Колдовстворец: книга о врагах

Дима грыз цыплячьи ножки. А что ещё оставалось делать? Дёрнул же чёрт выбраться погулять именно сегодня! То ли в Полярис и окрестностях совсем выпали из жизни, раз не знали — ни он, ни Лия, ни водитель автобуса, ни жители Чудного — о беспорядках в Москве, то ли всё произошло внезапно и для самих москвичей, но результат оказался препротивнейшим — им не выбраться, пока Кетеван не придёт на помощь. Или пока беспорядки сами не утихнут. На второе надежды не было — слишком уж громко кричали даже здесь, не в самом популярном районе. Положение на Царской и представлять не хотелось. Дима вздохнул и положил обглоданную кость на край тарелки. Съел он, конечно же, больше всех, но совесть его по этому поводу не мучила, потому что на блюде осталась ещё куча ножек. Да и аппетита у ребят не было. Лия съела парочку, Василёк — одну, а Кирий взял только несколько помидорок. На диете, что ли? Или, может, он из этих — из вегетарианцев? Опасливо покосившись на окно и не увидев за плотной шторой никаких подозрительных отблесков, Дима принялся за пятую ножку. Ничего, ничего… Скоро сюда трансгрессирует профессор Беридзе и заберёт всех в безопасное место. Наверное, прямо в каминный пункт. Опасно было на улицах, возле протестующих, где ошалевшие от безнаказанности люди стреляли во все стороны, не думая о том, что их пальба может представлять угрозу для таких, как Лия. Взглянув на подругу, Дима невольно улыбнулся. Та казалась вполне спокойной и даже радостной, но, если уж говорить откровенно, хотелось отвести её в сторонку и шепнуть на ухо, что с Воронцовым так мило беседовать не стоит. И вообще сидеть близко и руку ему жать. Дима, разумеется, не был идиотом с предрассудками в башке и не думал, будто Кирий заразный или что-то подобное, но, когда тот коснулся руки Лии, его слегка покоробило. Будто Воронцов мог её запачкать — не реальной, конечно, грязью, а душевной. Вот уж не думал Дима, что возлюбленный, которому Василёк выбирал перстень в ювелирном — Кирий. Может, в сердце каждого из студентов Полярис ярким пламенем горит желание выбрать самого забитого жизнью неудачника и, не жалея сил, делать из него человека? Если получится — почему бы и нет, дело благое… Василька, однако же, было жаль. Дима не общался с Воронцовым, но слухи про этого паренька ходили нехорошие: говорили, что он славится весьма развратным поведением, с удовольствием даёт во все отверстия любому, у кого член больше среднего, а у кого меньше — тому только за деньги. Или за домашку, если дело к экзаменам. Может, Дима и не поверил бы в эти слухи, если бы кто-то из любовничков не развесил по всей школе колдографии Воронцова, прямо доказывающих, какими извращениями он занимается. И чтобы вот этот вот, который пихал себе в задницу лошадиный хвост, не менее лошадиный, простите, член, отсасывал кому-то на камеру и занимался всякой фетишистской дрянью вроде ношения чулок — чтобы он пожимал Лии руку?! Интересно, знает ли Василёк о прошлом своего парня… Должно быть, знает, волки не могли не просветить. Значит, его всё устраивает? Странные, конечно, люди учатся в Полярис, странные… Распылять такое возвышенное чувство, как любовь — а это была любовь, иначе Лазарев не заморочился бы с перстнем — на подобных Воронцову типов лёгкого поведения?.. Но, в любом случае, посторонних это не касалось. И всё же, несмотря на чувство брезгливости, которое в нём вызывал Кирий, Дима в чём-то не мог не позавидовать этой парочке. Он бы в жизни не позволил себе сесть так близко к Лии. А Василёк и Кирий сидели почти вплотную — плечо к плечу, локоть к локтю, наверное, и колени соприкасались. Они то и дело переглядывались, и каждый раз, когда их взгляды встречались, в глазах у обоих вспыхивали странные огоньки. Диме при этом становилось неловко, будто он посматривала, пусть и невольно, за чем-то очень личным. А так как переглядывались Лазарев и Воронцов раз по десять в минуту, неловкость стремительно нарастала. Лия, казалось, не испытывала того же смущения. Даже наоборот, умилялась, и от этого на душе у Димы становилось легче — откровенно говоря, в начале ему почудилось, будто подруга слишком уж обрадовалась встрече с однокурсником. Но раз её радость только усилилась, когда Василёк представил Кирия, как своего парня, опасаться было нечего. Дима покосился на Федю, почувствовав в нём товарища по эмоциональному состоянию — тот, кажется, тоже не представлял, куда себя деть и что сказать. Федя, заметив взгляд, подумал, будто от него чего-то ждут и предложил: — Может, ещё лимонаду? Я сейчас попрошу Амира сделать… В дверь забарабанили. Все, кроме сквибов, выхватили волшебные палочки, но бармен поднял руку, жестом приказывая ничего не предпринимать, и осторожно двинулся ко входу. — Кто? — Мирный гражданин! Откройте! Бармен — звали его, очевидно, Амир — отпер дверь и впустил стучавшего. Это оказался сухой старик в длинном тёмном пальто, с зонтом-тростью в руке и пенсне, которое чудом не слетело с носа, когда он, тяжело дыша, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. — Фух… — выдохнул он, обводя зал быстрым взглядом. — Ну и денёк. Не найдётся у вас чего-нибудь крепкого? Федя указал на барную стойку, однако старик прошествовал к столу, тяжело опираясь на зонт, опустился на стул, с которого только что поднялся официант с намерением встретить гостя как полагается. — О! Знакомые лица! — воскликнул он, обратив свой взор на Василька и Кирия. — Молодые люди! Какая приятная встреча. Помнится мне, в Туле у нас случился весьма содержательный разговор после спектакля. Не с каждым современным юношей можно обсудить проблемы литературы. Дима тоже посмотрел на Василька — тот сперва немного растерялся, нахмурился, стараясь припомнить этого человека, и через пару секунд вспомнил, переглянулся с Кирием. Потом напряжённо и неискренне зсулыбался и закивал. Ответил он старику мягко, даже как-то бережно, будто говорил с ребёнком или с маразматиком. — Да, припоминаю. После «Рождественской песни». — Вот-вот, — старик не заметил или не захотел заметить этой осторожности. Он поставил зонт у стены и откинулся на спинку стула, явно обосновавшись на этом месте. — Ох, что ж творится на улицах… Погостить приехал к внучатому племяннику. А тут такое… Беспорядки, крики, фейерверк. Кошмар. А вы, я вижу, не одни. — Это наши друзья. Лия и Дима. А это, — он кивнул на старика, — наш… э-э-э… знакомый из Тулы. К сожалению, я забыл ваше имя. — Вирбий Ипполитович, — старик важно кивнул каждому по очереди. — Очень приятно. А вы, значит, из Полярис, судя по формам? — Да, — ответил Дима. Он не знал этого человека, но ему почему-то уже не нравилось, как тот смотрит на Лию — слишком пристально, будто оценивая. Губы старика зашевелились, и Диме показалось, что он читает стихи, хотя кроме случайных причмокиваний до ушей ничего не долетало. И всё-таки причмокивания были ритмичными. — Лия, — наконец повторил старик, в голосе которого что-то изменилось. — Лия Беридзе? Лия, которая до этого сидела, скучающе опустив глаза на остатки лимонада в стакане, где плавал кусочек апельсина в окружении листиков мяты, подняла голову. — Вы меня знаете? — Помню, как же, как же… Та самая девица, которая возомнила себя судией бога и пыталась использовать трагедию Веры Быковой, чтобы попиариться на конкурсе стихов. Дима увидел, как подруга побелела. Её губы задрожали, глаза наполнились слезами, но она не заплакала, только вцепилась пальцами в край стола. — Как вы смеете? — вырвалось у Димы раньше, чем он успел подумать хоть что-нибудь. Прозвучало громче, чем он ожидал, и старик вздрогнул. Не испугался, скорее удивился такой резкости — и это разозлило ещё сильнее. — Смею? Молодой человек, я выразил своё мнение… — Вы не имеете права его выражать, не зная обстоятельств! — голос сорвался на крик. — Вы хоть знаете, что она написала эти стихи задолго до того, как Веру нашли? Лия понятия не имела!.. Просто написала о том, что её тронуло! А вы, вы… вы прочитали одну статью и уже всё знаете! Даже не потрудились мозгами пошевелить! Дима метнул полный ярости взгляд на Василька и Кирия, однако те лишь смотрели на него широко распахнутыми глазами и не собирались приходить на помощь. Конечно! Разве можно было ожидать иного от труса, которого даже волки демонстративно выгнали из стаи? Но Лазарев? Где эта хвалёная дружба между студентами Полярис? — Мы судились с «Колдовестником» вообще-то! И выиграли! Они напечатали опровержение! Этот ваш тип со статьёй — обычный… обычный урод! Даже не извинился! А вы его поддерживаете! — Дима, прекрати, — Василёк подал голос, но, честное слово, лучше бы молчал! — Не надо кричать. — С хрена ли это?! Ему оскорблять Лию можно, а мне кричать нельзя?! Чья-то трясущаяся рука осторожно коснулась его, но тут же соскользнула от сильного рывка плечом. Федя — а это он подошёл, чтобы успокоить — отступил на шаг. — Парень, остынь. Тут и так обстановка… — Не трогайте меня! Вирбий Ипполитович наблюдал за этой сценой с выражением брезгливого любопытства, не пытался оправдываться, не пытался возражать — просто сидел и смотрел, и от этого его взгляда Диме становилось ещё хуже. Руки начали трястись, прямо как у официанта. — Что, — рявкнул он, ударив кулаком по столу, — нечего сказать?! — Молодой человек. Я не собираюсь спорить с подростком, который не умеет контролировать свои эмоции. Если вы считаете, что я неправ — ради бога. Моё мнение не изменится от того, что вы будете на меня кричать. Дима хотел ответить, но слова застряли в горле, как случайно проглоченная конфета, и теперь так же и жгли изнутри, разве что не вынуждая хрипеть и кашлять. Он бы, наверное, отдышался и наговорил безмозглому старикану ещё много чего, если бы не Лия, которая вдруг резко поднялась и вышла из-за стола. — Лия? — Дима на мгновение даже забыл о старике. — Куда ты? — Никуда. Я просто… не могу больше это слушать. Она отошла к стойке, туда, где было темнее, и прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Дима хотел броситься к ней, но не успел. Раздался хлопок, и у входа, едва не уронив шаткую вешалку для верхней одежды, где висело стариковское пальто, материализовалась Кетеван Беридзе. — Лия! — воскликнула она, едва увидела дочь стоящей в углу, и бросилась к ней, не обращая внимания на остальных. — Ты в порядке? Я была в Нулевой Зоне и не сразу узнала о Патронусе… Лия опустила руки, и Дима увидел, что она не плачет — только глаза красные. — Мам, всё хорошо. Мы хотели погулять, но не знали, что здесь такое… Кети медленно выдохнула. Обе — мать и дочь — вышли из тени, и теперь стало заметно, как профессор бледна. Ещё бы… Дима на её месте, наверное, вообще сошёл бы с ума, представив, в какую беду могла попасть Лия. — Я вас всех заберу, — сказала Кети. — Идите сюда. Трансгрессируем в Чудное. Оттуда Василёк с… — Это Кирий. — …с Кирием переместятся камином в Подгорное. Воронцов молча поднялся, взял Лазарева за руку и бросил какой-то непонятный взгляд на Диму. — Сперва перенесу двоих, потом вернусь, — предупредила Кетеван, протягивая ладонь Диме. Тот в очередной раз почувствовал себя очень, очень большим. Он бы даже сказал, опасно большим. Зависит ли сложность трансгрессии от размера человека? Вполне может быть. — А вам не сложно будет?.. — Опытный волшебник может трансгрессировать в среднем с четырьмя-пятью спутниками. Но ради безопасности… Кети посмотрела на пузырь дочери. Дима отступил на шаг. — Давайте вы сперва её, потом нас. — Ладно, — согласилась Кети. Раздался хлопок, и Лия с матерью исчезли. От лёгкого порыва ветра слегка зашелестели салфетки на столе. Дима невольно обернулся на звук и увидел, как Вирбий Ипполитович преспокойно пьёт поданный Федей или Ромой алкогольный напиток с таким беззаботным и довольным видом, будто на него никто и не кричал. И правда маразматик? Забыл, как золотая рыбка, ссору, едва отвёл взгляд? Вряд ли… Запомнил же Лию, сволочь такая… Не прошло и минуты, как профессор Беридзе появилась снова. — Идите сюда, все трое. Василёк взял её за левую руку, не отпуская Кирия, Дима — за правую. — Держитесь крепче. Диму рвануло, крутануло и сплющило, как ему показалось, до состояния теннисного мячика и выбросило в куда более светлом месте — каминной в Чудном. Лия сидела на диване в зоне ожидания, глядя в пол, только мельком подняла глаза, услышав хлопок трансгрессии, и снова опустила. — Дать вам денег на перемещение? — Кетеван обратилась к Васильку. — Нет, спасибо, у нас есть. И спасибо, что вытащили. Лазарев и Воронцов направились к работнику каминного пункта, чтобы оплатить возвращение, а профессор Беридзе, так и не отпустив руку Димы, подошла к Лии. — Трансгрессируем в Полярис. Та кивнула. Диме показалось, что под едва заметными прозрачными ресницами всё же блеснула слеза.

***

До лодочного рейса от Подгорного в Колдовстворец оставалось ещё два часа, но это не было проблемой. В поселении у озера под горой царило спокойствие, здесь никто и не думал митинговать, а кто думал, тот отправился в Москву. Работник каминной, увидев озабоченные лица Василька и Кирия, участливо поинтересовался, не пострадали ли они в уличных беспорядках, слухи о которых, очевидно, до него уже дошли. Впрочем, это были не слухи — на полке стоял колдорадиоприёмник, шипящий едва слышным сквозь помехи женским голосом. Передавали про Москву. — Можете сделать погромче? — попросил Кирий. Работник потянулся к прибору и повернул регулятор. Магию приборы, в которых присутствовал хотя бы минимум электроники, чрезвычайно не любили, и на них не следовало лишний раз накладывать чары. Приёмник и так едва ли мог прожить дольше полугода, учитывая близость к Колдовстворцу. Говорила, кажется, Аврора Осипова. — По официальному заявлению властей, мятеж поднят Денисом Фирсовым, однако самого Фирсова на улицах не видно. Неужели он скрывается и управляет происходящим из подполья? Совсем не похоже на него. Василёк в журналистах не разбирался, но слышал от кого-то, что Осипова и Фирсов довольно близко общаются и благодаря этой дружбе Авроре удаётся первой заполучить сенсационную информацию. Осиповой доверяли многие, даже часть студентов Полярис полагала, что она не из тех, кто разбрасывается пустыми домыслами или перевирает факты, хоть Аврора и выступала против Элефтерота Правдина. Василёк опустился на диван в зоне ожидания рядом с Кирием и прислушался к голосу журналистки. Нужно было понять, что происходит. Неужели Правдина действительно сместят так же, как он сместил Козлодоева? И кого намереваются посадить на его место? Фирсова? Консерватора, который начнёт вставлять палки в колёса науке и развитию Полярис? — Группы простых граждан под руководством полицейских перекрывают крупные улицы, делая невозможным передвижение транспорта и пешеходов, — доносилось из приёмника. — Что же делает гвардия? Я сейчас нахожусь на Левшицком и наблюдаю, как отряд гвардейцев из пяти человек пытается вести переговоры с двумя полицейскими и подконтрольной им группой из двенадцати граждан. Кажется, гвардейцы не собираются атаковать. У них связаны руки приказом сверху? Чего боится Правдин — жертв или того, что гвардия не сможет победить объединившийся против неё народ? Подобную этой картину видят и мои коллеги в разных уголках магической Москвы. Отряды гвардейцев окружают протестующих, однако не нападают. Но ведь в «Чистом Небе» бойцов насчитывается раза в два больше! Где они все? Почему Правдин не выводит всё своё войско для подавления мятежа? Работник каминного пункта начал поглядывать на гостей с некоторым раздражением, и Василёк подумал, что не стоит и дальше действовать ему на нервы. В общих чертах ситуация была ясна: Фирсов поссорился с Правдиным, уволился, или его вынудили уволиться, но не смирился и решил поднять восстание. А чем всё закончится, будет ясно из газет. В любом случае, обычные школьники ни на что повлиять не могут. — Пиздец, — пробормотал Воронцов, когда они вышли из каминной. — Жили себе спокойно… Нет, надо было революцию устраивать. Перебили Пантеон — считай, конец мирной жизни. — Пантеон был ни на что не годен, — возразил Василёк, на всякий случай оглядевшись вокруг, чтобы не нарваться на конфликт со случайным услышавшим. — Мы просто жили в иллюзии, что эти маги защитят нас, а они не смогли защитить даже себя. Если их победил Правдин с одной волшебной палочкой, разве сумели бы они спасти страну в случае войны или катастрофы? Кирий молча пожал плечами. — Я думаю, это всё вина традиции, — продолжал Василёк. — Маги получают посохи, но лишаются палочек. А посохи не используют, потому что дают Непреложный Обет применять их только при грозящей опасности. Если здоровый человек ляжет в постель и будет лежать десятилетиями, то станет инвалидом, потому что мышцы атрофируются и суставы закостенеют. — Думаешь, они просто утратили силу? — Да. Иначе как умудрились проиграть? — А мне так не кажется. Пантеон существует очень давно. Все его маги так же, как и эти, оказывались от палочек, но когда случалась беда, они прекрасно колдовали посохами. — Может, современным не повезло. — Всем шестерым? — Экология, — выкрутился Василёк, раздражённый тем, что его единственное логичное предположение становится всё более и более шатким. — Экология и повышение уровня жизни. Сейчас аллергические и аутоиммунные заболевания встречаются гораздо чаще, чем в средние века, и если та моя теория про аутоиммунные причины потери способностей верна… — Тогда может быть, — со вздохом согласился Воронцов, хотя сложно было сказать, переменил он своё мнение относительно магов Пантеона или нет. В Подгорном было так тихо по сравнению с Москвой, что даже становилось тревожно, как будто эта тишина вот-вот нарушится криками, взрывами и треском проклятий. Но иррациональное впечатление оставалось лишь впечатлением. У озера сидели четыре девочки; вдоль дороги, ведущей к небольшой кучке домишек, где жили работники местных магазинов и торговых точек, плёлся осёл. У филиала «Кофейни на Царской» женщина нагружала сов булочками с кремом. — Ты как? — спросил Кирий, сжав ладонь Василька. — Нормально? — Угу. А ты? — Тоже. Зайдём поесть? Они вошли в небольшую кофейню, которая больше ориентировалась на доставку прямо в школу, чем на обслуживание посетителей, но чуть больше десятка столиков тут имелось. Разница с «Ишачьим хвостиком» была огромной: жизнерадостная обстановка, яркие декорации, блеск чистых полов и окон, улыбчивая официантка, ставшая жертвой модных чар для увеличения губ. В меню были, в основном, сладости, но имелись и завтраки в виде сэндвичей, омлетов и прочих вещей, не пользующихся особым спросом. Кому нужен омлет из гусиных яиц со шпинатом, когда в Колдовстворце каждый день подают на завтрак что-нибудь изысканное? А вот сладости на школьной кухне ограничивали из опасения, что младшекурсники, неспособные понять, что и в каких количествах стоит есть, поголовно превратятся в диабетиков. А этой неприятной болячке, увы, были подвержены даже волшебники, хоть и в меньшей степени, чем магглы. Похоже, не один Василёк подумал о болезнях и больных. — Слушай, — Кирий, изучавший меню, поднял глаза. — А что с этой девочкой, Лией? — Алимфоцитоз. Из-за проклятия крови. — Что-то страшное, да? — Да… Без пузыря она сразу же подхватит инфекцию и умрёт. Даже если это будет банальный риновирус. — Она же дочь твоего профессора, которая занимается цезиотином? Василёк кивнул. — Тогда почему её мать изучает цезиотин, а не ищет способ снять проклятие? — Не знаю… — он, честно говоря, никогда об этом и не задумывался, хоть Кети и рассказывала, как переживает за Лию. — Наверное, понимает, что его невозможно снять. Проклятия крови ещё никому не удавалось победить. — И всё же. У неё в доступе вся научная мощь Полярис, а она не пытается исцелить своего ребёнка? Васильку оставалось только развести руками. Он и правда не знал, что ответить. Кети была колдомедиком по первому образованию, биологом-иммунологом по второму и даже защитила кандидатскую в маггловском университете. Наверное, она изучила уже всю возможную информацию и поняла, что дочери не помочь. Кирий вздохнул. — Жалко Лию. Когда видишь таких людей, понимаешь, насколько тебе повезло родиться здоровым. Но, кажется, Дима её любит. — Да, — невесело усмехнулся Василёк. — Не знаю, секрет это или нет, но он купил ей кольцо на последние деньги. Мы случайно встретились в ювелирке перед Новым годом. — Думаю, когда человека искренне любят, его можно назвать счастливчиком, даже если он болен. — Если эта любовь взаимна — может быть. Но кто знает, вдруг Дима ещё до конца не понял, что это значит. — А ты бы так смог? Быть с инвалидом? — Конечно, — не задумываясь, ответил Василёк. На мгновение он представил Кирия на месте Лии, заключённого в пузырь и отгороженного плёнкой от всех прикосновений. Хочешь взять за руку — не чувствуешь тепла и мягкости кожи, только скользишь по защитной оболочке, хочешь поцеловать… что ж, в теории, это возможно, если полностью обеззаразить лицо и полости рта и носа. И так каждый раз, если действовать достаточно быстро, пока бактерии не успели снова заселить твои язык и губы. Но секс… Вот уж вряд ли. Лишить Лию девственности — значит подвергнуть смертельной опасности, потому что любое кровотечение несёт угрозу жизни. С парнем, конечно, немного попроще, только анальный коитус под строжайшим запретом, но всё же любой контакт кожа к коже — необоснованный риск. А значит, половые контакты исключены, потому что поступать так ради примитивного удовлетворения способен лишь псих. — Я имею в виду, смог бы ты полюбить инвалида? Если с уже любимым человеком случилось несчастье — это одно. А вот полюбить того, кто изначально такой — другое. — Разве есть разница? — Есть. Когда ты влюбляешься, любовь, как бы сказать… — Воронцов задумался, пытаясь получше сформулировать мысль. — Вот ты знакомишься. У тебя появляется какое-то базовое отношение к человеку. Мы с тобой плюс-минус равны в плане возможностей: оба волшебники без магических отклонений, не дебилы, руки-ноги на месте. По способностям разные, конечно, у каждого свои плюсы: ты умный, а я сосу охуительно. Но шансы прожить нормальную жизнь одинаковые. Наши связь и восприятие друг друга возникли на равенстве. А если бы я был колясочником, то твоё отношение ко мне строилось бы на других чувствах. Наверное, частично на жалости, чувстве ответственности… — Я и так чувствую ответственность. Это неотъемлемая часть серьёзных отношений. — Нет, это другое. Я тоже чувствую ответственность, но тут обоюдная забота, которая и появляется не сразу. А когда общаешься с тем, кто постоянно в уязвимом положении, там с самого начала другой комплект эмоций. Возникает вопрос, а как ты полюбил этого человека — вопреки его состоянию или как раз-таки из-за него? Это настоящая любовь или синдром спасателя, низкая самооценка и ещё какая-то хрень? Ты любишь человека или его уязвимость и зависимость от тебя? Василёк молчал, не зная, что ответить. Такую ситуацию было сложно смоделировать. Вернее, ситуация-то представлялась, а вот с чувствами дело обстояло непросто, потому что он не мог нарисовать в воображении Кирия, в которого бы не влюбился. По словам Воронцова, эта любовь уже построена на определённом фундаменте, а значит, чтобы представить другое развитие привязанности, нужно мысленно разрушить уже имеющуюся. На подобное у Василька едва ли хватило бы эмоционального интеллекта. Умозрительные эксперименты он уважал и, пожалуй, с удовольствием обсудил бы концепцию квантового самоубийства или философского зомби, но оперировать воображаемыми эмоциями оказалось для него непосильной задачей. — Ты… — наконец отозвался Василёк, когда ещё раз промотал в памяти содержание их разговора. — Ты намекнул, что я плох в оральном сексе? — Когда я такое сказал? — Говорил, что я умный, а ты охуительно… ну… — Да, но я не имел в виду, что ты делаешь это плохо. Или что я глупый. Так, погоди… Ты решил, что я назвал себя глупым, и согласился с этим? — Нет! — испугался Василёк, но тут увидел, что Кирий беззвучно смеётся, и с облегчением выдохнул. — Кощеевы лапти, мы высосали повод для ссоры буквально из ничего. — Не поссорились же, — ухмыльнулся Воронцов. — Это было бы слишком тупо и по-девчачьи. Ой, не закатывай глаза. Я не сексист, но многие девчонки те ещё мозгоёбки. — Да ладно, я не спорю. Половой отбор делает девочек склонными к вербальной агрессии, мальчиков — к физической, а проявляются такие результаты, в основном, у особей с низким интеллектом и доминированием лимбической системы над неокортексом. Таких вокруг процентов восемьдесят. — Я потерял нить ещё на вербальной агрессии, но, кажется, ты сказал, что все вокруг идиоты. Полностью согласен. — Приятно поговорить с лояльным собеседником, — Василёк в шутку протянул руку для рукопожатия. Кирий схватил его ладонь и вдруг, поднеся к губам, коротко поцеловал, а потом прижал к щеке. Взгляд Василька метнулся к официантке, скучающе листающей журнал в ожидании, когда приготовят заказ. Та ничего не замечала. — Кажется, я тысячу раз признавался тебе в любви, но ни разу не говорил, что ты очень милый, — широко улыбаясь, сказал Воронцов. Девушка всё-таки подняла на них глаза, но через мгновение всё с тем же скучающим видом опустила. Ей было абсолютно плевать на публичные проявления чувств. Сюда, в конце концов, заходили только школьники, и наверняка ни поцелуи, ни объятия, ни прочие откровенные жесты не воспринимались как что-то необычное. — И в сексе ты просто чудо, — шёпотом добавил Кирий. Василёк окончательно смутился, но спрятать смущение было не за чем — не было ни еды, за которую можно приняться, ни книги, в которую можно уткнуться, ни чего-нибудь другого полезного в этом отношении. — Думаешь, Дима полюбил Лию за её болезнь? — пробормотал он, не зная, на что ещё перевести тему, кроме как на одну из предыдущих. — Дима? — Кирий будто не сразу вспомнил, о чём вообще шла речь. — А-а… Да. Именно так и думаю. Ковальчук всегда был неудачником. Мы с ним не общались, но его постоянно задирали медведи, чувствуя слабину. У него друзей не было, не то, что девушки. А тут Лия, которой нормальная жизнь не светит из-за болезни. Рядом с ней можно почувствовать себя сильным и способным позаботиться если не о себе, то о ком-то. — Не знаю… Может, оно и так, но совсем не хочется в это верить. Василёк вспомнил колечко с лунным камнем, которое Дима выбрал для своей подруги, и подумал, что судить о чужих отношениях по разрозненным отрывкам неправильно. — Важно не то, на чём любовь строилась, а что в итоге из неё получилось, — сказал Воронцов, словно уловив его мысли. — А это знают только они двое.

***

Лаврентий трансгрессировал неудачно — прямо в лужу. Издержки перемещения вне площадок были очевидны, но сейчас гвардейцы не могли позволить себе роскошь соблюдать правила, предназначенные для спокойных времён. Он поморщился. Слишком частые скачки на большое расстояние давались не так легко, как хотелось бы. У мытищинского отделения МСМ собрались его подчинённые — три лейтенанта с отрядами. До расширения «Чистого Неба» эти трое были рядовыми гвардейцами под началом капитана, теперь же структура усложнилась и самые перспективные ребята получили звание лейтенантов, взяв на себя часть бывших обязанностей командира, а отряд дополнился новыми членами и разделился на три группы. Так Лаврентий вырос в статусе без роста в звании, и нельзя сказать, что он не был доволен переменой. К нему подбежал Боченко, парень моложе Лаврентия всего на год, но с по-мальчишески круглым лицом. — Товарищ капитан, обстановка без изменений. Из здания никто не выходил. Магглы на том же месте, вон там, — он кивнул в сторону, где за оградой начиналась чужая территория. Подошли и оставшиеся двое — Гаврилова и Велицкий. Лаврентий на всякий случай огляделся. — На совещании решили, — сказал он, понизив голос, хотя магглы никаким образом не могли их услышать, — наложить на захваченные здания антитрансгрессионные чары. Учёные подтвердили, что помехи для маггловской техники будут некритические. Несколько минут нестабильной связи они спишут на собственные проблемы. Лейтенанты переглянулись. Похоже, ожидали они другого приказа. Решение Правдина, вполне рациональное, казалось неполным — да, логично сделать так, чтобы преступники не могли сбежать, но просто запереть их и ждать у моря погоды представлялось безрассудной тратой времени. А время тоже было в своём роде сферой сражения. Пока люди Фирсова, практически не встречая сопротивления, отвоёвывали территории, на которых могли развернуться, установить свои порядки и сильнее влиять на столицу и всю страну, сам бывший начальник полиции отвоёвывал время, которое давало ему то же самое. Больше времени — больше возможностей контролировать магглов. — Приступайте, — сказал Лаврентий. — Я проверю Звенигород. Он трансгрессировал снова, и мир сжался в узел, чтобы через секунду развернуться уже в новом месте, на окраине другого волшебного поселения, где отделение министерства связи пряталось за высоким бетонным забором и казалось магглам заброшенным недостроем. Отделение было окружено. С одной стороны, на территории магглов, стояли мужчины в серо-синем камуфляже, бронежилетах и чёрных балаклавах — их можно было увидеть, осторожно выглянув из-за покосившихся ржавых ворот (так представлялась не-магам арка, ведущая со двора МСМ на дорогу за пределами магглоотталкивающих чар). Лаврентий выглянул, предварительно наложив на себя Дезиллюминационное заклинание, быстро оценил положение и вернулся. Здесь, по другую сторону захваченного отделения, выстроились гвардейцы, подчинённые Софьи Павловец. Сама Софья обнаружилась сидящей на скамейке под лысым кустом рябины. Она курила, задумчиво глядя на дверь здания, в котором забаррикадировались Фирсов и несколько полицейских с гражданскими — возможно, заложниками, а возможно, соучастниками. — Товарищ полковник. Софья обернулась. — Савельев. Долго ты. Антитрансгрессионные чары наложили? — В Мытищах начали. У тебя? — Уже. Чётенько по периметру здания, метра три запас. Так что не пытайся перемещаться прямо к стене. Софья повертела в пальцах мундштук с резьбой, изображавшей непонятное животное, и снова затянулась. — Вот залупень, — бросила она. — Элефтерот слишком осторожничает. Могли бы уже давно войти и вычистить это гнездо. — Магглы за забором, — напомнил Лаврентий. — Если они увидят магию… — Увидят? Не впервой. Подправляли им память раньше, подправим и теперь. Даже если попадём в интернет, всё можно свалить на нейросеть. — Но риск… — Риск оправдан, — с раздражением отрезала Софья. — Пока мы стоим здесь, Фирсов и его люди могут передать магглам что угодно. А если они решат раскрыть тайну? Или заставят ебануть ракетами по нашим стратегическим объектам? Лаврентий устало потёр переносицу. С Павловец всегда было тяжело разговаривать. Его коробило от звучащего через слово мата, но постоянная ругань казалась ещё цветочками по сравнению с её характером. Это вечное стремление решать всё грубой силой… — Мы не имеем никакого морального права так рисковать. И законного — нарушить приказ президента. Софья усмехнулась. Усмешка была кривой, невесёлой. — Ты всегда такой правильный, Савельев? Ладно. Вернусь в Москву и ещё раз поговорю с ним. Может, он наконец одумается и перестанет по-куколдски смотреть, как полиция захватывает страну. Чего он боится? Что пара гражданских сдохнет в стычке с гвардией? Эти клоуны лишились прав, когда нарушили закон и устроили восстание. — Они не атакуют. — Ты сейчас серьёзно? — С точки зрения людей, восстание мирное. А ты потом попробуй, стоя над трупом гражданина, объяснить народу, что Фирсов совершил государственную измену, а мы всех спасали. — Поговорю с Элефтеротом, — повторила Павловец. Она поднялась и направилась к своим подчинённым — капитану Бисерову и трём лейтенантам, каждый из которых руководил отрядом. Лаврентий смотрел на её вечно прямую напряжённую спину и думал о том, что Софья когда-то была отличным бойцом — смелым, решительным, даже местами азартным, хоть порой эти достоинства и превращались в недостатки. Но командование в звании полковника портило её всё сильнее. Он, конечно, не сказал этого вслух. Однако возвращаться, оставляя на милость Софьи самое важное из захваченных зданий, то, в котором засел Фирсов, было тревожно. И всё же выбора не оставалось — его ждали в Мытищах. Приказ Элефтерота был чётким: капитанам находиться у захваченных задний и руководить отрядами. Лаврентий отлучился лишь на пару минут, ведомый беспокойством за действия отрядов Павловец. Надеялся успокоиться на этот счёт — но мандрагора там плавала. Он быстро крутанулся на месте и снова на долю секунду оказался в тошнотворной и головокружительной воронке, но не успел ощутить дурноты, которая часто сопровождала (к счастью, быстро отступая) подверженных морской болезни людей при таких перемещениях. Пожалуй, стоило сократить количество трансгрессий до необходимого минимума — за полчаса он успел побывать в нескольких городах, и ещё пара скачков могла сказаться на самочувствии. А сейчас ему, как никогда, нужно было оставаться сосредоточенным и боеспособным.