На коленях перед всеми

Уже через час после её отъезда квартира начала казаться пустой. Не той привычной пустотой, когда остаёшься одна и радуешься тишине, а какой-то неправильной — словно из комнаты вынули несущую стену, и всё остальное держалось теперь только на памяти о ней. Я перевернулась на её сторону подушки и уткнулась носом в ткань. Запах ещё оставался. Тёплый, чуть сладковатый, с ноткой её геля для душа — того самого, с кокосом и ванилью, который я раньше считала приторным, а теперь ловила себя на том, что в магазине подсознательно тянусь к такой же голубой бутылочке. Я лежала так, свернувшись калачиком, пока он не выветрился окончательно. Минуты три. Или пятнадцать. Время в такие моменты теряет смысл. Потом я всё-таки заставила себя встать. Ноги утонули в ворсе ковра — мы вчера уронили сюда бокал с вином, и пятно ещё не вывелось, но мне почему-то нравилось на него смотреть. Маленький фиолетовый след того, как она хохотала, когда вино пролилось ей на грудь, а я наклонилась это вино слизывать. Я начала собирать разбросанную одежду. Джинсы — на спинку стула, там им и место. Свитер — в стирку, хотя он пах ею, и рука не поднималась кинуть его в корзину. Майка, в которой она спала, застряла между подушками — я прижала её к лицу на секунду дольше, чем стоило бы признаться вслух. А потом моя рука наткнулась на её трусы. Чёрные, кружевные, тонкие, как паутина. Те самые, которые я стащила с неё вчера ногой — мы как раз спорили, кто быстрее разденет другую, и она жульничала, потому что у неё пальцы ловчее, но я выиграла за счёт внезапности. Я замерла с ними в руке. Ткань ещё хранила тепло её тела, и это было почти невыносимо. Я задержалась дольше, чем следовало. Намного дольше. Потом я открыла ящик прикроватной тумбочки — тот самый, где у меня лежали документы, старые чеки и запасная зарядка, — и сунула их туда. На память. Словно я была пятнадцатилетней девочкой, а не взрослой женщиной, которая прекрасно понимает, насколько это по-идиотски — хранить трусы своей девушки в тумбочке. Но я всё равно это сделала. И ни капли не пожалела. Днём мы переписывались. Коротко, отрывисто — у неё работа, у меня дела. Я сидела в кафе с ноутбуком, пила остывший американо и каждые пять минут проверяла телефон. Она: «У тебя синяк на шее. Заметил водитель. Я покраснела.» Я поперхнулась кофе. Откашлялась, заставила себя не улыбаться во весь рот — за соседним столиком сидел какой-то мужчина в костюме и странно на меня смотрел. Я: «Какой ещё синяк?» Она: «Слева. Ты меня вчера укусила, когда… сама знаешь когда.» Я прекрасно знала когда. Когда она выгибалась на этих самых простынях, закусывая губу, чтобы не закричать, потому что стенки в моей хрущёвке тонкие, а соседка сверху и так уже стучала батареей три раза. Я вцепилась зубами в её шею — не больно, но с расчётом, — и она тогда всхлипнула так, что я чуть не кончила прямо на месте. Я: «А, этот. Ношу с гордостью. На работу не выйду, буду демонстрировать.» Она: «Идиотка. Люблю тебя.» Я смотрела на эти три слова минуты две. Может, три. Кофе окончательно умер, но мне было плевать. Она любила меня. Она, с её идеальными ресницами и дурацкой привычкой заправлять волосы за ухо, когда нервничает, — она любила меня. И я до сих пор не могла в это поверить. Я: «Люблю тебя. Приезжай уже.» Она: «Еду. Буду через три часа. Голодная и злая.» Я: «Покормлю. И успокою.» Она: «Спорим?» Я: «На что?» Она: «На то, кто громче. В прошлый раз я выиграла.» Я расхохоталась прямо в кафе. Мужчина в костюме пересел за другой столик. Вечером она сбросила локацию — уже едет. Я намотала по квартире пять кругов. Потом ещё три. Потом поняла, что выгляжу как белка в колесе, и заставила себя сесть. Просидела ровно минуту. Переоделась трижды. Сначала — в свои обычные домашние шорты и футболку. Потом — в платье, которое она мне купила на прошлый день рождения (красное, короткое, она сказала тогда, что у неё случился сердечный приступ, когда я вышла из примерочной). Потом поняла, что платье — это перебор, и что я не хочу выглядеть так, будто стараюсь слишком сильно. Хотя я старалась. Очень сильно. В итоге осталась в её футболке. Серой, мягкой от бесчисленных стирок, с вытянутым воротом — она спала в ней, когда оставалась у меня в прошлый раз, и забыла. Или не забыла, а оставила специально. Я так и не решила, что правдивее, но футболка висела в моём шкафу, и я надевала её в дни, когда мне особенно не хватало её запаха. Трусы я надела такие, что она точно оценит. Белые, почти невесомые, с кружевной каймой, которые я купила в тот день, когда мы впервые поссорились — и я уже была готова к тому, что это конец, а потом она приехала в два часа ночи с вишнёвым пирогом и сказала: «Дуры мы обе. Давай не будем так больше». Я тогда расплакалась. Она вытерла мои слёзы пальцами и поцеловала в уголок губ. С тех пор эти трусы лежали у меня в отдельной коробке, ожидая особого случая. Сегодня был особый случай. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Её футболка доходила мне до середины бедра, трусы угадывались под ней, только если присмотреться. Волосы — небрежный пучок, губы — накрашены, но так, будто и нет. Синяк на шее тёмно-фиолетовым пятном выделялся на бледной коже. Я тронула его пальцем — не больно, но приятно. Знак. Метка. Её. Когда открыла дверь, она стояла с пакетом еды и усталой, но мягкой улыбкой. Волосы растрепались в дороге, под глазами залегли тени — она не спала прошлой ночью почти совсем, я знала, потому что сама не сомкнула глаз до пяти утра, просто смотрела на неё и боялась шелохнуться. На ней был её любимый бежевый плащ, который я ненавидела, потому что он её старил, но она говорила, что ей удобно, и я замолкала, потому что спорить с ней о таком было глупо. — Есть будешь? — спросила она, поднимая пакет. Из пакета пахло суши — теми самыми, с угрём и авокадо, которые я заказывала в прошлый раз и сказала, что это лучшее, что я ела в жизни. Она запомнила. Она всегда всё запоминала. — Сначала ты, — ответила я. И втянула её внутрь за ремень. Тот самый ремень, кожаный, с матовой пряжкой, который я расстёгивала на ней прошлой ночью зубами — медленно, потому что она этого хотела, и ещё медленнее, потому что я любила смотреть, как меняется её лицо, когда терпение кончается. Она не сопротивлялась. Даже шагнула навстречу — полшага, всего лишь полшага, но этого хватило, чтобы между нами не осталось воздуха. Я прислонила её к стене в прихожей. Спиной к зеркалу — я знала, что она увидит нас там, отражённых, и это заведёт её ещё сильнее. Поднялась на носочки — она выше на целую голову, и это всегда было одновременно бесило и заводило, — и поцеловала. Глубоко. Медленно. С тем особенным расчётом, когда язык не спешит, а ждёт, дразнит, обещает. Одновременно с поцелуем я принялась расстёгивать пуговицы на её рубашке. Пальцы слушались не сразу — она купила эту рубашку в какой-то дорогой итальянской лавке, и пуговицы там были маленькие и скользкие, — но я справилась. Третья пуговица, четвёртая, пятая. Она выронила пакет. Суши раскатились по полу — роллы покатились к порогу, васаби шлёпнулось противной зелёной кляксой на паркет, имбирь прилип к плинтусу. Но нам было плевать. Мы стояли посреди этого гастрономического апокалипсиса, и она дрожала под моими пальцами, и это было важнее любых суши на свете. — Горячая, — выдохнула она мне в губы, когда моя рука скользнула под её джинсы. Голос у неё сел — так бывало всегда, когда я делала что-то правильное. Она говорила «горячая» и сжимала мои бёдра так, что наутро оставались следы, а я смотрела на них в душе и улыбалась, как дура. — А ты мокрая, — ответила я. И она тихо засмеялась, запрокидывая голову к зеркалу. В отражении я видела её шею — длинную, бледную, с родинкой за ухом, которую я целовала вчера так долго, что она сказала: «Ты что, хочешь её зацеловать до смерти?» — и её улыбку, и её глаза, закрытые от удовольствия. Мы так и не дошли до кровати. Сначала — на холодном полу прихожей, среди рисовых зёрен и соевого соуса, который вытек из разбитой бутылочки и теперь тёмной лужей растекался у нас под боком. Я помню, как она вскрикнула, когда её голая спина коснулась паркета, и я прикрыла её собой, отдавая своё тепло. Потом — на корточках у дивана, потому что нам стало мало места на полу, но сил дойти до спальни уже не было. А закончили мы уже в душе, где она мылила мою спину, а я кусала её за плечо, чтобы не закричать под напором воды. Потому что соседка сверху опять стучала батареей. Но нам, честно говоря, было всё равно. Ночью она уснула первой. Я лежала рядом, смотрела на её ресницы — длинные, тёмные, они отбрасывали маленькие тени на её щёки, и это было самым красивым, что я видела в своей жизни. На её приоткрытые губы — она всегда спала с приоткрытыми губами, и каждый раз у меня внутри что-то сжималось от нежности. На то, как её грудь поднималась и опускалась в ровном дыхании — медленно, спокойно, так, что я чувствовала этот ритм своим телом. Я смотрела на неё и чувствовала, что сердце сейчас разорвёт грудную клетку. Не от боли. От того, что мне досталось слишком много счастья. Столько, что оно не помещалось внутри и выплёскивалось через края — через глаза, через кончики пальцев, через этот дурацкий синяк на шее, который я буду показывать завтра всем знакомым, даже тем, кому не следует. Я осторожно взяла её ладонь. Пальцы у неё были длинные, с идеальным маникюром — она ходила к одной и той же мастерице три года и никогда не изменяла ей, даже когда та подняла цены в два раза. Я положила её руку себе на живот — пусть даже во сне чувствует меня. Пусть знает, что я здесь. Что я никуда не уйду. Она сжала пальцы. Даже не просыпаясь. Просто сжала — крепко, привычно, словно делала это тысячу раз. И у меня перехватило дыхание. Я наконец закрыла глаза, прижимаясь щекой к её плечу, вдыхая запах её кожи — кокос, ваниль и что-то ещё, неуловимое, только её, ничьё больше. И думала только об одном: Завтра снова будет утро. И я сделаю всё, чтобы она не захотела уезжать. Я сделаю ей завтрак. Оладьи — те, которые у меня получаются идеально, потому что рецепт от бабушки, а бабушка в этом толк знала. Кофе с корицей — она любит корицу, хотя говорит, что это старомодно. И ту самую песню, под которую она танцует на кухне в одних носках, потому что считает, что никто не видит. Я сделаю всё, чтобы она осталась. Навсегда. Или хотя бы до утра. А утром я попрошу её не уезжать снова. И, может быть, в этот раз она согласится.