Ближе, чем кажется|Малинник

— Серьёзно? — Нет. Шучу. — А на самом деле? — На самом деле — единственном. Илья смотрел на него долго. Снег падал на ресницы, таял, стекал по щекам — или это были слёзы, он уже не различал. Внутри всё колотилось — сердце, пульс в висках, страх, который поднимался из живота к горлу и не давал дышать. Но рядом был Пётр. И он держал его за руку. И это было главное. — Хитрый. — Честный. — Это одно и то же? — В моём случае — да. Они прошли ещё немного. Снег всё падал — белый, тихий, бесконечный. Пётр всё ещё держал его за руку. Не отпускал. Пальцы их переплелись, ладони слиплись от тепла. Илья чувствовал каждую линию на Петиной коже, каждый шрам, каждую мозоль. Чувствовал, как бьётся его пульс — ровно, спокойно. И его собственное сердце постепенно успокаивалось, подстраивалось под этот ритм. — Петь, а что будет, когда я всё изучу? — Допуск к основному курсу. — И что там? — Самые интересные темы. — Например? — Например, теория большого взрыва. Лично с начальником. — Звучит... многообещающе. — Осторожнее. А то обнадёжишься. — Уже. Пётр посмотрел на него. В свете фонаря лицо Ильи казалось бледным, но глаза блестели — живым, настоящим светом, который не зажигался на льду, перед камерами, перед зрителями. Только здесь. Только сейчас. — Дурак, — сказал Пётр. — Знаю. Илья вдруг остановился. Прямо посреди улицы, под фонарём. Снежинки кружились вокруг, падали на шапку, на шарф, на ресницы. Он смотрел на Петра — долго, внимательно, изучающе. Так, как смотрят на человека, которого боятся потерять. — Петь. — М? — А тут рядом есть где билеты купить? Ну, авиакассы какие-нибудь? Пётр тоже остановился. Повернулся к нему. Снег скрипел под ногами. — Сейчас? — Ну да. Раз уж мы на улице. Вдруг что-то изменилось. Пётр посмотрел в сторону проспекта. Там, за поворотом, светились вывески — жёлтые, красные, синие. Где-то среди них должен был быть офис. Должен. Он надеялся. — Должно быть, есть. На площади, кажется, есть офис. Работает до девяти. Илья глянул на часы. Стрелки показывали без двадцати девять. — Двадцать минут есть. — Успеваем, если быстро. — Пошли. Они развернулись и пошли в другую сторону. Пётр всё ещё держал его за руку. Илья не отпускал. Шли быстро, почти бегом. Снег скрипел под ногами, ветер дул в лицо, заставлял щуриться, прятать нос в воротник. Где-то вдалеке залаяла собака — одиноко, надрывно, и тут же стихла. И снова тишина. Только их шаги. Только их тени. Авиакассы Они влетели в небольшой офис с яркой вывеской. Внутри было пусто — только стойка, компьютер, кресло на колёсиках и фикус в горшке на подоконнике. Женщина за стойкой собиралась уходить — уже сняла очки, убирала вещи в сумку. Движения её были медленными, будничными — она явно не ждала посетителей в такое время. Илья рванул к ней. Сердце колотилось где-то в горле. — Здравствуйте! Извините, пожалуйста, я на секунду! Женщина подняла брови. Оглядела его — странный тип в тёмных очках, намотанном до самых бровей шарфе и шапке, надвинутой на лоб. — Мы закрываемся, — сказала она. — Я понимаю, я быстро. Мне нужен билет до Нью-Йорка. На ближайшие дни. Женщина посмотрела на него. Потом на Петра, который стоял в стороне, прислонившись к косяку. Вздохнула. — Паспорт есть? — спросила она. Илья замер. Внутри всё оборвалось. — Нет. Я просто узнать. Есть места? Женщина вздохнула, но села обратно за компьютер. Защёлкала мышкой — сухо, деловито. — На ближайшие дни всё занято, — сказала она равнодушно. — Есть на одиннадцатое марта. — Одиннадцатое? — переспросил Илья. Голос его дрогнул. — А сегодня второе... — Да. Рейс в девять двадцать утра. — А четвёртого? У меня билет был на четвёртое. Женщина снова защёлкала. — Отменённый рейс? — уточнила она. — Билет недействителен. Нужно покупать новый. Илья сглотнул. Ком в горле стал твёрдым, колючим, мешающим дышать. — Сколько? — спросил он. — Девяносто семь тысяч. У Ильи подкосились ноги. Он покачнулся — резко, всем телом. Снег за окном вдруг стал слишком ярким, слишком белым, слишком чужим. Пётр рванул вперёд, подхватил его под локоть, придержал. Сильные руки обхватили плечи, не дали упасть. — Спасибо, — сказал Пётр женщине и вывел Илью на улицу. На улице На улице Илья остановился. Прислонился спиной к стене — холодной, шершавой, обжигающей даже через куртку. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Не помогло. — Петь, — прошептал он. — Девяносто семь тысяч. У меня нет. Голос его дрожал. Он провёл рукой по лицу — пальцы были ледяными, чужими. — Чемпионат через три недели. — Он говорил быстро, сбивчиво, слова наскакивали друг на друга. — Двадцать один день. А я здесь застрял. На девять дней. Без денег. Без билета. Он ударил кулаком по стене. Не сильно. Но достаточно, чтобы Пётр увидел — внутри у него всё кипит. Сдерживаемая ярость, которая не знала выхода. Страх, который некуда было деть. — Всё кончено, — выдохнул Илья. Он сидел на снегу и смотрел в одну точку. Не на фонари, не на снег, не на Петра — просто в пустоту. Снег падал на плечи, на волосы, на разбитые костяшки. Илья не замечал. Не чувствовал. Пётр стоял рядом и молчал. Смотрел на него. На его сжавшиеся плечи, на дрожащие руки, на то, как он сжимается в комок, пытаясь стать меньше. Потом шагнул вперёд и обнял его. Крепко. Без лишних слов. Илья замер. Не дышал. Потом выдохнул и на секунду прижался в ответ. Всего на секунду. Но Петя почувствовал — как дрожат его плечи, как часто бьётся сердце. Как он боится. И как он не хочет показывать этот страх. Пётр отпустил. — Пошли домой. Илья кивнул. Они пошли молча. Снег всё падал — белый, тихий, бесконечный. Пётр не брал его за руку. Шёл рядом, плечом к плечу. Готовый подхватить, если Илья споткнётся. Илья не спотыкался. Но было видно — каждое движение даётся ему с трудом. Дома Дома Илья сел на стул на кухне, уронил голову на руки. Локти упёрлись в стол, пальцы запутались в волосах. Он сидел так минуту. Две. Пять. Не двигался. Пётр сел напротив. Смотрел на него. На его спину, на дрожащие плечи, на то, как он сжимается в комок, пытаясь стать меньше. Ему хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле. — Петь, — сказал Илья. — М? — Что мне делать? Пётр смотрел на него. На его затравленный взгляд, на руки, которые дрожали. На то, как он старается держаться, но внутри всё разваливается на части. — Слушай, — сказал он вдруг. — А хочешь... вместе тренироваться? Илья поднял голову. — Что? — Ну, пока ты здесь. У меня каток есть, «Юбилейный». Будешь со мной на льду. Илья смотрел на него, не веря. Глаза его расширились, в них мелькнуло что-то живое — не страх, не отчаяние. Надежда. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Но меня же увидят. Журналисты, фанаты... Вероника Анатольевна... — Увидит, — кивнул Пётр. — Она узнает тебя сразу. — И что тогда? — А ничего. Она промолчит. Илья замер. — Ты уверен? — Уверен. Она не из тех, кто трезвонит. Если я попрошу, она слова никому не скажет. — А почему она согласится? Пётр усмехнулся. Невесело, но тепло. — Потому что она видела, как я вчера на тренировке прыгать не мог. И знает почему. Илья отвёл взгляд. Покраснел — даже сквозь бледность было видно, как краска заливает щёки. — Петь... — Всё нормально. Она не лезет в душу. Но помочь — поможет. Илья молчал. Долго. Смотрел в стол, на трещинку в дереве, на которую уже смотрел сегодня утром. Пальцы его перебирали край скатерти, теребили нитку, которая торчала из шва. — Зачем тебе это? — спросил он. Пётр посмотрел на него. — А тебе зачем? Илья не ответил. — Ладно, — сказал Пётр, нарушая тишину. — Давай так. Ты здесь на девять дней. За это время можно либо с ума сойти от безделья, либо что-то сделать. Я предлагаю сделать. — Тренироваться. — Тренироваться. Тайно. Чтобы никто, кроме нас и Вероники Анатольевны, не знал. Илья смотрел на него. В глазах его что-то менялось — медленно, как тает лёд весной. Сначала отчаяние, потом недоверие, потом робкая, почти детская надежда. — А она правда промолчит? — Правда. — Не сдаст журналистам? — Илья. Она мой тренер уже десять лет. Я ей доверяю. Илья выдохнул. Долго, шумно, как человек, который наконец выдохнул то, что держал в груди весь вечер. — Я не знаю, что сказать. — Ничего не говори. Просто соглашайся. Илья кивнул. Пётр улыбнулся. — Вот и хорошо. Завтра в шесть утра. Не проспи. — Не просплю. Илья смотрел на него. Тепло, благодарно. В глазах его стояли слёзы — не пролитые, стоящие на грани. Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Вдруг зазвонил телефон. Резко, громко. Звук разорвал тишину, как ножом по живому. Петя посмотрел на экран. Лицо его изменилось — стало мягче, теплее. Он улыбнулся. Той улыбкой, которую Илья видел у него только на льду — когда Пётр заканчивал программу и знал, что сделал всё идеально. — Я выйду, — сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор. В коридоре Из коридора доносился голос Пети. Слов было не разобрать — только интонации. Мягкие, тёплые, почти нежные. Илья смотрел на дверь. Старался не слушать. Но не мог. Голос пробивался сквозь щели, сквозь тонкую стену, сквозь его собственное желание не знать. Голос за дверью звучал долго. Минута. Две. Пять. Петя смеялся. Тихо, но Илья услышал. Сердце его сжалось — не от боли, от чего-то другого. От того, что он не был причиной этого смеха. Потом снова говорил — спокойно, доверительно. Так говорят с тем, кому верят. С тем, кто не предаст. Илья сидел и смотрел в одну точку. Время застыло. Десять минут. Пятнадцать. Каждая секунда отдавалась в груди глухим, тяжёлым ударом. Наконец дверь открылась. Петя вернулся на кухню. Улыбался. — Илья, мне надо уйти. Ненадолго. Илья поднял глаза. — Куда? — Надо. — Кто звонил? Петя помолчал. Секунду. Другую. — Личное. Илья смотрел на него. Внутри всё кипело — ревность, страх, боль, желание спросить «кто это» и боязнь услышать ответ. Но лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. — Личное? — Да. — А подробнее? — Илья. Илья смотрел на него долго. Потом вдруг кивнул. — Ладно. Иди. Петя посмотрел на него. Коротко. Кивнул. Вышел. Дверь закрылась. Шаги стихли. Илья остался один. Он сидел секунду. Потом резко встал. Стул отъехал назад, заскрипел по полу. Илья подошёл к окну. На улице горели фонари. Падал снег — белый, тихий, бесконечный. Илья смотрел вниз, на арку, откуда должен был вернуться Петя. Смотрел и ждал. Минута. Две. Пять. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы вцепились в подоконник, побелели костяшки. Он не дышал почти. Только смотрел. Час. Прошёл час. Петя вышел. Илья вцепился в подоконник сильнее. Рядом с Петей шёл парень. Кудрявый, ниже Пети, в светлой куртке. Лица не разглядеть — только силуэт, только движения. Они шли рядом. Плечом к плечу. Парень что-то сказал — и засмеялся. Петя улыбнулся в ответ. Потом положил руку ему на плечо. Легко, по-дружески. Парень снова засмеялся. Илья смотрел. Не мог оторваться. Петя что-то сказал — и парень вдруг шагнул ближе, обнял его. Крепко, по-настоящему. Петя обнял в ответ. Илья замер. Объятие длилось несколько секунд. Потом парень сел в такси и уехал. Петя пошёл обратно к подъезду. Илья отшатнулся от окна. Сел на стул. Он не двигался. Просто сидел. Смотрел в одну точку. Минуты тянулись. Пять. Десять. Двадцать. Полчаса. А потом щёлкнул замок. Илья не обернулся. Петя зашёл на кухню. В руках — небольшой пакет. — Я вернулся. Илья смотрел в окно. — Вижу. Петя подошёл к столу. Достал из пакета зарядку. Новую, в упаковке, с плёнкой, которая блестела под светом лампы. — Держи. Купил. Илья посмотрел на зарядку. Потом на Петра. Лицо спокойное. Слишком спокойное. — Купил? — Да. — Где? — В ларьке. У метро. Уговорил продавца открыть. Илья взял зарядку. Повертел в руках. Плёнка хрустела, упаковка шуршала. Он смотрел на неё и не видел. Петя сел напротив. Тишина. — Ты как? — спросил Петя. — Нормально. — Точно? — А что, не похоже? Петя посмотрел на него долго. Взглядом, который видел насквозь. — Не похоже. Илья пожал плечами. — Бывает. Он вскрыл упаковку. Плёнка треснула, пластик хрустнул. Воткнул зарядку в телефон. Экран загорелся — тёмный, с белыми значками. Илья смотрел на экран, набирающий заряд. Петя смотрел на Илью. — Ты чего? — спросил Петя. — Ничего. Заряжается. — Я не про телефон. Илья поднял глаза. — А про что? Петя молчал. Илья снова уставился в телефон. Он набрал номер мамы. Приложил трубку к уху. Гудки. Длинные, тягучие, как резиновые. Сброс. Ещё раз. Сброс. Илья выдохнул. Открыл браузер. Пальцы дрожали, когда он набирал своё имя. Буквы прыгали, экран моргал. Экран моргнул. Илья замер. «Илья Малинин бесследно исчез после мастер-класса в Москве». Он не дышал. Секунду. Две. Три. Петя наклонился, прочитал. Ничего не сказал. Забрал телефон. — Хватит. Илья смотрел на него. Глаза его были пустыми. — Что мне делать? — Спать. — А если... — Завтра придумаем. Илья смотрел долго. Потом кивнул. Петя встал. Вышел. Илья остался один. Илья встал. Ноги сами донесли его до кровати. Он лёг и смотрел в потолок. В комнате было темно. Только слабый свет с улицы пробивался сквозь шторы — бледные полосы ложились на стены, на одеяло, на его лицо. Полосы дрожали, когда за окном проезжала машина. Он лежал и думал. Я никогда таким не был. Эта мысль пришла первой. Странная, неожиданная. Он попытался отогнать её, но она вернулась. Он — Илья Малинин. Тот, кто всегда вёл за собой. Тот, кто никогда не показывал слабость. Тот, кого называли одним из самых сильных спортсменов своего поколения. На льду он был машиной. Чёткие прыжки, идеальные вращения, никаких лишних эмоций. Тренеры восхищались его выдержкой. Соперники боялись его взгляда. Он привык быть первым. Привык, что от него ждут побед. Привык, что он — тот, на кого равняются. Никто никогда не видел его слабым. Никто. Кроме Пети. Илья сжал зубы. Почему с ним всё иначе? Они познакомились на Олимпиаде. Месяц назад. Общались несколько раз — в столовой, в зоне отдыха, в коридорах. Нормально общались. Даже хорошо. Но между ними всегда было что-то недосказанное. Какие-то взгляды, задержавшиеся на секунду дольше, чем надо. Какие-то фразы, которые можно было понять по-разному. Лёгкий флирт, в котором никто не хотел признаваться. Они обменялись парой сообщений после Олимпиады. Коротких, ничего не значащих. «Как ты», «нормально», «удачи». А потом переписка заглохла. Но Илья не забыл. И теперь — эта ночь. Этот час у окна. Эта ревность, разъедающая изнутри. Рядом с Петей ему не нужно было быть сильным. Рядом с Петей можно было просто быть. Тепло. Спокойно. Дома. Илья не понимал, откуда взялось это чувство. Месяц — это не срок. Но казалось — всю жизнь. Он вспомнил, как Петя смотрел на него в первую ночь. Как растирал его замёрзшие руки, как укутывал в одеяло, как лёг рядом, когда Илья всё ещё дрожал. «Ты спи», — шепнул он тогда. — «Я рядом». Илья зажмурился. Он до сих пор помнил это ощущение — его тепло, его дыхание, его руку на своей талии. Впервые в жизни ему захотелось быть настоящим. Не чемпионом. Не лидером. Не тем, за кем идут. А просто — собой. Простым. Уязвимым. Живым. И он знал, что Петя примет его любым. Откуда он это знал? Не мог объяснить. Просто знал — и всё. Но сейчас... Я слишком тороплюсь. Мысли свернули в другую сторону. Холодную, отрезвляющую. Мы знакомы месяц. Из них рядом — два дня. А я уже... что? Ревную? Привязался? Думаю о нём каждую секунду? Он сжал зубы. Это ненормально. Это слишком быстро. Так не бывает. Но внутри, где-то глубоко, другой голос шептал: А если бывает? А если он — тот самый? Он отогнал этот голос. Не сейчас. Нельзя. Он думал о Пете. О том, как тот говорил по телефону пятнадцать минут. Смеялся. Голос был мягким, тёплым. Не таким, как с ним. С кем он так разговаривал? Кто этот человек? Он представил себе этого парня. Кудрявый. Ниже Пети. В светлой куртке. Они смеялись вместе. Петя положил руку ему на плечо. Легко, по-дружески. А потом — объятие. Крепкое, настоящее. Почему он с ним такой? Почему не со мной? Илья перевернулся на бок. Подтянул колени к груди. Сжался в комок. Холодно. Даже под одеялом. Он думал о маме. О том, что она не берёт трубку. Два раза звонил. Она не взяла. Ни первый раз, ни второй. Почему? Вариантов было много. И все плохие. Может, занята? Может, не хочет говорить? Он сам в это не верил. Она всегда брала трубку. Всегда. Может, с ней что-то случилось? Сердце сжалось. Нет. Не думай. Он думал о чемпионате. Три недели. Двадцать один день. А он здесь. Без формы. Без тренировок. Без тренера. Я не успею. Я провалюсь. Он думал о федерации. О контрактах. О спонсорах. Обо всех этих людях, которые вложили в него деньги, время, надежды. Я их подвёл. Даже если вернусь — я их уже подвёл. Он думал о Пете. О том, что Петя слишком спокоен. Слишком ровно всё принимает. Слишком легко относится к тому, что происходит. Ему всё равно? Ему просто жаль меня? Он просто выполняет роль «хорошего парня»? Илья зажмурился. Может, я всё придумал? Может, нет никаких чувств? Может, я просто накрутил себя? Но тогда — та ночь? Те руки? То «я рядом»? Он не знал. Совсем не знал. Мысли метались, бились, не находили выхода. Я хочу пойти к нему. Эта мысль пришла внезапно. Острая, как порез. Хочу спросить. Хочу сказать, что мне... Хочу… Он не договорил даже мысленно. Не знал, чего именно хочет. Знать, что он не один? Слышать его голос? Просто быть рядом? Да. Просто быть рядом. Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Он прислушался. За стеной было тихо. Спит? Илья встал. Ноги будто чужие — тяжёлые, непослушные. Он сделал шаг к двери. Потом ещё один. Остановился. Рука замерла на ручке. А если я ему надоем? Если он подумает, что я навязчивый? Если скажет: «Иди спать, завтра рано вставать»? Он представил это. Холодный голос. Усталый взгляд. Дверь, закрытая перед носом. Боль от этой картинки была такой реальной, что он почти отшатнулся. Но всё же толкнул дверь. Вышел в коридор. Там было темно. Только из кухни пробивался слабый свет — тот самый, что горел, когда они сидели за столом. Жёлтый, тёплый, уютный. Илья прошёл на кухню. Петя лежал на диване в другой комнате. Илья видел его силуэт в темноте — на боку, лицом к стене. Дышал ровно, глубоко. Размеренно. Спал. Илья замер. Смотрел на него. На тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. На плечо, которое мерно поднималось и опускалось. Он спит. А я стою здесь и смотрю на него. Илья постоял секунду. Две. Пять. Потом развернулся и пошёл на кухню. Здесь было светлее. Маленький светильник над плитой горел всё так же, заливая комнату тёплым жёлтым светом. Илья сел за стол. Взял телефон. Рука дрожала, когда он разблокировал экран. Пальцы будто чужие — не слушались, скользили по стеклу. В груди колотилось. Гулко, часто, как будто сердце хотело вырваться наружу и убежать. Спрятаться. Не видеть того, что сейчас увидит. Но пальцы уже набирали. Илья Малинин. Автозаполнение сработало мгновенно. Экран моргнул. «Илья Малинин бесследно исчез после мастер-класса в Москве». Заголовок ударил в глаза. В висках застукало. Он не дышал. Секунду. Две. Три. Воздух будто кончился в комнате. Илья втянул его ртом. Резко. Жадно. Потом начал листать. «Семья в панике». «Тренер отказывается от комментариев». «Болельщики в соцсетях бьют тревогу». Каждое слово било в грудь. Оставляло синяки. Он чувствовал их физически — там, под рёбрами, где должно быть тепло, а теперь была только ледяная пустота. Он открыл комментарии. Тысячи. «Где он?» «Может, похитили?» «Семья молчит». «Тренер молчит». «Все молчат». Строки плыли перед глазами. Он читал и не мог остановиться. Каждое новое сообщение врезалось в сознание, как пощёчина. Илья зажмурился — сильно, до искр. Открыл глаза. Комментарии никуда не делись. «Если он жив, почему не выходит на связь?» «Уже двое суток прошло». Илья сжал телефон так, что побелели костяшки. Экран погас от долгого бездействия. Он нажал на него — снова загорелся. Мама. Два раза звонил. Она не взяла. Ни первый раз, ни второй. Почему? Вопрос бился в голове, не находил ответа. Она не знает, где я. Она не знает, жив ли я. Она сходит с ума. А я не могу дозвониться. В горле встал ком. Твёрдый, колючий, мешающий дышать. Петя. Он думал о Пете. Лучше надеяться, чем получить ответ и понять, что всё это время он просто придумывал то, чего нет. Может, для него это ничего не значило? Может, он просто хороший человек? Просто помог, потому что не мог не помочь? Илья закрыл глаза. А может, я ему действительно нужен? Может, он тоже боится? Он не знал. Совсем не знал. Утром, — подумал он. — Утром поговорю. Он снова уставился в экран. «Илья Малинин… исчез… бесследно…» Строки плыли перед глазами. Буквы сливались, расплывались. Он моргнул — и они снова становились чёткими, острыми, режущими. Он читал. И читал. И читал. Глаза слипались. Голова тяжелела. Становилась чугунной, неподъёмной. Телефон выскользнул из пальцев. Глухо стукнулся о колени, потом соскользнул на пол. Илья не поднял. За окном падал снег. Тихо. Пусто. Илья закрыл глаза. И уснул. Прямо на кухне.