На коленях перед всеми

Был вечер. Не просто вечер, а тот самый, когда вся усталость недели обрушивается на тебя одним бетонным катком. Я лежала на кровати, раскинувшись звёздочкой, и тупо смотрела в потолок. Рядом валялись распечатанные прайсы, новые каталоги, которые надо разобрать до завтра, и список заказов на этом месяце. Я уже час пыталась посчитать, сколько процентов бонуса выйдет, если закрыть квалификацию, но цифры плясали перед глазами. Куда оно катится вообще? Кто в здравом уме придумал мучить себя этими отчётами и логистикой, когда на календаре уже вечер, а у тебя нет сил даже на то, чтобы снять свитер? Я натянула его утром, и он теперь давил где-то под мышкой. Плевать. Хотелось только одного: зарыться лицом в подушку, выключить мозг и уснуть. Может быть, даже не просыпаться до завтра. А завтра — снова эти дурацкие созвоны, консультации, коробки с пробниками, которые я так и не разобрала после последней поставки. И тут зазвонил телефон. Я даже не посмотрела на экран — просто ткнула пальцем в «ответить», потому что кто ещё может звонить в такое время, кроме мамы или… ну, или неё. — Я приехала. Два слова. Всего два слова, произнесённые её голосом — низким, чуть хрипловатым, с той интонацией, от которой у меня внутри всё переворачивается и застывает одновременно. Как будто кто-то нажал на кнопку «пуск» в моём закостеневшем теле. Я подскочила как ошпаренная. Схватила первые попавшиеся джинсы — те, что со следами краски от прошлого раза, когда мы красили волосы на кухне. Натянула свитер. Только спустя минуту поняла, что он наизнанку — грубые швы наружу, бирка предательски торчит у шеи. Ну и чёрт с ним. Сунула ноги в мягкие тапки-зайцы (Полина их ненавидит и одновременно умиляется) и вылетела в коридор, путаясь в рукавах. Распахиваю дверь — и воздух из моих лёгких вышибает. Она стоит на пороге. В расстёгнутом пальто, под которым — тот самый тонкий свитер, из-за которого я всегда теряю голову. С капельками дождя на ресницах, потому что ноябрь за окном не спрашивает разрешения. И смотрит на меня так, будто мы не виделись сто лет. Хотя виделись вчера утром, когда она выходила от меня, тихо закрывая дверь, чтобы не разбудить. Но между нашими «вчера» и «сегодня» — вечность. Я не помню, как прыгаю ей на шею. Просто делаю это. Она ловит меня под бёдра — легко, привычно, будто я ничего не вешу. И в этот момент весь мир схлопывается до неё. До её запаха — тёплого, с нотками ванили и дождя. До её дыхания у моего виска. До шёпота, от которого у меня подгибаются колени: — Соскучилась? — Безумно, — выдыхаю я, и горло сжимается от комка, которого там быть не должно. Мы уже не помним, как оказываемся в комнате. Я только ощущаю, как она идёт, не выпуская меня из рук, как захлопывает за собой дверь пяткой, как в темноте мы натыкаемся на угол шкафа, и она тихо чертыхается. Она укладывает меня прямо поверх разбросанных вещей и моих дурацких каталогов. Я слышу, как хрустит бумага под моей лопаткой. И понимаю, что лежу на новом каталоге «Орифлейм» — том самом, который я должна была разослать клиентам ещё вчера. Теперь он, кажется, пойдёт под мусорку. — Полин, тут бардак, я не успела разобрать поставку… — бормочу я, пытаясь сесть и загрести руками этот хаос из пробников и прайсов. Она не даёт. Она затыкает меня поцелуем. Сначала — нежным, почти невесомым. Губы касаются моих так осторожно, будто я стеклянная. А потом поцелуй становится глубже, жаднее, с лёгким прикусом за нижнюю губу, от которого у меня подкашиваются ноги даже в лежачем положении. — Я вся твоя сегодня, — шепчу я, запуская пальцы под её свитер, скользя по горячей коже спины. — Уставшая, растрёпанная, злая на весь мир из-за этих бонусов и процентов… и хочу тебя до чёртиков. Она усмехается — тем самым тихим смехом, от которого у меня внутри разливается тепло. Я чувствую, как её руки скользят по моим рёбрам, спускаются ниже. Пальцы находят пуговицы на джинсах, расстёгивают их с той лёгкостью, которая приходит только от долгих месяцев практики. Я помогаю ей. Приподнимаю бёдра, и она одним движением стягивает с меня и джинсы, и бельё вместе — быстро, без лишних церемоний. Потом — пауза. Самая мучительная и сладкая. Она проводит ногтями по внутренней стороне моего бедра. Медленно, почти небрежно, будто играет. От колена вверх, туда, где я уже вся горю и плавлюсь. Я выгибаюсь навстречу — непроизвольно, как струна. Хрипло выдыхаю её имя: — Полина… Она наклоняется, и я чувствую её дыхание у своего уха: — Что, Влада? Что ты хочешь? Она всегда так делает. Заставляет меня просить. Но сегодня у меня нет сил на игры. Я беру её за запястье и сама веду её ладонь туда, где всё пульсирует и ждёт. — Сделай так, чтобы я забыла, что такое отчёты по продажам, — выдыхаю я. Она смеётся, но смех обрывается, когда её пальцы наконец входят в меня. Медленно, глубоко, до полного погружения. Я вцепляюсь в её плечи так, что ногти наверняка оставляют следы даже через ткань свитера. Кусаю ключицу — её, не свою — чтобы не закричать слишком громко. Соседи и так уже на нас косо смотрят. А она шепчет, склоняясь надо мной: — Тише… я с тобой. И это «я с тобой» действует лучше любых слов. Мы двигаемся вместе. Медленно, сладко, до хрипа в голосе и дрожи в коленях. Она то ускоряется, то снова замедляется, и каждый раз, когда я уже на грани, она отступает на секунду, чтобы продлить этот бесконечный момент. Я зажмуриваюсь до разноцветных искр под веками. Кончаю с гортанным стоном, выгибаясь дугой, вцепившись в простыню свободной рукой. Она выходит из меня — но не убирает ладонь. Гладит. Обводит круги там, где всё ещё вздрагивает. Доводит до второго раза — быстрее, настойчивее, пока я уже не могу говорить, только сбито дышать, кусать собственные пальцы и тянуться к её губам за поцелуем. А после — мокрые простыни, сбитое дыхание двух человек в маленькой комнате. Её голова на моей груди. Мои пальцы перебирают её волосы, распутывая узелки. Я вся расслабленная, тягучая, как карамель на солнце. И такая счастливая, что это даже больно. Она поднимает голову, целует мою скулу — нежно, с причмокиванием, как ребёнок. А потом вдруг хихикает и тянется куда-то в сторону тумбочки. — Твои резинки теперь везде, — говорит она, выуживая из-под подушки маленькую силиконовую резинку для волос. — Серьёзно, Влада. Везде. На кухне, в ванной, в моей сумке, в моей машине… Даже в моём сердце. Она произносит это так, будто жалуется. Но глаза у неё смеются. А я улыбаюсь в её макушку, вдыхая знакомый запах её шампуня. И понимаю: лучше, чем так, бывает только завтра. Когда мы повторим. И, может быть, после этого я наконец разберу те коробки с пробниками, которые стоят в коридоре уже третью неделю. — Полин? — М? — Ты ведь поможешь мне завтра эти кремы по баночкам разложить? А то я без тебя никак. Она приподнимается на локте, смотрит на меня с прищуром, а потом серьёзно так говорит: — Влада. Я тебя даже из постели поднять не могу после двух раз. Какие кремы? Я смеюсь. Громко, заливисто, уткнувшись лицом в её плечо. И в этот момент я точно знаю: никакие каталоги, никакие поставки и никакие проценты по бонусу не имеют значения. Потому что она приехала. А остальное — просто работа. Даже если эта работа — Орифлейм.