World of Glass and Smoke

Они шли уже пять месяцев. Пять месяцев по разбитым дорогам, сгоревшим городам, заросшим травой пустырям. Пять месяцев без дома, без надежды, без права на слабость. Техён почти не ел. Сначала это было незаметно. В первые недели после того, как Сокджин вытащил его из квартиры, он вообще не мог смотреть на еду — каждый кусок вставал поперек горла, вызывая тошноту. Потом, когда голод стал невыносимым, он начал есть, но мало. Крошечные порции, которые Сокджин буквально заставлял его проглотить. — Ешь, — говорил Сокджин, протягивая ему половину сухого пайка. — Не хочу. — Не хочешь — умрешь. Ешь. Техён брал, откусывал маленький кусочек, жевал долго, без аппетита. Сокджин смотрел на его впалые щеки, на выступающие скулы, на то, как темная ткань свитера висит на плечах, и молчал. Он не давил, не заставлял, но и не отступал. Каждый день, каждый прием пищи — одно и то же. — Ты таешь, — сказал однажды Сокджин. Это был не вопрос, не упрек, просто констатация факта. — Я пытаюсь, — ответил Техён, и в его голосе была такая усталость, что Сокджин не стал продолжать. Группа, с которой они шли, состояла из восьми человек. Вместе с Техёном и Сокджином получалось десять. Пожилая пара — профессор Кан и его жена Анна, бывшая учительница. Мужчина средних лет по имени Пак Минсу, который до апокалипсиса водил автобус. Девушка-студентка Чхве Суми. И еще четверо — трое мужчин и одна женщина, которых Сокджин называл «молчаливыми», потому что они редко говорили. Отношения в группе были сложными. Сокджин был лидером — не потому, что хотел им быть, а потому, что никто другой не мог. Он принимал решения, выбирал маршруты, добывал еду, лечил раненых. К нему прислушивались. Его уважали. К Техёну — нет. — Он нас задерживает, — сказал однажды Пак Минсу, когда они остановились на привал. Он говорил тихо, но Техён слышал. Они все слышали. — Он еле идет, ест как воробей, от него никакой пользы. — Он художник, — ответил Сокджин. Голос его был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — Художник, — усмехнулся Минсу. — Как это поможет нам выжить? Картинками будет кормить мертвецов? — Заткнись, — сказал Сокджин. Тихо, но так, что Минсу поперхнулся. — Еще одно слово, и пойдешь один. Минсу замолчал, но недовольство осталось. И не только у него. Остальные тоже смотрели на Техёна с раздражением — когда он спотыкался, когда останавливался перевести дыхание, когда отказывался от еды, которую они с таким трудом добывали. Только Анна, пожилая учительница, иногда смотрела на него с жалостью. — Он не виноват, — говорила она мужу, профессору. — Он сломлен. Ему нужно время. — Времени нет, — отвечал профессор. — Времени ни у кого нет. Техён слышал их шепот, чувствовал их взгляды — холодные, осуждающие. Ему хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимым, раствориться. Он и сам знал, что он обуза. Знают, что слабый. Что не умеет стрелять, не умеет драться, не умеет даже есть как нормальный человек. Но он не мог. Не мог заставить себя проглотить больше, чем маленький кусочек. Не мог заставить свои ноги идти быстрее. Не мог заставить себя не думать о Намджуне. Каждую ночь, когда они останавливались на ночлег, Техён смотрел на небо и думал о брате. Он представлял его лицо — широкие скулы, глубокий голос, мягкие движения, которые так не вязались с его крупной фигурой. Представлял, как Намджун обнимает его, как говорит: «Ты справишься, Техён. Ты сильный». Но он не был сильным. Он был слабым, хрупким, ненужным. Однажды, когда они расположились в полуразрушенном доме на окраине города, Сокджин сел рядом с ним. Они не разговаривали какое-то время, просто смотрели на огонь, который горел в железной бочке. — Расскажи о нем, — сказал Сокджин. Техён не спросил, о ком. Он знал. — Намджун, — начал он, и одно это имя согрело его изнутри, как глоток горячего чая. — Он… он старше меня на девять лет. Когда родители умерли, мне было одиннадцать. А ему — двадцать. Он только поступил в университет, но взял меня к себе. Сказал: «Ты мой брат, и я никому тебя не отдам». Техён замолчал, вспоминая. В голове всплывали картинки — Намджун, готовящий завтрак, когда Техён не хотел идти в школу. Намджун, сидящий с ним над домашним заданием допоздна. Намджун, который на свои стипендии покупал ему краски, потому что знал, как это важно. — Он научил меня всему, — продолжил Техён. — Готовить, стирать, делать уроки. Но главное — он научил меня не сдаваться. Когда у меня ничего не получалось, когда я хотел бросить рисование, когда мне казалось, что у меня нет таланта, он говорил: «Техён, художник не тот, кто умеет рисовать. Художник тот, кто видит мир иначе. А ты видишь. Я знаю». — голос Техёна дрогнул. — А я… я даже не знаю, жив ли он. Сокджин молчал. Он смотрел на огонь, и его лицо было спокойным, но Техён видел, как его пальцы сжались в кулак. — Он сильный, — сказал Сокджин. — Военный. Он справится. — Ты не понимаешь, — Техён покачал головой. — Он не просто военный. Он… он как солнце. Когда он рядом, всегда тепло и светло. Он умеет успокоить, умеет найти слова, умеет сделать так, что все кажется возможным. Даже когда у нас не было денег, когда я болел, когда у меня ничего не получалось — он всегда находил что сказать. Он говорил: «Техён, ты справишься. Ты мой самый сильный». Техён замолчал. В горле стоял ком, и он знал, что если скажет еще слово, то заплачет. А плакать было нельзя. Плач привлекал внимание. Плач был роскошью, которую они не могли себе позволить. — А если он мертв? — спросил он наконец. — Если он там, в городе, один, и его уже нет? Если я никогда больше не увижу его, не услышу его голос, не почувствую его объятий? Сокджин повернулся к нему. В его темных глазах горел огонь — тот самый, который заставлял людей подчиняться, идти за ним, верить ему. — Тогда ты будешь жить за него, — сказал Сокджин. — Ты будешь помнить его слова. Ты будешь сильным, потому что он верил в твою силу. — он помолчал. — Но он не мертв. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что если бы он умер, ты бы это почувствовал, — Сокджин посмотрел на огонь. — Братья всегда чувствуют. Техён хотел спросить, откуда Сокджин это знает, но не спросил. Может быть, у него самого был брат. Может быть, он тоже потерял кого-то. Но он не спрашивал. В этом мире было слишком много боли, чтобы добавлять к ней чужую. — Спасибо, — сказал он вместо этого. Сокджин кивнул. Они снова замолчали, и тишина была не тяжелой, а какой-то… уютной. Как будто на мгновение мир перестал быть адом. *** Смерть пришла неожиданно. Они потеряли первого на четвертый месяц. Ким Хёнджун, один из «молчаливых», ушел на разведку и не вернулся. Сокджин искал его два дня, но нашел только следы крови на асфальте и обрывки одежды. Группа зараженных — слишком много, чтобы он мог справиться. — Он нарвался на стаю, — сказал Сокджин, когда вернулся. Его лицо было каменным, но Техён видел, как дрожат его руки. — Мы уходим. Здесь оставаться нельзя. Никто не плакал. Плакать было некогда. Второго потеряли через две недели. Чхве Джинхо, мужчина средних лет, который работал в офисе до апокалипсиса. Он заболел — поднялась температура, начался кашель, который быстро перешел в пневмонию. Сокджин делал все, что мог, но лекарств не хватало, а его знаний — тоже. Через три дня Джинхо умер. — Он не был укушен, — сказал Сокджин, когда они стояли над телом. — Просто… организм не выдержал. Слишком долго голодал, слишком много пережил. Они похоронили его под старым дубом на окраине деревни. Сокджин сказал несколько слов — коротко, сухо, без лишней сентиментальности. Техён не запомнил каких. Он просто смотрел на могилу и думал о том, что когда-нибудь так похоронят и его. Если вообще похоронят. Третьей стала Анна. Это случилось через месяц после гибели Хёнджуна. Жена профессора, тихая женщина с добрыми глазами, которая умела находить воду там, где другие не видели ничего, умерла от сердечного приступа. Это случилось ночью, когда все спали. Профессор проснулся от того, что ее рука, которую он держал во сне, стала холодной. — Анна, — позвал он. — Анна, ты слышишь меня? Она не ответила. Профессор сидел рядом с ней до утра. Не плакал. Просто сидел и смотрел на ее лицо, ставшее спокойным, почти молодым. Когда Сокджин попытался отвести его, он отстранился. — Она учила русский язык, — сказал профессор. Голос его был ровным, безжизненным. — Она говорила, что язык — это душа народа. Она хотела, чтобы я выучил. Но я все время откладывал. Все время был занят. А теперь… теперь уже поздно. Он умер через три дня. Не от болезни — от тоски. Лег рядом с Анной, закрыл глаза и больше не открыл их. Сокджин нашел его утром. Профессор лежал на боку, лицом к жене, и его рука лежала на ее холодной ладони. Он выглядел спокойным, почти счастливым. — Он хотел быть с ней, — сказал Сокджин, когда они стояли над двумя могилами. — Он не хотел жить без нее. И кто мы такие, чтобы его осуждать? Четвертого потеряли через две недели после профессора. Чхве Суми, та самая девушка-студентка, которая пыталась объяснить природу вируса. Она ушла за водой к реке и не заметила зараженного, который прятался в кустах. Он выскочил внезапно, и она не успела даже закричать. Когда Сокджин прибежал на звук, было уже поздно. — Она была умной, — сказал Сокджин, когда они стояли над ее телом. — Она могла бы помочь многим. Никто не ответил. Техён смотрел на свежие холмики земли и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он не знал Суми достаточно хорошо, но он знал, что она была молодой, что у нее были планы, что она верила в науку, в то, что однажды они найдут лекарство. Теперь ее не было. — Четверо, — сказал Минсу, когда они собирали вещи. Его голос был злым. — Четверо за два месяца. А мы все еще тащим этого… — он кивнул в сторону Техёна, который стоял чуть поодаль, опираясь на палку. — Слабака. — Заткнись, Минсу, — сказал Сокджин, даже не обернувшись. — Нет, я не заткнусь! — Минсу повысил голос. — Посмотри на него! Он еле идет, он почти не ест, от него нет никакой пользы! Сколько еще людей мы потеряем, пока тащим эту обузу? — Я сказал — заткнись, — Сокджин резко развернулся, и в его руке блеснул нож. — Еще одно слово, и ты пойдешь один. Я не шучу. Не сейчас, не когда мы только что похоронили четырех человек. Минсу побледнел, но замолчал. Остальные тоже молчали. «Молчаливые» отвернулись. Никто не вступился за Техёна. Никто, кроме Сокджина. Техён стоял в стороне, чувствуя на себе их взгляды — полные злости, раздражения, презрения. Ему хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимым, раствориться в сером, мертвом воздухе. Но он не мог. Он мог только стоять и смотреть, как Сокджин защищает его. Снова. Как всегда. — Идем, — сказал Сокджин, убирая нож. — Нам нужно найти укрытие до темноты. Они пошли. Шесть человек. Шесть из десяти. Техён шел последним, опираясь на палку, и старался не отставать. Ноги дрожали, в глазах темнело, но он шел. Он не мог остановиться. Не мог упасть. Потому что знал — если упадет, Минсу не поднимет. Если отстанет, его бросят. Если умрет, никто не будет плакать. Кроме Сокджина. И, может быть, это было единственной причиной, почему он все еще дышал. *** Ночью, когда все уснули, Техён сидел у окна разрушенного дома и смотрел на звезды. Они были бледными, едва заметными сквозь пелену облаков, но он смотрел на них, ища среди тысяч ту самую, которую можно было назвать своей. Он думал о Намджуне. О том, как они смотрели на звезды вместе, когда он был маленьким. Намджун сажал его на подоконник, укутывал в одеяло и говорил: «Смотри, Техён. Видишь самую яркую? Это твоя звезда. Она всегда будет светить для тебя. Даже когда меня нет рядом, смотри на нее и знай — я с тобой». — Ты здесь? — прошептал Техён в темноту. — Ты видишь меня? Ты жив? Звезды не ответили. Они просто висели в небе, холодные и далекие, и смотрели на разрушенный мир пустыми глазами. — Я не знаю, жив ты или нет, — продолжал Техён, и голос его дрожал. — Но я буду жить. Я обещаю. Я буду жить, чтобы увидеть тебя снова. Чтобы сказать, что я справился. Что я не сдался. Он замолчал. В горле стоял ком, но он не заплакал. Он не плакал уже много месяцев. Слезы кончились, как кончилась надежда. Осталась только пустота. — Ты мой самый сильный, — прошептал он слова брата. — Я помню. Сзади послышались шаги. Техён не обернулся — он знал, кто это. — Не спишь? — спросил Сокджин, садясь рядом. — Не могу, — ответил Техён. — Думаешь о нем? — Всегда. Сокджин помолчал. — Мы найдем его, — сказал он. — Когда-нибудь. Обязательно найдем. Техён повернул голову, посмотрел на Сокджина. В темноте его лицо было бледным, усталым, но глаза горели. — Ты веришь в это? — спросил Техён. — Должен верить, — ответил Сокджин. — Потому что если я перестану верить, то зачем мы здесь? Техён не ответил. Он просто смотрел на звезды и думал о том, что, возможно, где-то там, за горизонтом, его брат тоже смотрит на них и думает о нем. И это знание согревало его лучше, чем любой костер. — Спи, — сказал Сокджин. — Завтра тяжелый день. Техён кивнул. Он лег на холодный пол, закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед глазами все еще стояли звезды — бледные, далекие, холодные. И на их фоне — лицо брата, улыбающееся, родное. — Я найду тебя, Намджун, — прошептал он, проваливаясь в сон. — Я обещаю. *** Бункер за пять месяцев превратился в маленький подземный город. Чонгук ходил по коридорам и чувствовал, как внутри разрастается что-то, похожее на гордость. Здесь, в бетонном нутре бывшего военного убежища, скрытого глубоко под землей, кипела жизнь. В столовой, где раньше было пусто и холодно, теперь стояли длинные столы, сбитые из досок, и пахло горячей едой. В казармах — спальные места, аккуратно застеленные армейскими одеялами. В медблоке — настоящая операционная, которую оборудовал молодой хирург, найденный в одном из городских госпиталей. Людей стало много. Тридцать военных — те, кто выжил в первые дни и нашел дорогу к бункеру, или те, кого привели поисковые группы. Семьдесят гражданских — мужчин, женщин, детей, стариков. Тех, кто не сдался, кто продолжал бороться, кто верил, что есть еще место в этом мире, где можно жить, а не просто выживать. — Сто человек, — сказал Хосок, когда они с Чонгуком шли по коридору. — Ровно сто. Тридцать военных, семьдесят гражданских. Почти как ты хотел. — Не почти, — ответил Чонгук. — Военных должно быть пятьдесят. Гражданских — сто. — Будет, — Хосок улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была почти настоящей. — Мы найдем. Они зашли в складское помещение, которое теперь служило кладовой. Полки ломились от припасов — консервы, сухие пайки, крупы, вода, медикаменты. Все это добывали поисковые группы, рискуя жизнями, возвращаясь на поверхность, в сердце ада, чтобы забрать то, что осталось от старого мира. — Этого хватит на месяц, — сказал Юнги, который вел учет. Он стоял у стола с блокнотом в руках, его узкие глаза внимательно изучали цифры. — Если будем экономить — на полтора. — Экономить не будем, — сказал Чонгук. — Люди должны есть. — Люди едят, — ответил Юнги. — Но если мы не найдем новые источники, через два месяца начнутся проблемы. — Найдем, — Чонгук посмотрел на карту, которая висела у него в кабинете. — На поверхности еще много складов. Мы еще не все проверили. Юнги кивнул. Он не спорил. Он вообще редко спорил, предпочитая говорить только по делу. В дверь постучали. — Войдите. В кладовую зашел молодой парень с яркой внешностью — пухлые губы, мягкие темные волосы, собранные в высокий хвост, и улыбка, которая могла растопить даже самый мрачный настрой. Пак Чимин. Три месяца назад, когда группа поиска зашла в его квартиру на четвертом этаже старого дома, он был жив. Исхудавший, бледный, с огромными глазами, но живой. Юнги искал его два месяца — с первого дня, когда рухнула связь, до того момента, когда открылась дверь его квартиры и он увидел его, сидящего в углу, обхватившего колени руками, с пустым взглядом. — Я принес отчет по кухне, — сказал Чимин, протягивая Юнги листок бумаги. — Продукты распределены, меню составлено на неделю. Юнги взял листок, пробежал глазами. Его лицо оставалось непроницаемым, но Чонгук заметил, как уголки его губ чуть приподнялись. — Хорошо, — сказал Юнги. — Завтра принесешь новый. — Есть, сержант, — Чимин усмехнулся и вышел. Чонгук посмотрел на Юнги. — Ты изменился, — сказал он. — Я? — Юнги поднял бровь. — Ты улыбаешься. Иногда. Юнги помолчал. Потом сказал: — Он заставляет. Хосок, стоявший в углу, фыркнул. Но ничего не сказал. Вечером они сидели в столовой — Чонгук, Хосок, Юнги, Намджун и Чимин, который уже стал своим в их компании. За три месяца он научился многому, но главное — он научился быть частью этого маленького мира, который они строили. — Я хочу пойти в следующую вылазку, — сказал Чимин, когда они ели суп из консервов и сухари. Юнги, сидевший рядом, замер. Ложка в его руке остановилась на полпути ко рту. — Нет, — сказал он. Голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь, которую Чонгук слышал только в бою. — Почему? — Чимин нахмурился. — Я могу стрелять. Ты сам меня учил. — Нет, — повторил Юнги, опуская ложку. Он повернулся к Чимину, и его узкие глаза стали жесткими, непроницаемыми. — Ты не пойдешь. Ни в какую вылазку. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. — Но… — Никаких «но», — Юнги повысил голос, и в столовой стало тихо. Даже соседние столы затихли, люди обернулись на необычный звук — Юнги никогда не повышал голоса. — Ты не военный, Чимин. Ты не проходил подготовку. Ты не умеешь оценивать обстановку, не умеешь работать в группе, не умеешь принимать решения под огнем. Ты научился стрелять по мишеням, но это не значит, что ты готов выйти на поверхность. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но Юнги не дал. — Я два месяца искал тебя, — продолжил он, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Два месяца я прочесывал город, рисковал жизнью, терял людей, но продолжал искать. Потому что не мог оставить тебя там. Потому что без тебя… — он замолчал, сжав челюсти. — Я не потеряю тебя снова. Не сейчас, не когда мы наконец вместе. Ты останешься здесь. В безопасности. Это не обсуждается. Чимин смотрел на него, и в его глазах плескалась целая буря эмоций — обида, гнев, разочарование. Но он молчал. Он знал этот голос. Знал этот взгляд. Юнги спорил редко, но когда он говорил «нет», это было окончательно. — Ты не можешь запереть меня здесь, — сказал Чимин тихо. — Могу, — ответил Юнги. — И запру. Если надо — привяжу к койке. Но ты не пойдешь. Чимин отвернулся, уставившись в тарелку. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали ложку так, что побелели костяшки. — Ты несправедлив, — прошептал он. — Знаю, — Юнги взял его руку, разжал пальцы, убирая ложку. — Но ты будешь жить. Это главное. Чимин не ответил. Он выдернул руку, встал и вышел из столовой, не оглядываясь. Хосок посмотрел на Юнги. — Ты был резок, — сказал он. — Знаю, — Юнги смотрел на дверь, за которой скрылся Чимин. — Но я не могу рисковать. Не им. Никто не спорил. Они понимали. *** Хосок нашел Чимина в конце коридора. Тот сидел на полу, прислонившись к бетонной стене, и смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, глаза — красными. — Он прав, — сказал Хосок, садясь рядом. — Ты не готов. И он не сможет стрелять, если ты будешь рядом. Он будет думать о тебе, а не о задании. — Я знаю, — ответил Чимин. Голос его был глухим. — Но я не хочу быть обузой. Я не хочу сидеть здесь и чистить картошку, когда вы рискуете жизнями. — Ты не обуза, — Хосок посмотрел на него. — Ты — причина, по которой Юнги возвращается из каждой вылазки. Ты — его свет, Чимин. Без тебя он бы уже сломался. Чимин поднял глаза. В них была боль. — А если он не вернется? — спросил он. — Если однажды люк откроется, а его не будет? — Он вернется, — сказал Хосок. — Потому что знает, что ты ждешь. И потому что я приведу его обратно. Обещаю. Чимин не ответил. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту. Хосок положил руку ему на плечо. — Ты нужен здесь, Чимин. Не на вылазках. Здесь. Людям нужно, чтобы кто-то улыбался, чтобы кто-то напоминал им, что жизнь не закончилась. Ты это умеешь. Это важнее, чем умение стрелять. Чимин повернул голову, посмотрел на Хосока. — Ты так думаешь? — Я знаю, — ответил Хосок. — Когда я нашел Соён, она не говорила. Не улыбалась. Не смотрела в глаза. А теперь? — он улыбнулся. — Теперь она смеется. Потому что кто-то показал ей, что еще есть ради чего жить. Ты делаешь то же самое. Каждый день. Каждой улыбкой. Чимин молчал. Потом, очень медленно, уголки его губ приподнялись. — Спасибо, Хосок, — сказал он. — Не за что, — Хосок встал, протянул ему руку. — Идем. Юнги уже, наверное, места себе не находит. Чимин взял его руку, поднялся. — Пусть помучается, — сказал он, но в его голосе уже не было злости. — Полезно иногда. Хосок рассмеялся, и его смех эхом разнесся по пустому коридору. Позже, когда все разошлись, Чимин стоял у стены в конце коридора и смотрел на тусклую лампу под потолком. За бетонными стенами бункера был мир, полный смерти. Но здесь, внутри, было тепло. Сзади послышались шаги. Он не обернулся — знал, кто это. — Ты злишься? — спросил Юнги, останавливаясь рядом. — Нет, — ответил Чимин. — Я понимаю. Просто… мне страшно. — Мне тоже, — Юнги взял его за руку. — Каждый раз, когда я выхожу на поверхность, я боюсь, что не вернусь. Но я возвращаюсь. Всегда возвращаюсь. — Почему? — Потому что ты здесь, — Юнги повернул его к себе. — Потому что я обещал себе, что никогда больше не оставлю тебя одного. Чимин смотрел на него. На его узкие глаза, которые сейчас были такими открытыми, такими уязвимыми. На его губы, которые редко улыбались, но сейчас дрожали. — Юнги… — Я люблю тебя, — сказал Юнги. — И я не могу потерять тебя. Поэтому ты останешься здесь. В безопасности. Даже если ты будешь злиться на меня до конца дней. Чимин не ответил. Он сделал шаг вперед, прижимаясь к Юнги, утыкаясь лицом в его плечо. — Я не злюсь, — прошептал он. — Я просто… я просто хочу быть полезным. — Ты полезен, — Юнги обнял его, прижимая к себе. — Ты держишь меня здесь. Ты — причина, по которой я возвращаюсь. Чимин поднял голову. Их взгляды встретились. Юнги смотрел на него долго, очень долго, как будто хотел запомнить каждую черточку его лица. — Не уходи от меня, — прошептал Чимин. — Никогда, — ответил Юнги. Он наклонился и поцеловал его. Это был не тот торопливый, жадный поцелуй, которым встречают после долгой разлуки. Это был медленный, глубокий поцелуй — обещание, данное без слов. Юнги целовал его так, будто хотел запомнить каждое мгновение, каждый вздох, каждое дрожание ресниц. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и Чимин чувствовал, как внутри разливается тепло, которого не было так долго. Чимин ответил на поцелуй, прижимаясь ближе, запуская пальцы в волосы Юнги. В коридоре было тихо — только гул вентиляции и их дыхание, смешавшееся в одно. Мир за бетонными стенами бункера, полный смерти и ужаса, перестал существовать. Остались только они двое. Когда они отстранились, у Чимина кружилась голова. Он смотрел на Юнги, на его обычно непроницаемое лицо, которое сейчас было таким открытым, таким уязвимым, и чувствовал, как сердце сжимается от нежности. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — И я буду ждать. Всегда. Юнги прижался лбом к его лбу. — Знаю, — прошептал он. — Спасибо. Они стояли в полутемном коридоре, держась за руки, и тишина вокруг была не пугающей, а уютной. Как будто на мгновение мир перестал быть адом. *** Намджун сидел на койке и смотрел на карту. Красный кружок на севере, в жилом комплексе, где была квартира его брата. Он смотрел на него каждый день, каждую ночь, и каждый раз думал: «Жив ли ты? Ждешь ли меня? Помнишь ли, что я обещал тебя защищать?» В дверь постучали. Вошел Хосок. — Не спишь? — спросил он, садясь рядом. — Не могу, — ответил Намджун. — Каждую ночь вижу его лицо. Слышу его голос. Он зовет меня, Хосок. Он зовет, а я не могу прийти. — Мы пойдем завтра, — сказал Хосок. — Чонгук отправил группу. Мы пойдем в твой район. Проверим каждый дом. — А если его там нет? — Намджун поднял глаза. В них была такая пустота, что Хосок отвел взгляд. — Если он ушел? Если его уже… — Не думай об этом, — Хосок положил руку ему на плечо. — Думай о том, что он жив. Что он ждет. Что завтра мы найдем его. Намджун кивнул. — Он рассказывал мне о звездах, — сказал Намджун. — Когда мы были маленькими. Он говорил, что у каждого человека есть своя звезда. И что если потерялся, нужно смотреть на нее и знать — ты не один. — он помолчал. — Я смотрю на звезды каждую ночь, когда выхожу на поверхность. И знаю, что он смотрит на ту же. — Значит, он жив, — сказал Хосок. — И ждет. Намджун посмотрел на карту. — Завтра я найду его, — сказал он. — Или умру. — Ты не умрешь, — Хосок сжал его плечо. — Мы все вернемся. *** Чонгук не спал. Он сидел в своем кабинете, изучал карту, прокладывал маршруты. Завтра они пойдут на север. Завтра они проверят каждый дом в том районе. Завтра, возможно, они найдут Техёна. Он думал о Намджуне. О том, как тот изменился за эти пять месяцев — из мягкого, рассудительного, умеющего находить слова, он превратился в тень, которая двигалась по коридорам бункера, выполняла приказы, стреляла, когда нужно, но внутри которой ничего не осталось. Только надежда. Хрупкая, почти истлевшая. «Я найду его ради тебя», — повторил он про себя. Это был долг друга. И он собирался его выполнить. В дверь постучали. — Войдите. Вошел Хосок. — Все готово, — сказал он. — Завтра выходим на рассвете. — Хорошо, — Чонгук кивнул. — Ты в порядке? — спросил Хосок. — Да. Думаю о завтрашнем маршруте. Хосок сел напротив. Он знал Чонгука достаточно хорошо, чтобы понимать — тот не будет говорить о чувствах. Чонгук вообще никогда не говорил о чувствах. Для него существовали только действия, приказы, обязанности. — Намджун верит, что завтра мы найдем его, — сказал Хосок. — Я сделаю все, чтобы так и было, — ответил Чонгук. — Ради Намджуна. Хосок кивнул. Он не спрашивал, чувствует ли Чонгук что-то к этому незнакомому художнику, чья фотография висела над койкой Намджуна. Он знал ответ. Чонгук чувствовал только ответственность. Перед другом. Перед своей совестью. Перед приказом, который сам себе отдал. — Завтра найдем, — сказал Хосок. — Я верю. Чонгук кивнул и вернулся к карте. *** Ночью, перед тем как лечь спать, Чонгук зашел в казарму, где жил Намджун. Тот сидел на койке, сжимая в руке телефон — бесполезный кусок пластика, который он так и не выбросил. — Ложись спать, — сказал Чонгук. — Завтра рано вставать. — Не могу, — ответил Намджун. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его. Чонгук сел рядом. Он не знал, что сказать. Утешать было не в его характере. — Мы найдем его, — сказал он. — Я обещал. И я держу свои обещания. Намджун посмотрел на него. В его глазах была благодарность. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому ты и командир. — Поэтому я твой друг, — поправил Чонгук. — А теперь спи. Завтра нам нужны силы. Намджун кивнул и лег. Чонгук подождал, пока его дыхание станет ровным, и вышел в коридор. Там его ждал Хосок. — Все хорошо? — спросил он. — Да, — Чонгук прошел мимо, направляясь в свой кабинет. — Завтра мы найдем его. Ради Намджуна. Хосок посмотрел ему вслед и ничего не сказал. *** За бетонными стенами бункера, где-то далеко на поверхности, занимался рассвет. Серый, холодный рассвет нового дня, который должен был стать последним днем ожидания для Намджуна. Или первым днем новой жизни. Чонгук сидел за столом, смотрел на карту и думал о том, что за этими стенами, в подземных коридорах бункера, собрались сто человек, которые верили, что он сможет их защитить. И один человек, который верил, что он сможет найти его брата. Он не подведет. Не имел права. — Завтра, — прошептал он. — Завтра все изменится. Он не знал, как именно. Не знал, найдут ли они Техёна. Не знал, что увидят, когда откроют двер ь его квартиры. Но он знал одно: он сделает все, что в его силах. Ради Намджуна. Ради всех, кто ждал. За бетонными стенами бункера, на поверхности, занимался рассвет.