оставили тела. Оставили машины, которые застряли в пробке. Оставили Джунхёна, который уже поднимался с земли, шатаясь, и тянул к ним руки. К вечеру они добрались до штаба. Или до того, что от него осталось. Здание было разрушено. Не бомбежкой — руками. Стены были разбиты, двери вырваны с корнем, окна выбиты. Внутри — хаос: перевернутые столы, разбросанные бумаги, пятна крови на полу. И ни одного живого человека. — Связь, — сказал Хосок, проверяя рацию. — Нет связи. Командование… его больше нет. Чонгук стоял посреди разгромленного кабинета и смотрел на карту, которая висела на стене. Красные флажки, которыми были отмечены позиции военных, теперь казались насмешкой. Он провел рукой по лицу, стирая пот и кровь, которых было поровну. — Что будем делать, командир? — спросил кто-то из бойцов. Чонгук повернулся. В его взгляде была та сталь, которая заставляла людей подчиняться без вопросов. Но за сталью была усталость. Глубокая, выматывающая усталость человека, который только что потерял четверых своих людей и не знал, сколько еще потеряет. — Выживать, — сказал он. — У нас есть бункер. В двадцати километрах от города, в промышленной зоне. Туда идем. — А гражданские? — спросил Намджун. В его голосе прозвучало то, что Чонгук не хотел слышать. Надежда. — Мы не можем бросить тех, кто еще жив. Чонгук посмотрел на друга. В глазах Намджуна горел огонь, которого не было у других. Огонь человека, у которого там, в городе, в жилом комплексе на севере, остался брат. Художник с зелеными глазами, который рисует луну, отражающуюся в черной воде. — Мы будем искать выживших, — сказал Чонгук. — Но сначала — добраться до бункера. Там мы сможем организовать базу, оттуда — искать. Ясно? Намджун кивнул. В его глазах появилась благодарность. — Ясно, командир. Третий день. Они шли пешком. Бронетранспортеры остались в городе — слишком много пробок, слишком много зараженных. Теперь у них было только то, что могли унести на себе. Оружие, боеприпасы, сухие пайки на три дня. И двадцать человек вместо двадцати трех. Город был мертв. Они шли по улицам, где когда-то кипела жизнь, и видели только смерть. Разграбленные магазины, брошенные машины, тела. Тела везде. На тротуарах, на газонах, в подъездах, в окнах. Тела людей, которые превратились в нечто иное. Тела людей, которые просто умерли. Намджун шел впереди, с картой в руках. Он сверял маршрут, выбирал улицы потише, обходил места скопления зараженных. Его лицо было сосредоточенным, но Чонгук видел, как он косится на многоэтажки, на окна, на балконы. Искал. Надеялся. Они остановились на привал в подвале универсама. Здесь пахло плесенью и сыростью, но было тихо. Люди расселись по углам, достали сухпайки. Кто-то проверял оружие, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Намджун сидел отдельно, у стены, и сжимал в руке телефон, который давно превратился в бесполезный кусок пластика. — Он в квартире, — сказал он, не глядя на Чонгука. — Жилой комплекс на севере. Я знаю адрес. — Мы пойдем туда, — ответил Чонгук. — Когда доберемся до бункера. — А если он не дождется? — Намджун поднял глаза. В них была такая боль, что Чонгук не выдержал и отвел взгляд. — Если он уже… если его уже нет? — Не думай об этом. — Как я могу не думать? — Намджун вскочил, и его голос сорвался на крик. Несколько человек вздрогнули, обернулись. — Это мой брат, Чонгук! Мой! Я обещал родителям, что буду его защищать! А я здесь, а он там, один, в этом аду, и я даже не знаю, жив ли он! Он замолчал, тяжело дыша. Его лицо было красным, глаза — влажными. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я смотрел на его рисунки и всегда думал— сказал Намджун тише — как он видит эту красоту? Как он может видеть что-то красивое в темноте? А теперь… теперь я боюсь, что он остался в этой темноте один. И я не могу… я не могу… Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Намджун, который всегда был их голосом разума, их опорой, их мягкостью, сейчас стоял перед Чонгуком и плакал. Плакал как мальчишка, который потерял самое дорогое. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. Утешать было не в его характере. Он умел только командовать, приказывать, требовать. Но сейчас, глядя на друга, который был с ним бок о бок почти десять лет, он почувствовал, как та стена, которую он строил годами, дает трещину. Он подошел к Намджуну и положил руку ему на плечо. Сильно, как делал всегда, когда нужно было поддержать товарища. — Мы найдем его, — сказал Чонгук. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Я обещаю. Мы найдем твоего брата. Намджун поднял голову. В его глазах стояли слезы, но в них уже не было ярости. Только усталость и благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Чонгук. Чонгук кивнул. Он не добавил, что не уверен, что кто-то из них доживет до этого. Не добавил, что город кишит зараженными. Не добавил, что шансов найти одного человека в этом аду почти нет. Он просто кивнул и вернулся к карте. На четвертый день они потеряли еще четверых. Это случилось на мосту. Переход через реку был самым коротким путем к бункеру, но мост оказался заблокирован. Машины, автобусы, грузовики — все смешалось в хаотичную пробку, которая застыла на асфальте, как застывает кровь в ране. — Обходим, — сказал Чонгук, но было поздно. Они увидели их. Сотни. Тысячи. Они стояли на другой стороне моста, плотной, непроницаемой стеной. Не двигались. Не издавали ни звука. Просто стояли и смотрели. Чонгук замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как кто-то из бойцов выругался сквозь зубы. Кто-то начал молиться. — Назад, — тихо сказал Чонгук. — Медленно. Не бежать. Но кто-то не выдержал. Молодой альфа, которого звали Ким Дэён, сорвался с места и побежал. Побежал назад, к городу, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая. — Стоять! — крикнул Чонгук, но Дэён не слышал. И тогда стена зашевелилась. Они двинулись. Сначала медленно, потом быстрее, потом побежали. Их было слишком много. Слишком. Серая, гниющая волна катилась по мосту, сметая все на своем пути. — Огонь! — Чонгук выстрелил первым, и голова ближайшего зараженного разлетелась кровавым облаком. — Отходим! Прикрываем отход! Они отступали, стреляя. Улицы были узкими, зараженные набегали со всех сторон — из переулков, из подворотен, из окон первых этажей. Чонгук видел, как Юнги, стоя на крыше автобуса, косил их одного за другим, но их было слишком много. — Хосок! Где Хосок?! — Здесь! — Хосок выскочил из переулка, волоча за собой раненого. Его лицо было залито кровью — не своей. — Пэк ранен! Нужна помощь! — Врач! Где врач?! — Здесь! — Пожилой фельдшер, которого они подобрали по дороге, возник из дыма, аптечка уже открыта. — Кладите его сюда! Они потеряли Дэёна. Он побежал не туда, свернул в тупик, и зараженные настигли его. Чонгук слышал его крик. Долгий, пронзительный, который оборвался так же внезапно, как и начался. Потеряли еще двоих — Пак Минсу и Чон Джинхо. Они прикрывали отход, и зараженные отрезали их. Чонгук видел, как Минсу упал, как Джинхо пытался его поднять, как их накрыла серая волна. Потеряли четвертого — старшего сержанта Ли Донхёна. Он подорвал себя гранатой, когда понял, что окружен. Взрыв разметал зараженных, и это дало остальным время уйти. — Уходим! — кричал Чонгук. — Быстро! Они бежали. Бежали, не оглядываясь, потому что знали — если оглянутся, то увидят тех, кого не смогли спасти. А видеть это было слишком больно. К вечеру они насчитали шестнадцать человек. Шестнадцать из двадцати трех. Чонгук сидел у стены разрушенного здания, сжимая автомат, и смотрел на своих людей. Хосок сидел рядом, его лицо было бледным, на скуле — ссадина. Он потерял свою улыбку. Не сегодня — он потерял ее еще в первый день, когда увидел, как мир рушится. Юнги чистил винтовку, его лицо было непроницаемым, но Чонгук видел, как он смотрит в сторону города, туда, где осталась Чимин. Намджун сидел отдельно, уткнувшись лбом в колени, и не двигался. — Командир, — Хосок подошел, сел рядом. Его голос был хриплым, усталым. — У нас боеприпасов на два дня. Еды — на день. И половина людей ранены. — Знаю. — Нам не дойти до бункера. — Дойдем. — Чонгук… — Хосок посмотрел на него, и в его глазах-полумесяцах, обычно искрящихся, сейчас была только усталость. — Мы не дойдем. Ты же знаешь. Чонгук молчал. Он знал. Знал, что они слишком медленные, слишком заметные, слишком уязвимые. Знал, что зараженных с каждым днем становится больше, а их — меньше. Знал, что шансов почти нет. Он посмотрел на своих людей. На тех, кто еще держался, и на тех, кто уже не мог идти. На тех, кто верил в него, и на тех, кто уже потерял надежду. — Завтра выступаем, — сказал он. — Все вместе. Они добрались на седьмой день. Двенадцать человек. Двенадцать из двадцати трех. Чонгук стоял у входа в бункер и смотрел на тяжелую герметичную дверь, которая отделяла их от безопасности. Его форма была в пыли и крови, лицо — осунувшимся, глаза — красными от недосыпа. Он не спал трое суток — все время, пока они пробивались через город. — Хосок, проверь, — сказал он. Хосок подошел к двери, осмотрел панель управления. Его руки дрожали, но голос был ровным. — Есть питание. Код не изменили. — он набрал комбинацию, и дверь со скрежетом начала открываться. — Внутрь, — скомандовал Чонгук. — Быстро. Раненых — в медблок. Остальных — в казармы. Они вошли. Бункер встретил их запахом сырости и машинного масла, гулом вентиляции и тишиной. Безопасной тишиной, в которой не было криков зараженных, не было выстрелов, не было смерти. Чонгук закрыл дверь. Прислонился к ней лбом, чувствуя, как холод металла обжигает кожу. Закрыл глаза. — Командир, — голос Хосока был рядом. — Ты как? Чонгук открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за семь дней они дрожали. — Живой, — ответил он. — Живой. Он прошел по коридору, осматривая бункер. Бетонные стены, голые лампы под потолком, запах сырости. Пустые комнаты, которые нужно будет обустраивать. Медблок без оборудования. Склад без припасов. Но они были здесь. Они выжили. Он зашел в комнату, которая должна была стать его кабинетом. Маленькую, с железным столом и стулом. На стене он повесил карту города. Он подошел к ней, провел пальцем по северным кварталам. Жилой комплекс. Квартира Техёна. *** Месяц спустя. Бункер за месяц превратился из пустого бетонного мешка в подобие жилого места. Чонгук ходил по коридорам и отмечал про себя изменения. В казармах появились спальные мешки и одеяла, которые Хосок находил в городских вылазках. В столовой — столы и стулья, сбитые из досок. В медблоке — запасы медикаментов, которые удалось собрать по аптекам и больницам. Людей стало больше. После того как они обустроили бункер, Чонгук начал отправлять группы на поиски выживших. Каждый раз, когда они возвращались, он боялся спросить, сколько привели. Иногда — двоих. Иногда — пятерых. Иногда — никого. Сейчас в бункере жило тридцать семь человек. Из них восемнадцать — военные, остальные — гражданские. Те, кто выжил в первые недели апокалипсиса. Те, кто нашел дорогу к бункеру. Те, кого привели поисковые группы. Но Чонгук знал, что это только начало. В части, до того как все рухнуло, служило больше двухсот человек. Где-то там, в городе, в других бункерах, в заброшенных зданиях, могли быть те, кто еще жив. Военные, которые не сдались. Гражданские, которые не превратились в чудовищ. — Мы найдем их всех, — сказал он однажды Хосоку. — Каждый день. Каждый дом. Каждое убежище. Мы найдем всех, кто еще жив. Хосок посмотрел на него. В его глазах-полумесяцах была усталость, но и надежда. — Сколько их может быть? — спросил он. — Сотни, — ответил Чонгук. — Может быть, сотни. Военных — десятки. Мы должны их найти. Мы должны собрать всех, кого сможем. — А через год? — спросил Хосок. — Сколько нас будет через год? Чонгук помолчал. Он думал о тех, кого они уже потеряли. О тех, кого еще потеряют. О тех, кого найдут. — Пятьдесят военных, — сказал он. — Сто гражданских. Это наша цель. Это то, к чему мы будем стремиться. Хосок кивнул. — Пятьдесят военных, — повторил он. — Сто гражданских. — он помолчал. — Это возможно? — Должно быть, — ответил Чонгук. — Потому что если это невозможно, то зачем мы здесь? *** Медблоком заведовал пожилой фельдшер, которого привели выжившие из городской поликлиники. Его звали Ли Докчун. Ему было за шестьдесят, его руки дрожали, но он делал все, что мог. Медикаментов не хватало, оборудования — тоже, но он не жаловался. Просто работал. — Нам нужен хирург, — сказал он Чонгуку однажды. — Я фельдшер, я могу перевязать, наложить шину, но если кто-то получит серьезное ранение… — он не договорил. Чонгук кивнул. Он знал. Он думал об этом каждый раз, когда отправлял людей в город. Каждый раз, когда кто-то возвращался с раной, которую этот пожилой фельдшер не мог зашить *** Первый день. Колонна вошла в город в 7:15 утра. Чонгук видел его еще издалека — тяжелые, черные клубы дыма, которые поднимались над крышами домов и растягивались по небу, закрывая солнце. Сначала он подумал, что горит какой-то склад или завод. Но когда колонна въехала в городские кварталы, он понял: горело все. Улицы были пусты. Не в том смысле, что люди попрятались по домам — пусты в том смысле, что здесь недавно была война. Перевернутые машины, разбитые витрины, мусор, который ветер гонял по асфальту. Остановившиеся светофоры мигали желтым, как глаза умирающего зверя. И тишина. Такая тяжелая, давящая тишина, которая бывает только на кладбищах. — Где все? — спросил водитель, молодой альфа по имени Сон Джунхён. Чонгук не ответил. Он смотрел на перекресток, который они проезжали, и считал тела. Семь. Двенадцать. Двадцать. Они лежали на тротуарах, на газонах, на ступенях домов. В неестественных позах, с застывшими лицами. Некоторые были растерзаны так, что невозможно было понять, где чья рука, где чья нога. Намджун сидел рядом, сжимая автомат. Его лицо было бледным, но он держался. — Не останавливаться, — приказал Чонгук в рацию. — Двигаемся к штабу. Рация захрипела в ответ, и голос Хосока пробился сквозь помехи: — Командир, у нас проблема. Слева, в универмаге. Окна. Чонгук посмотрел туда. В окнах универмага, на втором и третьем этажах, стояли люди. Десятки людей. Они не двигались, не кричали, не просили о помощи. Они просто стояли и смотрели на бронетранспортеры пустыми, бельмастыми глазами. — Это они, — сказал Намджун тихо. — Зараженные. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холод. Он видел их раньше — на экране планшета, в сводках, которые приходили из центра. Но видеть их здесь, вживую, было по-другому. Они не были похожи на больных людей. Они были похожи на пустые оболочки, в которых осталось только самое примитивное — голод и ярость. — Увеличить скорость, — скомандовал Чонгук. — Быстро. Но было поздно. Окна универмага взорвались стеклом и телами. Они прыгали с третьего этажа, не чувствуя боли, ломая кости, но продолжая двигаться. Они выбегали из подъездов, из подворотен, из подвалов. Десятки. Сотни. Они текли по проспекту, как серая, гниющая река, и направлялись прямо к колонне. — Огонь! — Чонгук выскочил из кабины, автомат уже в руках. — Всем выйти из машин! Круговая оборона! Дальше было как в тумане. Он стрелял. Стрелял много, стрелял точно, потому что это было его работой. Пули находили цели — головы, шеи, позвоночники. Тела падали, но на их место приходили новые. Их было слишком много. Слишком. — Намджун! Прикрой справа! — Есть! Намджун стрелял рядом с ним. Его лицо было каменным, движения — отточенными, но Чонгук видел, как он косится на многоэтажки в стороне. Там, на севере, в жилом комплексе, была квартира его брата. И он ничего не мог сделать. — Юнги! На крышу! Обеспечь прикрытие! Юнги уже бежал. Он двигался быстро, но без суеты, как всегда — плавно, экономно, не тратя лишних движений. Он забрался на крышу ближайшего автомобиля, оттуда — на козырек подъезда, потом — на балкон второго этажа. Винтовка щелкнула, и голова ближайшего зараженного разлетелась кровавым облаком. Еще выстрел. Еще. — Хосок! Организуй отход! Мы не можем здесь оставаться! Хосок метался между бойцами, поправляя, подбадривая, подталкивая. Его голос, обычно такой мягкий, сейчас гремел, как командирский. — Второе отделение — в машину! Первое — прикрывает! Живо! Они потеряли троих в первые полчаса. Чонгук видел, как Чхве Сунхо, молодой парень, который только месяц назад прибыл в часть, поскользнулся на крови и упал. Толпа накрыла его, и он даже не успел закричать. Видел, как Пак Чонсу, ветеран с десятью годами выслуги, закрыл собой раненого и получил укус в шею. Он успел выстрелить себе в голову, прежде чем вирус взял верх. Видел, как Сон Джунхён, их водитель, тот самый парень, который спросил «где все», побежал за боеприпасами и не вернулся. Его нашли через десять минут — он сидел за бронетранспортером, прислонившись к колесу, с пустыми глазами и красной пеной на губах. Его укусили за руку, и он не сказал никому. — Джунхён… — начал кто-то. — Оставить, — голос Чонгука был ледяным. — Он уже не человек. — Но он же… — Он уже не человек! — Чонгук развернулся к бойцу, и тот отшатнулся от его взгляда. — Ты хочешь присоединиться к нему? Тогда оставайся. Мы уходим. Они ушли. Оставили тела. Оставили машины, которые застряли в пробке. Оставили Джунхёна, который уже поднимался с земли, шатаясь, и тянул к ним руки. К вечеру они добрались до штаба. Или до того, что от него осталось. Здание было разрушено. Не бомбежкой — руками. Стены были разбиты, двери вырваны с корнем, окна выбиты. Внутри — хаос: перевернутые столы, разбросанные бумаги, пятна крови на полу. И ни одного живого человека. — Связь, — сказал Хосок, проверяя рацию. — Нет связи. Командование… его больше нет. Чонгук стоял посреди разгромленного кабинета и смотрел на карту, которая висела на стене. Красные флажки, которыми были отмечены позиции военных, теперь казались насмешкой. Он провел рукой по лицу, стирая пот и кровь, которых было поровну. — Что будем делать, командир? — спросил кто-то из бойцов. Чонгук повернулся. В его взгляде была та сталь, которая заставляла людей подчиняться без вопросов. Но за сталью была усталость. Глубокая, выматывающая усталость человека, который только что потерял четверых своих людей и не знал, сколько еще потеряет. — Выживать, — сказал он. — У нас есть бункер. В двадцати километрах от города, в промышленной зоне. Туда идем. — А гражданские? — спросил Намджун. В его голосе прозвучало то, что Чонгук не хотел слышать. Надежда. — Мы не можем бросить тех, кто еще жив. Чонгук посмотрел на друга. В глазах Намджуна горел огонь, которого не было у других. Огонь человека, у которого там, в городе, в жилом комплексе на севере, остался брат. Художник с зелеными глазами, который рисует луну, отражающуюся в черной воде. — Мы будем искать выживших, — сказал Чонгук. — Но сначала — добраться до бункера. Там мы сможем организовать базу, оттуда — искать. Ясно? Намджун кивнул. В его глазах появилась благодарность. — Ясно, командир. Третий день. Они шли пешком. Бронетранспортеры остались в городе — слишком много пробок, слишком много зараженных. Теперь у них было только то, что могли унести на себе. Оружие, боеприпасы, сухие пайки на три дня. И двадцать человек вместо двадцати трех. Город был мертв. Они шли по улицам, где когда-то кипела жизнь, и видели только смерть. Разграбленные магазины, брошенные машины, тела. Тела везде. На тротуарах, на газонах, в подъездах, в окнах. Тела людей, которые превратились в нечто иное. Тела людей, которые просто умерли. Намджун шел впереди, с картой в руках. Он сверял маршрут, выбирал улицы потише, обходил места скопления зараженных. Его лицо было сосредоточенным, но Чонгук видел, как он косится на многоэтажки, на окна, на балконы. Искал. Надеялся. Они остановились на привал в подвале универсама. Здесь пахло плесенью и сыростью, но было тихо. Люди расселись по углам, достали сухпайки. Кто-то проверял оружие, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Намджун сидел отдельно, у стены, и сжимал в руке телефон, который давно превратился в бесполезный кусок пластика. — Он в квартире, — сказал он, не глядя на Чонгука. — Жилой комплекс на севере. Я знаю адрес. — Мы пойдем туда, — ответил Чонгук. — Когда доберемся до бункера. — А если он не дождется? — Намджун поднял глаза. В них была такая боль, что Чонгук не выдержал и отвел взгляд. — Если он уже… если его уже нет? — Не думай об этом. — Как я могу не думать? — Намджун вскочил, и его голос сорвался на крик. Несколько человек вздрогнули, обернулись. — Это мой брат, Чонгук! Мой! Я обещал родителям, что буду его защищать! А я здесь, а он там, один, в этом аду, и я даже не знаю, жив ли он! Он замолчал, тяжело дыша. Его лицо было красным, глаза — влажными. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я смотрел на его рисунки и всегда думал— сказал Намджун тише — как он видит эту красоту? Как он может видеть что-то красивое в темноте? А теперь… теперь я боюсь, что он остался в этой темноте один. И я не могу… я не могу… Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Намджун, который всегда был их голосом разума, их опорой, их мягкостью, сейчас стоял перед Чонгуком и плакал. Плакал как мальчишка, который потерял самое дорогое. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. Утешать было не в его характере. Он умел только командовать, приказывать, требовать. Но сейчас, глядя на друга, который был с ним бок о бок почти десять лет, он почувствовал, как та стена, которую он строил годами, дает трещину. Он подошел к Намджуну и положил руку ему на плечо. Сильно, как делал всегда, когда нужно было поддержать товарища. — Мы найдем его, — сказал Чонгук. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Я обещаю. Мы найдем твоего брата. Намджун поднял голову. В его глазах стояли слезы, но в них уже не было ярости. Только усталость и благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Чонгук. Чонгук кивнул. Он не добавил, что не уверен, что кто-то из них доживет до этого. Не добавил, что город кишит зараженными. Не добавил, что шансов найти одного человека в этом аду почти нет. Он просто кивнул и вернулся к карте. На четвертый день они потеряли еще четверых. Это случилось на мосту. Переход через реку был самым коротким путем к бункеру, но мост оказался заблокирован. Машины, автобусы, грузовики — все смешалось в хаотичную пробку, которая застыла на асфальте, как застывает кровь в ране. — Обходим, — сказал Чонгук, но было поздно. Они увидели их. Сотни. Тысячи. Они стояли на другой стороне моста, плотной, непроницаемой стеной. Не двигались. Не издавали ни звука. Просто стояли и смотрели. Чонгук замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как кто-то из бойцов выругался сквозь зубы. Кто-то начал молиться. — Назад, — тихо сказал Чонгук. — Медленно. Не бежать. Но кто-то не выдержал. Молодой альфа, которого звали Ким Дэён, сорвался с места и побежал. Побежал назад, к городу, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая. — Стоять! — крикнул Чонгук, но Дэён не слышал. И тогда стена зашевелилась. Они двинулись. Сначала медленно, потом быстрее, потом побежали. Их было слишком много. Слишком. Серая, гниющая волна катилась по мосту, сметая все на своем пути. — Огонь! — Чонгук выстрелил первым, и голова ближайшего зараженного разлетелась кровавым облаком. — Отходим! Прикрываем отход! Они отступали, стреляя. Улицы были узкими, зараженные набегали со всех сторон — из переулков, из подворотен, из окон первых этажей. Чонгук видел, как Юнги, стоя на крыше автобуса, косил их одного за другим, но их было слишком много. — Хосок! Где Хосок?! — Здесь! — Хосок выскочил из переулка, волоча за собой раненого. Его лицо было залито кровью — не своей. — Пэк ранен! Нужна помощь! — Врач! Где врач?! — Здесь! — Пожилой фельдшер, которого они подобрали по дороге, возник из дыма, аптечка уже открыта. — Кладите его сюда! Они потеряли Дэёна. Он побежал не туда, свернул в тупик, и зараженные настигли его. Чонгук слышал его крик. Долгий, пронзительный, который оборвался так же внезапно, как и начался. Потеряли еще двоих — Пак Минсу и Чон Джинхо. Они прикрывали отход, и зараженные отрезали их. Чонгук видел, как Минсу упал, как Джинхо пытался его поднять, как их накрыла серая волна. Потеряли четвертого — старшего сержанта Ли Донхёна. Он подорвал себя гранатой, когда понял, что окружен. Взрыв разметал зараженных, и это дало остальным время уйти. — Уходим! — кричал Чонгук. — Быстро! Они бежали. Бежали, не оглядываясь, потому что знали — если оглянутся, то увидят тех, кого не смогли спасти. А видеть это было слишком больно. К вечеру они насчитали шестнадцать человек. Шестнадцать из двадцати трех. Чонгук сидел у стены разрушенного здания, сжимая автомат, и смотрел на своих людей. Хосок сидел рядом, его лицо было бледным, на скуле — ссадина. Он потерял свою улыбку. Не сегодня — он потерял ее еще в первый день, когда увидел, как мир рушится. Юнги чистил винтовку, его лицо было непроницаемым, но Чонгук видел, как он смотрит в сторону города, туда, где осталась Чимин. Намджун сидел отдельно, уткнувшись лбом в колени, и не двигался. — Командир, — Хосок подошел, сел рядом. Его голос был хриплым, усталым. — У нас боеприпасов на два дня. Еды — на день. И половина людей ранены. — Знаю. — Нам не дойти до бункера. — Дойдем. — Чонгук… — Хосок посмотрел на него, и в его глазах-полумесяцах, обычно искрящихся, сейчас была только усталость. — Мы не дойдем. Ты же знаешь. Чонгук молчал. Он знал. Знал, что они слишком медленные, слишком заметные, слишком уязвимые. Знал, что зараженных с каждым днем становится больше, а их — меньше. Знал, что шансов почти нет. Он посмотрел на своих людей. На тех, кто еще держался, и на тех, кто уже не мог идти. На тех, кто верил в него, и на тех, кто уже потерял надежду. — Завтра выступаем, — сказал он. — Все вместе. Они добрались на седьмой день. Двенадцать человек. Двенадцать из двадцати трех. Чонгук стоял у входа в бункер и смотрел на тяжелую герметичную дверь, которая отделяла их от безопасности. Его форма была в пыли и крови, лицо — осунувшимся, глаза — красными от недосыпа. Он не спал трое суток — все время, пока они пробивались через город. — Хосок, проверь, — сказал он. Хосок подошел к двери, осмотрел панель управления. Его руки дрожали, но голос был ровным. — Есть питание. Код не изменили. — он набрал комбинацию, и дверь со скрежетом начала открываться. — Внутрь, — скомандовал Чонгук. — Быстро. Раненых — в медблок. Остальных — в казармы. Они вошли. Бункер встретил их запахом сырости и машинного масла, гулом вентиляции и тишиной. Безопасной тишиной, в которой не было криков зараженных, не было выстрелов, не было смерти. Чонгук закрыл дверь. Прислонился к ней лбом, чувствуя, как холод металла обжигает кожу. Закрыл глаза. — Командир, — голос Хосока был рядом. — Ты как? Чонгук открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за семь дней они дрожали. — Живой, — ответил он. — Живой. Он прошел по коридору, осматривая бункер. Бетонные стены, голые лампы под потолком, запах сырости. Пустые комнаты, которые нужно будет обустраивать. Медблок без оборудования. Склад без припасов. Но они были здесь. Они выжили. Он зашел в комнату, которая должна была стать его кабинетом. Маленькую, с железным столом и стулом. На стене он повесил карту города. Он подошел к ней, провел пальцем по северным кварталам. Жилой комплекс. Квартира Техёна. *** Месяц спустя. Бункер за месяц превратился из пустого бетонного мешка в подобие жилого места. Чонгук ходил по коридорам и отмечал про себя изменения. В казармах появились спальные мешки и одеяла, которые Хосок находил в городских вылазках. В столовой — столы и стулья, сбитые из досок. В медблоке — запасы медикаментов, которые удалось собрать по аптекам и больницам. Людей стало больше. После того как они обустроили бункер, Чонгук начал отправлять группы на поиски выживших. Каждый раз, когда они возвращались, он боялся спросить, сколько привели. Иногда — двоих. Иногда — пятерых. Иногда — никого. Сейчас в бункере жило тридцать семь человек. Из них восемнадцать — военные, остальные — гражданские. Те, кто выжил в первые недели апокалипсиса. Те, кто нашел дорогу к бункеру. Те, кого привели поисковые группы. Но Чонгук знал, что это только начало. В части, до того как все рухнуло, служило больше двухсот человек. Где-то там, в городе, в других бункерах, в заброшенных зданиях, могли быть те, кто еще жив. Военные, которые не сдались. Гражданские, которые не превратились в чудовищ. — Мы найдем их всех, — сказал он однажды Хосоку. — Каждый день. Каждый дом. Каждое убежище. Мы найдем всех, кто еще жив. Хосок посмотрел на него. В его глазах-полумесяцах была усталость, но и надежда. — Сколько их может быть? — спросил он. — Сотни, — ответил Чонгук. — Может быть, сотни. Военных — десятки. Мы должны их найти. Мы должны собрать всех, кого сможем. — А через год? — спросил Хосок. — Сколько нас будет через год? Чонгук помолчал. Он думал о тех, кого они уже потеряли. О тех, кого еще потеряют. О тех, кого найдут. — Пятьдесят военных, — сказал он. — Сто гражданских. Это наша цель. Это то, к чему мы будем стремиться. Хосок кивнул. — Пятьдесят военных, — повторил он. — Сто гражданских. — он помолчал. — Это возможно? — Должно быть, — ответил Чонгук. — Потому что если это невозможно, то зачем мы здесь? *** Медблоком заведовал пожилой фельдшер, которого привели выжившие из городской поликлиники. Его звали Ли Докчун. Ему было за шестьдесят, его руки дрожали, но он делал все, что мог. Медикаментов не хватало, оборудования — тоже, но он не жаловался. Просто работал. — Нам нужен хирург, — сказал он Чонгуку однажды. — Я фельдшер, я могу перевязать, наложить шину, но если кто-то получит серьезное ранение… — он не договорил. Чонгук кивнул. Он знал. Он думал об этом каждый раз, когда отправлял людей в город. Каждый раз, когда кто-то возвращался с раной, которую этот пожилой фельдшер не мог зашить