Ближе, чем кажется|Малинник

Илья проснулся от того, что в комнате было светло. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Потолок был чужим. Стены — чужими. Запах — тоже чужой, но уже знакомый. Тёплый, спокойный, какой-то домашний, хотя домом это место ещё не стало. Потом вспомнил. Всё. Вчерашнюю ночь. Холод на улице, который пробирал до костей, который, казалось, проник в самую глубину и застыл там. Пацанов у «Юбилейного» — их тяжёлые взгляды, их странную, неожиданную заботу. Петра. Его лицо, когда он открыл дверь. Его руки, подхватившие Илью, когда ноги подкосились. Его голос — тихий, твёрдый, не терпящий возражений: «Вставай. Пошли». Илья повернул голову. Рядом никого. Подушка была пуста. Смята, но пуста. Простынь на той стороне остыла — Пётр ушёл давно. Одеяло аккуратно заправлено, край подвернут. Илья смотрел на это пустое место и чувствовал, как внутри что-то ёкает. Не страх — нет. Что-то другое. Томительное, щемящее, похожее на тоску по человеку, который ещё не вернулся. Он сел. Тело слушалось лучше. Дрожь, которая мучила его всю ночь, прошла совсем. Мышцы уже не ныли так отчаянно — только напоминали о себе глухой, тягучей болью, которая разливалась по плечам и пояснице. Он осторожно пошевелил пальцами. Правой рукой. Левой. Сжал в кулак. Разжал. Всё работало. Он осторожно пошевелил плечами. Руки всё ещё болели, но уже не так, как вчера — не той ледяной, чужой болью, а привычной, почти родной, как после хорошей тренировки. Он посмотрел на часы на тумбочке. Половина двенадцатого. Илья моргнул. Посмотрел снова. Те же цифры. Он проспал почти полдня. В голове промелькнула мысль — а Пётр? Он ушёл на тренировку? Или просто вышел? Вернётся? Не вернётся? Сердце на секунду сжалось, будто кто-то сдавил его ледяными пальцами. Он прогнал эту мысль. Не сейчас. Он встал. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. Прошёлся по комнате, ступая босыми ногами по прохладному полу. Всё работало. Ноги держали. Руки сгибались. Даже дышать стало легче — не той рваной, испуганной одышкой, а ровно, спокойно, как будто тело наконец поверило, что опасность миновала. На столе лежала записка, прижатая кружкой. Кружка была керамической, синей, с отбитым краем. Илья подошёл. Взял бумажку. Почерк был быстрым, размашистым, но разборчивым. Строчки прыгали, буквы цеплялись друг за друга, но каждое слово было выведено старательно, будто Пётр боялся, что Илья не разберёт. «Ушёл на тренировку. Еда в холодильнике. Вещи твои в ванной, я постирал. Зарядка от моего телефона в ящике тумбочки, но не знаю, подойдёт ли. Вернусь вечером. Пётр». Илья перечитал записку два раза. Потом три. Потом сложил её аккуратно, по сгибам, и спрятал в карман штанов. Улыбнулся. Сам не заметил, как. Он пошёл в ванную. Открыл дверь и замер. На сушилке висели его вещи. Чистые. Сухие. Аккуратно разложенные — футболка, штаны, носки. Даже бельё. Всё было выстирано и развешано с какой-то трогательной, почти бытовой заботой. Футболка висела на плечиках, штаны — на перекладине, носки — парой, прищепка к прищепке. Илья покраснел. До корней волос, до кончиков ушей, до шеи, которая стала пунцовой. Но улыбка не пропала. Наоборот, стала шире. Он оделся. Футболка пахла стиральным порошком — не его, чужим, но теперь уже родным. Пахла Петиным домом, Петиным теплом, Петиной заботой. Илья втянул этот запах и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Вышел в коридор. Вспомнил про телефон. Вернулся к тумбочке, открыл ящик. Зарядка лежала там — аккуратно скрученная, перевязанная резинкой. Он попытался вставить её в свой телефон. Не подошла. Разъём был другим. — Чёрт, — выдохнул Илья. Сунул мёртвый телефон в карман. Ладно, потом разберётся. Пошёл на кухню. Квартира днём выглядела иначе. Светлой, уютной, живой. Лучи зимнего солнца пробивались сквозь неплотные шторы, ложились на пол бледными, дрожащими полосами. Пылинки кружились в воздухе, подсвеченные этим мягким, неярким светом. Он прошёлся по ней, разглядывая вещи. Книги на полке — какие-то спортивные мемуары, детективы с потрёпанными корешками, пара романов. Фотографии на стене — Пётр с какими-то людьми, наверное, с командой, на фоне дворца спорта. Коньки в углу — старые, потёртые, но ухоженные, лезвия начищены до блеска. Всё было просто. По-домашнему. Живое. Илья открыл холодильник. Там стояли контейнеры с едой. Гречка, курица, овощи, какие-то салаты. На полке — яйца, сыр, йогурт. Всё аккуратно разложено, подписано даже — на крышках контейнеров маркером выведено: «гречка», «курица», «салат». Илья хмыкнул. Пётр был педантом. Это умиляло. Он достал контейнер с гречкой и курицей, поставил в микроволновку. Нажал кнопку. Пока грелось, налил себе чай. Сел за стол. За окном был обычный питерский двор. Серый, снежный, но какой-то… тёплый. Бабушка с собакой — маленькой болонкой, которая утопала в сугробах. Машины, припаркованные в три ряда. Дети лепят снеговика — трое в разноцветных куртках, с красными от мороза щеками. Илья ел молча. Гречка была вкусной. Домашней. Не той ресторанной, выверенной, а настоящей — с маслом, с солью, с любовью. Мысли текли медленно. Он думал о Пете. О том, что тот ушёл на тренировку, не разбудив его. Оставил записку. Приготовил еду. Постирал вещи. Как будто они жили так всегда. Как будто это было нормально. Илья доел. Помыл тарелку — тщательно, с мылом, прополоскал два раза — и поставил на место. Вытер руки. Снова прошёлся по квартире, не зная, чем себя занять. Сел на диван. Обхватил руками подушку, прижал к груди. Телефон сел. Денег почти нет. Пётр вернётся только вечером. Он улыбнулся. И откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать. Не хотелось ничего доказывать. Не хотелось улыбаться, когда внутри всё болит. Не хотелось прыгать, когда ноги гудят. Не хотелось быть чемпионом, рекордсменом, звездой. Хотелось просто сидеть здесь. Ждать. И знать, что вечером он придёт. Илья вздохнул. Чуть заметно улыбнулся. Утро было хорошим. Утро. Пятница. От лица Петра Пётр открыл глаза и сразу понял, что уснул только под утро. Он лежал на кровати, чувствуя рядом чужое тепло. Илья спал, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в подушку. Его спина ровно вздымалась и опускалась под рукой Петра. Дышал ровно. Глубоко. Спокойно. Пётр замер. Боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение разбудит его, спугнёт этот момент. Смотрел. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На расслабленное лицо — без той вечной напряжённой складки между бровями, без привычной готовности к обороне. На то, как доверчиво он прижимался во сне — будто знал, что здесь безопасно. Будто знал, что его не обманут, не предадут, не скажут «отстань». Сердце сжалось. Хотелось лежать так вечно. Просто смотреть. Слушать дыхание. Чувствовать тепло. Считать каждый вздох, каждое движение ресниц, каждое едва заметное подрагивание пальцев на его руке. Но часы на тумбочке показывали пять утра. Пётр вздохнул. Через три часа тренировка. Финал Гран-при через неделю. Надо готовиться. Надо идти. Надо. Он осторожно, очень осторожно, убрал руку. Илья во сне вздохнул — длинно, шумно — и перевернулся на другой бок. Подтянул колени к груди, свернулся ещё сильнее. Нос уткнулся в подушку, волосы рассыпались по лицу. Но не проснулся. Пётр замер на секунду. Посмотрел на него ещё раз — долгим, изучающим взглядом, стараясь запомнить каждую деталь. Потом сел на край кровати. Провёл рукой по лицу. Встал. Вышел в коридор — тихо, стараясь не скрипеть половицами, ступая с пятки на носок, как учили когда-то в детстве. На кухне он налил себе воды. Выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Поставил стакан. Сел за стол. Взял ручку, листок. Написал записку. Коротко. По делу. Чтобы не расплываться в сантиментах. Он не умел говорить о главном. Не умел писать о том, что болит. Умел только делать. «Ушёл на тренировку. Еда в холодильнике. Вещи твои в ванной, я постирал. Зарядка от моего телефона в ящике тумбочки, но не знаю, подойдёт ли. Вернусь вечером. Пётр». Перечитал. Добавил бы ещё что-то тёплое, но не стал. Потом. Если захочет. Если сможет. Прижал записку кружкой. Заглянул в комнату в последний раз. Илья спал. Тихо, спокойно, укрытый одеялом до подбородка. Только нос торчал — чуть розовый, ещё не отогревшийся до конца. Пётр улыбнулся. Осторожно прикрыл дверь. Вышел в подъезд. Спустился. На улице было холодно, темно. Редкие фонари горели тусклым, больным светом, выхватывая из темноты то угол дома, то край скамейки, то собственную руку, лежащую в кармане. Снег скрипел под ногами — сухой, колючий, злой. Пётр шёл к метро и думал о нём. О том, как он появился вчера. Замёрзший, синий, с глазами, в которых застыла такая тоска, что у Пети внутри всё перевернулось. О том, как он дрожал в его руках. О том, как заснул, прижавшись к нему — доверчиво, по-детски, будто искал защиты. О том, что это безумие. Илья Малинин. Звезда. Чемпион. Человек с другой стороны океана — приехал к нему. Сидел на ступеньках, ждал, замёрз почти до обморока. Ради чего? Ради него? Пётр провёл рукой по лицу. Внутри всё переворачивалось. Мысли путались, накладывались друг на друга, как снежинки за окном. Он переживал. Сильно. Как он там? Проснулся? Нашёл записку? Не ушёл? Телефон же сел, чёрт. Он там без связи, без денег, один в чужом городе. В его городе. В его квартире. В его футболке. Пётр полез в карман, достал телефон. Ни одного сообщения. Конечно, от кого? У Ильи телефон сел. А больше никто не напишет. Он написал Вероника Анатольевне: «Скоро буду». Убрал телефон. Поезд нёс его к тренировке. За окном мелькали станции, туннели, огни — жёлтые, белые, красные. А мысли оставались там — в квартире, на диване, рядом с ним. Он вспомнил, как вчера они лежали. Как Илья прижимался, как засыпал. Как Петя смотрел на него и думал: «Всё. Я пропал.» И не жалел. Поезд замедлил ход. Станция. Надо выходить. Пётр вышел в город. Холодный, тёмный, зимний. Пошёл ко дворцу спорта. Надо работать. Тренировка Лёд был скользким, холодным, привычным. Белый, бесконечный, пахнущий зимой и потом. Пётр вышел на разминку. Сделал пару кругов, разогревая мышцы. Тело двигалось автоматически — ноги помнили, руки помнили, даже дыхание подстроилось под ритм. Но мысли были не здесь. Он думал о том, что оставил его одного. С запиской. С едой. С разряженным телефоном. В чужой квартире, в чужом городе, без денег, без связи. Один. Пётр прыгнул четверной тулуп. Приземлился. Криво. Недокрутил. — Петя! — крикнула Вероника Анатольевна с бортика. — Ты где? Соберись! Он кивнул. Сделал ещё круг. Разогнался. Прыгнул снова. Опять мимо. — Да что с тобой сегодня? — тренер подъехала ближе, коньки скрипнули по льду. — Ты как в воду опущенный. — Нормально, — ответил Пётр. — Сейчас. Он попытался сосредоточиться. Разгон. Толчок. Прыжок. Падение. Пётр ударился боком, проехался по льду, встал. Отряхнулся. Лёд был холодным, твёрдым, равнодушным. Вероника Анатольевна смотрела на него долгим взглядом — тем самым, который он знал с детства. Взглядом, который говорил: «Я вижу тебя насквозь. Не ври». — Петя, — сказала она тише. — Что случилось? — Ничего. — Я тебя десять лет знаю. Ты так катаешься, когда у тебя что-то случилось. Когда ты не здесь. Пётр молчал. Смотрел в лёд, на лезвия своих коньков, на царапины, которые оставили прыжки. — Иди, — сказала она вдруг. — Отдыхай. Завтра с новыми силами. — Но... — Я сказала. Сегодня смысла нет. Ты всё равно не здесь. Пётр поднял голову. Посмотрел на неё. Хотел возразить, сказать, что всё в порядке, что он справится, что он должен работать. Но понял: она права. — Спасибо, — сказал он. Она махнула рукой. — Иди уже. Пётр сошёл со льда. Сел на скамейку, стянул коньки. Сидел так несколько минут, глядя в одну точку — на лёд, на разводы от лезвий, на чужую тренировку, которая шла своим чередом без него. Потом быстро оделся и почти бегом вышел из дворца спорта. В метро В метро он снова думал о нём. Поезд мерно стучал колёсами, вагон покачивало на стыках рельсов. За окном мелькали тёмные туннели, редкие станции с жёлтыми огнями, плакаты, лица, чужие, равнодушные. Пётр стоял у двери, держась за поручень, и смотрел в одну точку. Скорее бы. Возвращение Пётр открыл дверь своим ключом и сразу почувствовал запах. Что-то жарилось. Определённо жарилось. И пахло так, что у него свело желудок. Он замер на пороге, принюхался. Масло, яйца, помидоры... И что-то ещё. Что-то тёплое, домашнее, от чего внутри разлилось странное, щемящее чувство. Будто он вернулся не в пустую квартиру, а домой. Он прошёл в прихожую, скинул куртку, разулся. Из кухни доносилось шипение сковороды и тихое бормотание — Илья что-то напевал себе под нос, негромко, почти шёпотом. Пётр заглянул внутрь и замер. Илья стоял у плиты. В его футболке — большой, мешковатой, которая висела на нём как платье, рукава закатаны до локтей. В штанах, которые он явно подвернул раза в три, потому что иначе они волочились бы по полу. Босой. С лопаткой в руках. Он сосредоточенно переворачивал что-то на сковороде, прикусив губу от усердия. Так увлечённо, что даже не слышал, как вошли. Пётр смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Ты чего делаешь? — спросил Пётр. Илья вздрогнул. Резко обернулся, чуть не выронив лопатку. — О, привет! — выдохнул он. — Готовлю. — Я вижу. А что? — Яйца. С помидорами. — Илья кивнул на сковороду. — Нашёл в холодильнике. Подумал, ты голодный придёшь. Пётр подошёл ближе. Заглянул в сковороду. Выглядело аппетитно. Яйца были поджарены ровно, помидоры не развалились, края слегка подрумянились. — Ты готовить умеешь? — Нет, — честно признался Илья. — Просто взял и сделал. Пётр усмехнулся. — А ты как? — Илья выключил плиту. — Тренировка как прошла? — Так себе. — Пётр сел за стол. — Отправили домой. Сказали, что я перетренировался. — Сильно устал? — Не в этом дело. Просто... голова не варит. Илья кивнул. Поставил сковороду на стол, достал тарелки, разложил яичницу. Движения его были неуверенными, но старательными — он явно делал это впервые, но хотел, чтобы получилось хорошо. — Спасибо, — сказал Пётр. — Ещё не пробовал. Они начали есть. Несколько минут молчали. Только вилки звенели о тарелки, да за окном шуршал снег. — Слушай, — сказал Пётр, откладывая вилку. — А расскажи, как ты вообще в России оказался? Илья поднял глаза. — В смысле? — Ну, ты же в Америке живёшь. Приехал сюда. Как? Илья помолчал, собираясь с мыслями. — После Олимпиады у меня был мастер-класс в Москве. С родителями, с тренером. Должны были провести пару дней, а потом обратно. — И как прошло? — Нормально. Как всегда. Дети, автографы, улыбки. Пётр кивнул. — А потом? — А потом я позвонил дедушке. Он в Новосибирске живёт, один. Мы не виделись много лет. Я захотел его увидеть. — И поехал? — И поехал. Сказал родителям, что на два дня. Они не возражали. Илья улыбнулся. — Хорошо с ним. Спокойно. Блины, разговоры, снег. Я там сувениров накупил. Маме, сестре, друзьям. — А потом? — А потом купил билет до Питера. Пётр поднял брови. — В Питер? Зачем? Илья пожал плечами. — Просто захотелось. Никогда здесь не был. Думал, посмотрю город, погуляю и улечу. — И как, посмотрел? — Один день. — Илья усмехнулся. — Погулял по Невскому, накупил ещё сувениров, сфоткал всё. А потом телефон сел. — А денег? — Денег тоже почти не осталось. Рассчитывал, что вечером улечу. Пётр молчал. — А потом рейс отменили. Сначала на два часа, потом на три, потом на четыре, потом вообще отменили. — Илья развёл руками. — И всё. Сижу в аэропорту, телефон севший, денег нет. И тут ко мне мужик какой-то пьяный пристал... — Напал? — Не напал. Приставал. Противно так. Я испугался и выскочил на улицу. Пётр слушал внимательно, не перебивая. — А на улице холодно. Минус тридцать. Я пошёл куда глаза глядят. Шёл долго. Потом меня мужик какой-то подобрал на машине, спросил, куда ехать. Я вспомнил про «Юбилейный». Он меня довёз. — И ты там сидел? — Сидел. Часа четыре, наверное. Думал, замёрзну. — Илья говорил спокойно, будто не о себе. — Потом пацаны какие-то подошли. Могли бы пристать, но не стали. Даже денег дали. — Денег? — Ага. Тысячу с чем-то. Сказали, на такси хватит. Пётр покачал головой. — А потом? — А потом ты вышел. Илья посмотрел на него. Просто посмотрел — открыто, без защиты, без масок. Так, как смотрят только на тех, кому доверяют. — Я тебя узнал сразу. Ещё когда компания выходила. Думал, ты с ними пойдёшь. А ты пошёл в другую сторону. Прямо на меня. — И ты сидел? — Сидел. Думал, пройдёшь мимо. — А если бы прошёл? Илья пожал плечами. — Не знаю. Наверное, замёрз бы. Пётр смотрел на него долго. Очень долго. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Дурак, — сказал он тихо. — Знаю. Тишина. — Я не знал, куда идти, — добавил Илья тихо. Голос его дрогнул совсем чуть-чуть, на самой последней ноте, будто он сам испугался того, что сказал. Сказал — и замер, глядя в тарелку. Вилка застыла в руке, так и не донеся кусок до рта. Повисла пауза. Тягучая, вязкая, как тот остывший чай, который они так и не допили вчера. Пётр смотрел на него. На эти опущенные плечи, на сжатые пальцы, на то, как Илья старательно прячет глаза. И внутри у Пети что-то ёкнуло. Не жалость — нет. Что-то другое. Более глубокое. — Петь. Голос Ильи выдернул его из мыслей. — М? — Продукты заканчиваются. Надо бы в магазин. Илья поднял глаза. В них уже не было той тоски, что минуту назад. Только усталость и какой-то бытовой, приземлённый вопрос. Будто не он только что признавался в самом страшном. Пётр моргнул. Перевёл взгляд на холодильник. Сквозь прозрачную дверцу было видно — пустовато. Молоко на донышке, хлеба почти нет, яиц — пара штук. — Да, — сказал он медленно. — Молоко, хлеб, яйца... Надо. — А можно я с тобой? — спросил Илья. Пётр перевёл взгляд на него. — Посидел тут целый день, — Илья слегка улыбнулся, но улыбка вышла усталой, натянутой. — Размяться хочется. А то скоро к дивану прирасту. Пётр смотрел на него оценивающе. На синяки, которые всё ещё виднелись из-под рукавов его собственной футболки. На бледное лицо. На то, как он сидит — чуть скособочившись, будто каждое движение ещё отдаётся болью. — Ты уверен? — спросил Пётр. — Вдруг узнают? Илья оживился. Глаза его блеснули — впервые за весь вечер. — Затемно пойдём, — сказал он почти азартно. — Никто не увидит. И маскировку сделаем. Очки, шарф, шапку — всё как полагается. Я прямо как шпион буду. Пётр усмехнулся. Представил эту картину — Илья Малинин, звезда мирового уровня, в его старой куртке, с шарфом по самый нос, крадётся по снегу в магазин «у дома». — Ладно, — сказал он. — Идём. Вечер. Улица. Магазин Илья стоял перед зеркалом в прихожей и критически разглядывал своё отражение. Тёмные очки сидели на нём криво — одна дужка выше, другая ниже. Шарф он намотал так, что из-под него торчал только кончик носа. Шапка была надвинута на самые брови, почти закрывая их. Он выглядел нелепо. Но безопасно. — Ну как? — спросил он, поворачиваясь к Пете. Пётр прислонился плечом к косяку, сложив руки на груди. Оглядел его с ног до головы. — Как шпион из плохого кино, — усмехнулся он. — Но узнать сложно. — Отлично. — Илья поправил очки, отчего они съехали ещё больше. — Это главное. Он хотел уже выходить, но Пётр остановил его. — Постой. Он подошёл, поправил шарф — убрал лишние складки, расправил на груди. Потом сдвинул очки чуть ровнее. Илья замер, чувствуя его пальцы у своего лица. Они были тёплыми. Уверенными. — Так лучше, — сказал Пётр и отстранился. — Спасибо, — выдохнул Илья. Они вышли. Было темно. Фонари горели тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на снег. Сам снег искрился, поскрипывал под ногами. Мороз — не такой, как вчера, когда Илья чуть не замёрз, а терпимый, сухой. Редкие прохожие спешили по своим делам. Женщина с сумками, мужчина в деловом пальто, парень с собакой — никто не обращал на них внимания, каждый думал о своём, каждый хотел поскорее домой, в тепло. Илья шёл, озираясь по сторонам. Сначала напряжённо. Плечи вздёрнуты, голова втянута, взгляд шнырял по сторонам, выискивая опасность. Пётр чувствовал это — как он дышит, как сжимает кулаки в карманах. — Расслабься, — сказал Пётр негромко. — На тебя даже смотреть никто не будет. — А вдруг? — голос Ильи прозвучал глухо из-за шарфа. — Илья, люди по улицам ходят, чтобы дойти до дома, а не звёзд разглядывать. Им холодно, они хотят в тепло, ужинать, к семьям. Не до тебя. Илья выдохнул. Чуть заметно расслабился. С каждым шагом он становился спокойнее. Плечи опустились, взгляд перестал метаться. Он даже начал разглядывать дома, деревья, сугробы. — Красиво тут, — сказал он. — Где? — Да везде. Снег, огни, тихо так. Пётр усмехнулся. — Привык уже. Не замечаю. — А ты замечай, — Илья повернулся к нему. Сквозь щель в шарфе было видно, что он улыбается. — Это же твой город. Ты в нём живёшь. — Живу. — И не видишь, какой он. Пётр задумался. — Наверное, ты прав. Они шли молча. Снег хрустел под ногами. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. — Темнота — лучшее прикрытие, — сказал Илья, оглядывая пустую улицу. — Пока да, — ответил Пётр. — Вон магазин. Впереди, за поворотом, светилась вывеска. Обычный маленький магазинчик «у дома», какие есть в каждом питерском дворе. Магазин Илья взял корзинку — пластиковую, слегка погнутую с одной стороны — и начал бродить между полками. Сначала неуверенно, будто впервые в жизни оказался в продуктовом магазине. Останавливался у каждого стеллажа, разглядывал банки, читал этикетки, хмурился. Корзинка болталась в его руке, готовая упасть в любую секунду. — Петь, — позвал он, не оборачиваясь. — А что нам надо? Пётр подошёл к холодильнику, открыл дверцу и начал перебирать упаковки с молоком. — Молоко, хлеб, яйца, сыр. — Он говорил размеренно, будто диктовал список. — И фрукты. Яблоки возьми, если есть. Илья кивнул и направился к стеллажу с консервами. Зачем — непонятно, но он шёл. Первый заход был хаотичным. Он взял молоко — посмотрел на пакет, повертел в руках, положил в корзину. Потом яйца — долго проверял, не разбиты ли. Потом сыр — выбрал самый большой кусок, даже не глядя на цену. Потом остановился у полки с печеньем. — О, — выдохнул он с таким восторгом, будто нашёл сокровище. — Это я люблю. Он схватил пачку с шоколадным печеньем. Повертел. Положил в корзину. — Ты голодный что ли? — усмехнулся Пётр, наблюдая за ним. — Просто вкусно, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Такое бывает. Он взял вторую пачку. Задумался. Положил обратно. — Нет, это уже перебор. Пётр усмехнулся и пошёл дальше. Отдел фруктов Илья стоял у прилавка с яблоками и с самым серьёзным видом перебирал фрукты. Он брал одно яблоко, подносил к носу, нюхал, потом откладывал и брал следующее. Со стороны это выглядело так, будто он выбирает не яблоки, а спутника жизни. — Петь, — позвал он, не оборачиваясь. — А вот эти — нормальные? Тишина. — Петь? Илья обернулся. Петра рядом не было. Он завертел головой и замер. Пётр стоял в двух метрах, у входа в отдел, и смотрел на коробку с бананами так, будто там приземлился инопланетный корабль. Пётр сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл к коробке и медленно, почти благоговейно, опустился на корточки. Протянул руку, взял одну гроздь, повертел в пальцах. Бананы блестели. Сочные. Жирные. Манящие. — Охренеть, — выдохнул Пётр. Илья подошёл ближе. Встал рядом. Смотрел то на бананы, то на Петра. — Петь, ты чего? — Смотри, — сказал Пётр, не оборачиваясь. Голос у него был какой-то странный — мечтательный, почти поэтический. — Какие... идеальные. — Бананы? — уточнил Илья. — Бананы. Пётр взял вторую гроздь. Поднёс к лицу, понюхал. Зажмурился от удовольствия. — Петь, — Илья оглядывался по сторонам, проверяя, не смотрит ли кто. — Люди же смотрят. — Пусть смотрят, — отмахнулся Пётр. — У них таких бананов нет. Он взял третью гроздь. Потом четвёртую. В какой-то момент у него в руках было уже пять гроздей. — Петь, стоп! — Илья попытался его остановить. — Ты куда столько? — Домой, — ответил Пётр таким тоном, будто это было очевидно. — Я буду есть их каждый день. — Они испортятся! — Не испортятся. Я быстрее. Илья смотрел на него с открытым ртом. — Мы за бананами пришли, — сказал Пётр. — Мы за молоком пришли! Пётр замер. Посмотрел на свои бананы. Посмотрел на Илью. — А, да, — сказал он. — И за молоком. Он пошёл к кассе, неся бананы так, будто это было его жизненным предназначением. Илья остался стоять посреди отдела. С бананами. — Ничего себе, — пробормотал он и пошёл следом. Касса Кассирша равнодушно пробивала товар. Молоко, хлеб, яйца, сыр, печенье — всё летело в пакет. А потом её рука замерла. Перед ней выросла гора бананов. Она подняла глаза. Посмотрела на Петра. Потом на гору бананов. Потом снова на Петра. — Это всё? — спросила она. — Да, — ответил Пётр. Кассирша перевела взгляд на Илью, который стоял за спиной Петра. — А ему точно столько надо? — спросила она. — Мне, — ответил Пётр. — Я люблю бананы. Илья шагнул вперёд и встал рядом, плечом к плечу. — Он просто коллекционер, — сказал Илья кассирше. — У него дома целая галерея. Эти пойдут в новый зал. Кассирша моргнула. — В новый зал? — Ага. Для спелых. Пётр покосился на Илью. Губы дрогнули. — Не слушайте его, — сказал Пётр. — Он просто стажёр. Понятия не имеет, куда мы их складываем. — Стажёр? — переспросил Илья. — На испытательном сроке, — поправился Пётр. Кассирша взвесила бананы. — Тысяча двести, — сказала она. Пётр расплатился. Взял пакет. На выходе Илья шепнул: — А что будет, когда испытательный срок закончится? Пётр даже бровью не повёл. — Перевод на полную ставку. — А когда? — Для начала надо успешно окончить стажёрку. После магазина Они шли рядом. Снег хрустел под ногами, фонари отбрасывали длинные тени, в воздухе кружились редкие снежинки. Илья нёс пакеты с продуктами, Пётр — бананы. Прижимал их к груди, будто это было самое дорогое, что у него есть. — Петь. — М? — А долго мне ещё стажёром ходить? — Пока материал не изучишь. — Какой материал? — Протокол. Правила. Инструкцию по обращению с ценным оборудованием. — А где я его возьму? — У начальника. — А начальник выдаст? — Если попросишь правильно. — А как правильно? — С энтузиазмом. Илья хмыкнул. — А перевод на полную ставку когда? — Когда докажешь, что готов к повышенной нагрузке. — А нагрузка какая? — Разная. Зависит от обстоятельств. — И что входит в обязанности? — Поддержание рабочей атмосферы. Иногда — сверхурочно. — Сверхурочно — это как? — Когда начальник считает нужным. — А если я хочу сверхурочно? — Заявки принимаются. Илья протянул свободную руку. Пётр посмотрел на неё. Потом взял. — Тёплые, — сказал Пётр. — Это хорошо? — Для начала — да. Пётр руку не отпустил. Так и шли дальше — за руки, с пакетами и бананами. — Петь. — М? — А начальник не боится, что стажёр обнаглеет? — А стажёр обнаглеет? — Не знаю. Зависит от того, как с ним обращаться. — А как надо? — С намёками. — На что? — На то, что старания не останутся незамеченными. Пётр чуть заметно сжал его руку. — А ты на что рассчитываешь? — На премию. — Какую? — Самую ценную. — Это какую? — Которая в единственном экземпляре. Пётр посмотрел на него. В свете фонаря лицо Ильи казалось бледным, но глаза блестели. — Амбициозно. — А ты против? — Не сказал. — Значит, не против? — Значит, посмотрим. — Долго смотреть будешь? — Сколько надо. — А если я нетерпеливый? — Значит, будем работать над терпением. — А это входит в обучение? — Для особо перспективных — да. — А я перспективный? — Пока в списке. — На каком месте? — На первом. Илья замер. Остановился посреди улицы, под фонарём. Снежинки кружились вокруг, падали на шапку, на шарф, на ресницы. Он смотрел на Петра — долго, внимательно, изучающе. — На первом, — повторил он. — На первом. — А кто на втором? — Никого. — То есть я один в списке? — Пока да. Илья смотрел на него. Пётр смотрел в ответ. — А если я провалю экзамен? — спросил Илья тихо. — Не провалишь. — Откуда знаешь? — Я тебя видел на Олимпиаде. Ты не умеешь проигрывать. Илья улыбнулся. Устало, краешком губ, но тепло. Так тепло, что у Петра внутри всё перевернулось. — Пошли, — сказал Пётр. — Замёрзнешь. — Я с тобой не замёрзну. Пётр ничего не ответил. Только сжал его руку крепче. И они пошли дальше — по заснеженной улице, мимо фонарей, мимо спящих домов, мимо этой бесконечной, тихой, питерской зимы.