На коленях перед всеми

Утром я проснулась от того, что она дышит мне в шею. Сначала это было просто ощущение — крайняя граница сна и яви, где ещё не работают мысли, а только чувства. Тёплый, сонный выдох, чуть солоноватый от того, что мы уснули глубоко за полночь, расслабившись в объятиях. И сразу же мурашки снова побежали по телу — от ключиц до копчика, хотя солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы, рисуя золотистые полосы на противоположной стене. Её рука всё ещё лежала у меня на животе, тяжёлая и родная, такая привычная и одновременно сводящая с ума своей простой тяжестью. А нога переплетена с моей под одеялом: колено к колену, лодыжка к лодыжке — узел из тёплой кожи и сонного тепла. Я не шевелилась. Даже дышала через раз, чтобы случайным вздохом не сломать это хрупкое равновесие. Боялась разбудить, боялась разрушить мгновение, когда мир ещё не ворвался с делами, звонками и ежедневной тревогой. Когда есть только мы — и влажное пятно на простыне, оставшееся с ночи. Я улыбнулась этому пятну, смутно краснея, но не стыдясь. И её волосам — рассыпавшимся по подушке, как спутанная карамель. Одна прядь попала мне в рот, и я осторожно выдула её, чувствуя вкус её шампуня с примесью нашего общего пота. Вчера она приехала поздно. На два часа позже обещанного: электричка сломалась, потом долго не было такси, а она не хотела будить меня криками в трубку. Я уже почти заснула на диване, обняв подушку, которая пахла ею — старой, выстиранной подушкой, которую я забыла отдать. И вдруг щёлкнул замок. Она вошла с рюкзаком, с красными от ветра щеками, прижимая к груди пакет с моим любимым безе из круглосуточной пекарни. «Я не опоздала?» — спросила шёпотом, а я уже бежала к ней босиком по холодному полу. Потом был душ на двоих — мы экономили воду и время, но в итоге потратили час, потому что не могли оторваться друг от друга. Потом постель. И это забытое чувство, когда она входит в тебя в первый раз после долгой разлуки, а ты выгибаешься дугой, потому что тело помнит каждое её движение лучше, чем ты сама. Мы уснули под утро. И вот теперь утро снова здесь, а она всё ещё рядом. — Ты чего не спишь? — голос прозвучал хрипло, с той утренней дрожью, которая бывает только после долгого молчания. Она не открыла глаз, но я знала, что она улыбается. — Мысли громкие. Очень. Я даже во сне слышу, как у тебя в голове шестерёнки скрипят. — Думаю о том, как хорошо, что ты приехала, — прошептала я, осторожно разворачиваясь к ней лицом. Одеяло сползло, и холод коснулся плеча, но мне было жарко. Она приоткрыла один глаз — сначала щёлочку, потом шире. В нём блеснуло что-то озорное, кошачье. Утреннее. Такое, от которого у меня всегда подкашиваются колени, даже когда я лежу. Её рука, которая до этого просто лежала на моём животе, ожила. Кончики пальцев медленно сползли по животу ниже, туда, где я всё ещё была влажной и болезненно чувствительной после вчерашнего. Я тихо ахнула, когда она скользнула внутрь одним мягким, почти ленивым движением. Без спешки, без напора — как будто у нас была вечность. — С добрым утром, — усмехнулась она, начиная медленный ритм. Её дыхание сбилось, но она старалась сохранять невозмутимость. — Слышишь, как красиво? — спросила шёпотом, кивая вниз, где мокрый звук казался мне оглушительным. Я закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Вцепилась в её плечо ногтями, оставляя полумесяцы. Утро поплыло — нежное, тягучее, как мёд с прошлогодней пасеки. Без будильника, без «надо вставать». Только мы, её пальцы внутри меня и свет, который медленно полз по стене. Она целовала меня между стонами — в уголок губ, в мочку уха, в ямочку на подбородке. Гладила по спине, по пояснице, собирая пальцами складки пижамы, которую я уже не помнила, когда надела. «Моя хорошая», — шептала она, когда я начинала дрожать. «Моя девочка». И я кончила снова — тихо и долго, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как бьётся под кожей её сонная артерия. Всё тело свело сладкой судорогой, а потом отпустило, и я лежала, обессиленная, слушая, как она смеётся надо мной тихо и ласково. — Ты невыносима, — выдохнула я в её ключицу. — Знаю, — ответила она и поцеловала меня в макушку. Потом мы всё-таки встали. Точнее, сначала я отползла к краю кровати и полчаса смотрела, как она спит — раскинувшись звездой, заняв всю мою половину и свою, и ещё кусок от моей. Она храпела немножко, когда лежала на спине, и этот звук, который раньше раздражал бы меня в ком-то другом, сейчас казался самым уютным в мире. Я накрыла её одеялом, сходила на кухню за водой, вернулась и села рядом, просто дыша с ней в унисон. Она ушла в душ первой, когда наконец проснулась окончательно. Я осталась на кровати — смотреть в щёлку двери, как капли воды стекают по её лопаткам, как она откидывает голову назад, промывая волосы. Пар вылетал в комнату, пахло мятой и чем-то цветочным. Я чувствовала себя вуайеристкой и была совершенно счастлива от этого. Когда вышла, завёрнутая в моё полотенце (то, которое большое, банное, которое я берегу для гостей, а она просто взяла, потому что оно лучше всего пахнет кондиционером), я потащила её на кухню. Она сопротивлялась для вида, но уже через минуту гремела сковородой, включив музыку на телефоне — какой-то старый джаз, который мы обе делали вид, что не любим. Она жарила яичницу в моей футболке. Серой, старой, с дыркой на животе. Трусы надевать не стала, я проверила, когда «случайно» заглянула под подол, пока она тянулась за солью. Футболка едва прикрывала ягодицы, и это отвлекало меня от завтрака. Я обнимала её сзади, уткнувшись носом между лопаток, вдыхая запах влажной кожи и её духов, которые смешались с моим гелем для душа. Она что-то напевала и помешивала яйца, а я чувствовала, как под моими щеками работают её лопатки — живая, настоящая, моя. — Обещай, — сказала я в её спину. Голос дрогнул, потому что мысль о том, что она уедет, уже засела в груди ледяным комком. — Обещай, что будешь так приезжать. Неважно, уставшая я или нет, больная или злая. Даже если посреди ночи. Даже если будет метель. Даже если мы поссоримся. Она выключила плиту. Накрыла сковороду крышкой — яичница должна была дойти. И только потом повернулась ко мне. Её глаза были серьёзными, без тени утренней игры. Она взяла моё лицо в ладони, пахнущие маслом и луком (хотя лука мы не жарили, просто плита старая), и поцеловала. Долго. Тягуче. Так, как будто мы прощались навсегда — хотя знали, что увидимся вечером. В этом поцелуе было всё: и вчерашняя электричка, и утренний оргазм, и будущие ссоры, и то, как она придёт через десять лет уставшая с работы, а я открою ей дверь в пижаме с оленями. — Обещаю, — ответила она, отстранившись на миллиметр, касаясь моих губ своим дыханием. — А ты обещай, что всегда будешь встречать меня вот так. Растрёпанная, сонная, с этим твоим взглядом, когда ты только что проснулась и ещё не включила свою вечную тревогу. И уже мокрая. Это важно. Я рассмеялась и шлёпнула её по заду. Громко, со вкусом. Она взвизгнула, но обижаться не стала — только укусила меня за плечо в ответ. Яичница, конечно, подгорела. Края стали хрустящими и тёмными, а желтки превратились в резину. Но мы съели её с огромным удовольствием, сидя на полу кухни, потому что на стул помещался только один человек, а второй вставал, и так было нечестно. Сидели, болтая ногами, тыкая друг в друга вилками, пока я не расплескала остатки кофе себе на колено. Она вытерла меня своей футболкой. Потом сняла её и бросила в стирку. Она оделась в прихожей — я стояла в дверях, поджав губы, чтобы не заплакать. Всегда этот момент. Собирает рюкзак, проверяет ключи, ищет второй носок, хотя я знаю, что он закатился под ванну. Целует меня в лоб. В щёку. В губы — коротко, как будто украдкой. «До вечера», — говорит. И выходит. Хлопает дверь. Я прижимаюсь лбом к холодной двери и считаю до десяти. Иду на кухню — завариваю чай, который не допиваю. Вся квартира пропахла её духами: приторно-сладкими, с ноткой табака и апельсина. Я хожу из комнаты в комнату, как призрак, собираю её волосы с подушек, нахожу забытую заколку на полу в ванной. Потом я ложусь обратно на ещё хранящие тепло простыни. Тяну к себе подушку, которой она пользовалась, вдыхаю остаточный запах. Закрываю глаза и чувствую себя самой счастливой уставшей девушкой на свете. Вечером она снова позвонит. Я услышу её голос — уставший, с нотками дороги. «Я на вокзале, следующий поезд через час. Встретишь?» И я побегу на остановку, забыв зонт и кошелёк, потому что всё, что мне нужно, уже едет ко мне в переполненной электричке. И всё повторится. Я знаю это. И буду ждать.