Колдовстворец: книга о врагах

— Я почему-то думал, что у нас будет целый стол колбочек и всяких стекляшек, — сказал Кирий, рассматривая собранную Васильком установку для титрования, которая представляла из себя трансфигурированный из вешалки штатив, честно позаимствованную у профессора Зельеварения недобюретку без шкалы и непонятной формы колбу. Ещё парочка таких же колб, наполненных более-менее подходящими зельями, стояла чуть поодаль. Василёк почему-то был уверен, что раз в Полярис на Зельеварении периодически пользуются маггловской лабораторной посудой, то и в Колдовстворце она имеется хотя бы в профессорских запасах, однако с большим трудом нашёл что-то приемлемое, не расписанное и не изрезанное узорами, без налепленных по всей поверхности декоративных элементов. В шкафу профессора, с неохотой позволившей взять немного ингредиентов для «эксперимента» и не знавшей, что к нахрен не нужным ингредиентам будет прилагаться ещё и пара-другая стекляшек, обнаружилось несколько довольно извращённых по форме, но хотя бы прозрачных сосудов, в горлышко которых можно было просунуть что-то потолще иглы. Пусть с мерной посудой дела обстояли ужасно, уж литровые колбы с метками в арсенале профессора имелись. — Увы и ах, обходимся тем, что есть. И, между прочим, в большинстве лабораторий действует правило «чем меньше колб, тем дольше проживёт ваш упырь». — А что, они часто травятся? — Наш — раз пять. Правда, в основном, по вине лаборантов. — Зачем они вообще вам нужны? Упыри, в смысле. — Следят за порядком и бубнят, когда что-то не так. Их дело — напоминать, если мы забыли закрыть банку, надеть перчатки, выключить прибор и так далее. Суют всюду нос, проверяют, но плохо понимают, что опасно, а что нет. В прошлом году мы обнаружили, что упыри, оказывается, кайфуют от запаха спирта. А этанол и метанол пахнут примерно одинаково. Наш надышался и чуть не ослеп. Воронцов со страхом покосился на хорошо закупоренные колбы с растворами, которые Василёк тоже приготовил не без труда. Для взвешивания малых доз в Колдовстворце использовали не электронные весы, а допотопную хреновину-коромысло, защищённую от пыли и движения воздуха стеклянным колпаком. На одну из платформ нужно было опустить гири, а потом умудриться сделать навеску вещества на другой так, чтобы коромысло уравновесилось. Ещё весы, похоже, были чувствительны к ругательствам, потому что когда Василёк поминал Кощея, они склонялись влево, а когда Бабу Ягу — вправо. — Не бойся. Это всего лишь соляная кислота и гидроксид натрия в очень слабой концентрации. Можно ли доверять этим реактивам, он не знал. На безобразнейшим образом украшенных золотом стальной и керамической ёмкостях, в которых они хранились, было написано от руки «Чистый», но что-то подсказывало, что имелась в виду не химическая чистота, а чистота самой тары. Учитывая то, что рядом валялась намыленная тряпка… Кирий натянул перчатки из драконьей кожи и подал другую пару Васильку, на что тот лишь улыбнулся. — Если ты прольёшь их на кожу, то даже не почувствуешь. — Я сегодня буду лабораторным упырём, — возразил Кирий. — Нет, сегодня ты будешь моим ассистентом. Воронцов немного подумал и снял перчатки. — Повторю ещё раз, а ты проверь, правильно ли я всё понял. Значит, ты добавляешь в зелье эту свою жижу по капле, перемешиваешь, я после каждой капли мочу зельем бумажку, и мы смотрим, как быстро она начнёт менять цвет? — Да. Так мы очень грубо определим, велика ли у зелья буферная ёмкость. Если повезёт, то найдём, в чём цезиотин не только не разрушится сразу, но и сохранится хотя бы несколько дней. — Тогда вперёд. Василёк наполнил бюретку, не имеющую никаких мерных делений и позволяющую вести счёт только по числу капель, и приоткрыл вентиль. Кислота закапала в зелье. Последний раз он он занимался подобной нуднятиной, когда в Нулевой Зоне сдохли все компьютеры одновременно, и пришлось на бумаге высчитывать медиану набора из почти трёхсот чисел. Примерно тогда же он и понял, что для расчётов в полевых условиях нужны не бумага, перо и предельная концентрация, а большая плитка шоколада, пара добрых слов и Боря. Кирий действовал очень старательно, но, по мнению Василька, был слишком напряжён и сосредоточен для такой неточной работы. Сам он, кажется, пропустил пару капель, считая их в уме, однако не стал об этом беспокоиться и даже не подумал переделывать. Капля туда, капля сюда — какая разница? Главное, чтобы цвет бумажки не менялся через каждые два-три измерения. С первым зельем, предназначенным для ухода за прыщами (почему-то исключительно на спине), так и произошло. Стоило добавить совсем чуть-чуть кислоты, как бумага из орехово-жёлтой стала цыплячье-жёлтой, что означало смещение кислотности примерно на половину пункта. Зато второе оказалось стабильным, даже слишком. Василёк считал капли, считал, а потом решил, что уже получил достаточно оснований для внесения зелье в список кандидатов. После третьей пробы он понял, что переоценил свои силы и время, особенно в вечер среды, поэтому положил большую мандрагору на точный подсчёт капель и начал действовать на глазок, чтобы просто отмести совсем уж неподходящие варианты. — Всё, хватит на сегодня, — решил он, когда ему начало казаться, что одноразовые рН-метры и кондуктометры — не такая уж и плохая идея. — А это? — Кирий кивнул на колбу с щёлочью. — Построит, ничего с ней не случится. Он заклинанием опорожнил все использованные сосуды и очистил стол от пролитой мимо жидкости. Воронцов протёр уставшие глаза. — Тяжёлая штука — наука. — Тяжёлая, когда средневековая, — проворчал Василёк, зачаровывая уже намоченные индикаторы, чтобы не вздумали выцвести. — С маггловской техникой подобных проблем не возникает. И если бы нам нужны были хоть мало-мальски точные результаты, с таким набором юного долбоящера мы бы просто потеряли время. — Как же всё сложно… Кирий упал на кровать, раскинув руки, и зажмурился. — Всё ещё вижу цветные полоски. А хотелось бы звёзды. — Это послеобразы, они повторяют форму… — Я имел в виду, что хочу, чтобы ты заставил меня видеть звёзды. Василёк взмахнул палочкой, и под пологом кровати замерцали маленькие огоньки, складывающиеся в созвездия. Воронцов издал нечто среднее между смешком и стоном. — Издеваешься? — Ага, — лукаво ухмыльнулся Василёк, вставая над ним. Он впервые за долгое время, если пару недель можно было назвать достоточно долгим сроком, чувствовал себя спокойно в своей же комнате — в углу у шкафа больше не маячил, действуя на нервы, пузырь с записями Виктора. Теперь исследования отправились в Полярис, оставив Васильку лишь неприятное послевкусие и разочарование. Но и эти чувства медленно таяли. Воронцов улыбался в ответ, а в глазах у него всё сильнее и сильнее разгорался огонь, который нельзя было назвать ярким, а вот обжигающим — точно. В такие моменты, когда Кирий ждал активных действий, Василёк — хоть это было уже десять раз, как не в первый раз — чувствовал себя неловко, и ему порой хотелось инстинктивно отступить, занять выжидательную позицию и позволить Воронцову самому инициировать Это Самое, как произошло в тот день, несколько месяцев назад. Но со временем стало очевидно, что Кирий предпочитает, чтобы в постели управляли им, а не он сам выбирал, что, куда и в какой позе. Василёк управлять не умел, поэтому оставалось только надеяться, что Воронцов не сетует мысленно на то, какое бревно ему досталось. В первые минуты, когда гормоны и инстинкты ещё не брали верх над способностью к рефлексии, Василёк из раза в раз неизменно мялся, размышляя, как именно надо перейти от поцелуев и невинных ласк к ласкам далеко не невинным, чтобы это не чувствовалось, как навязчивость. Но потом, когда верхний мозг отключался, всё шло гораздо лучше. Василёк отмахнулся от наколдованных звёзд, которые полезли ему в лицо, тоже забрался на кровать и навис над Кирием. Тот приподнялся, поцеловал его, и Василёк резко перестал думать обо всём постороннем, а посторонней была любая вещь, не связанная непосредственно с тем, что происходило сейчас.

***

Федя протирал стойку, поглядывал на часы и с каждой минутой злился всё больше. Начальство обещало подойти к семи, а было уже семь сорок. Что ж, не впервой… На то оно и Начальство, чтобы приходить, когда взбредёт в плешивую голову. В «Ишачьем хвостике» сегодня сидело рекордное количество посетителей. Компания из шести подростков за седьмым столиком на удивление аккуратно обращалась с морковной соломкой в карамели и модными пародиями на кофе, которые недавно появились в меню. Бариста не уставал материться в адрес того, кто придумал делать напитки с почти гомеопатическими дозами кофе, вспоминая старые добрые, когда запахом крепкого эспрессо можно было реанимировать утопленников. Он даже утверждал, что магглы в древние времена использовали такой метод, но Федя был уверен, что бариста неправ и магглы предпочитали засовывать кальян в задний проход пострадавших, а не предлагать им испить кофейку. Как бы то ни было, в Закошкинском переулке даже самый изобретательный самоубийца не нашёл бы мест, где можно утонуть, и что умения баристы, что кальян, который, кстати, здесь тоже имелся, пропадали зря. За вторым столиком, закрывшись занавесом с заглушающими чарами, сидели трое, что-то обсуждая за единственной чашкой чая, а за пятым — одинокая старушка в окружении трёх бокалов с разными видами вина. Такой дисбаланс забавлял Федю, и он смотрел то на старушку, поочерёдно отпивающую из бокалов, то на тройку заговорщиков, как он их про себя окрестил, то на часы. Наконец из двери, что вела на кухню, а через неё — на склад, появилось Начальство. Федя тотчас же подскочил к нему. — Товарищ Самохин, помните? Мне завтра с утра к колдомедику. Вы обещали отпустить… Начальство посмотрело исподлобья. — Какой я тебе товарищ, Федя? — Извините, — смутился тот. — Так я могу пойти? — Имя и отчество мои повтори. — Самуил Валерьевич. — А теперь по-человечески: «Самуил Валерьевич, могу ли я завтра уйти на столько-то часов, которые, разумеется, сегодня отработаю?» — Отработаю? — удивлённо переспросил Федя. — Но ведь я имею право по закону… — Тварь я дрожащая или право имею? — издевательски театрально продекламировало Начальство, щуря глубоко сидящие под неровными бровями глаза. — Сними-ка перчатку и вытяни руки — посмотрим, что ты из двух. Подростки, чей столик находился достаточно близко, чтобы до него долетал разговор, покосились на Федю. — Зачем вы так, Самуил Валерьевич? — пробормотал официант и почти инстинктивно спрятал руки за спину. — Ну наконец-то я Самуил Валерьевич, — прошипело Начальство, приземляя свою широченную и при этом сплющенную задницу на стул у барной стойки. — Обнаглели совсем. Сперва уборщица, потом повара, теперь и ты… Сквибы, которых я по доброте душевной беру на такую же зарплату, что и волшебников, начинают права качать? Раз уж вы все так озаботились законностью, может, мне стоит напомнить, что по закону использование незарегистрированных медицинских артефактов запрещено? — Но… н-но это же просто перчатка от дрожи… Федя растерянно посмотрел на свою руку. Начальство закатило глаза. — Ты носишь перчатку, чтобы справиться с болезнью, следовательно, артефакт медицинский. Штраф, который за это полагается — почти вся твоя зарплата. Вот бедная мамуля обрадуется, когда я перестану тебя покрывать, да? — Я отработаю сегодня два часа, — не поднимая взгляда, проговорил Федя. — Если вдруг задержусь завтра, отработаю вечером… — Если задержишься, отработаешь в двойном размере, потому что рассчитываю я только на два часа, — жёстко ответило Начальство и махнуло рукой, давая понять, что он свободен. — Амир, кофе мне плесни этого модного. На гиппопотамовом молоке или как его… «За гиппопотамовым молоком к жене своей иди», — подумал Федя, направляясь к столику, из-за которого уже поднималась пожилая дама. Запоздалый гнев душил его, и он с трудом улыбнулся, принимая деньги у старушки. Та, к счастью, не заметила выражения лица официанта и, чуть покачиваясь, побрела к выходу, что-то напевая под нос. Федя снял перчатку, шмякнул сырую тряпку на стол и принялся тереть блестящую в свете ламп поверхность, хотя там не было ни крошки, ни пятнышка. Ну и скотина же ты, Самуил Валерьевич! Остановившись на минуту, чтобы передохнуть, он вытащил из кармана фартука листовку. На ней был изображён Правдин, которого прямо сквозь мундир прослушивала колдомедик. Президент улыбался, колдомедик улыбалась, очередь за дверью на фоне улыбалась. Улыбнулся и Федя. «Твоё здоровье — наша ответственность!» — красными буквами заявляла листовка, и Правдин, которого так и качало от дрожи в фединой руке, ничуть не злился, хотя колдомедик из-за тряски перестала попадать стетоскопом по груди президента и даже разок зарядила ему по носу. Реформа в сфере здравоохранения вселяла надежду. Теперь колдомедик-терапевт не мог просто отмахнуться от пациента, у которого нет денег, а при необходимости обязан был направить к профильному специалисту, да ещё и оформить запрос в министерство на покрытие лечения из государственного бюджета. «Пора кончать с этой идиотской работой, — подумал Федя. — Если только меня вылечат…» Ходили слухи, что в гвардии скоро появится немагический полк, куда будут принимать сквибов. И платить им ровно столько же, сколько гвардейцам! У Феди перехватывало дыхание при одной мысли о подобных деньжищах. Это ж он и квартиру попросторнее снимет, и мать в отличный пансионат устроит, и вообще заживёт, как человек! Руки задрожали сильнее обычного. Он сунул их в карман фартука и сжал в кулаки. Завтра ему скажут, можно ли исцелить трясучку. И если можно — он вылечится и пойдёт служить в гвардию. Федя сходил за метлой и принялся подметать. Хотя за сегодня никто не успел намусорить, правила требовали, чтобы подметали дважды в день, и коль Начальство сидело за стойкой и глазело, пренебрегать ими не следовало. Когда он приблизился к столику, где сидели трое, до него долетели обрывки их разговора. Бедолаги закрылись занавеской, не зная, что чары на них не работают, и беседу может услышать любой, кто подойдёт достаточно близко. — …уходят по собственному, — говорила женщина средних лет. — Во владимирском управлении вообще атас. Половина сотрудников после такой новости сразу заявление на стол. — Ну и отлично! — отвечал мужчина помоложе. — Чем больше недовольных, тем больше у нас… Федя отошёл и не расслышал конец фразы, потом вновь приблизился. — …всем разослать. Так никто посторонний не узнает раньше времени. — Почему звенигородское отделение? — Не знаю. Барсукова передала, что Фирсов… Метла упала, заглушив слова, и Федя раздажённо засопел, досадуя на дрожь в руках. Кажется, это были полицейские либо гвардейцы, хоть и носили штатское. И обсуждали они что-то важное. Федя, оглянувшись на попивающее кофе Начальство, прикинул, с какой скоростью и как далеко полетит, если посмеет тихонько шепнуть этим людям, что занавеска ни черта не работает. Ситуация, конечно, была отвратительней некуда. С одной стороны, он знал о нарушениях в ресторане, о которых должно сообщать куда надо, невзирая на то, что там визжит почти рабовладельческое Начальство. С другой, он был в ответе не только за себя, но и за свою мать, и не мог вот так лишиться работы. «Пожалуй, не слышно, — решил он, отойдя на пару шагов, чтобы проверить. — Если никто не сядет за соседние столики, всё будет нормально». Немного успокоив совесть, он вернулся к своему занятию и продолжил подметать, по шагу отдаляясь от троих посетителей и не разбирая больше ни словечка.

***

Дима не то, чтобы небрежно, а скорее, обессиленно, хоть заклинание и было предельно простым, уронил на стол несколько книг, которые левитировал перед собой. Никто не возмутился шуму, потому что поблизости никто и не сидел. Это отдалённое место он выбрал специально. Отсюда не было видно ни входа, ни окон, и вёл сюда только один проход — таким образом, если бы кто-то вознамерился заглянуть через плечо, Дима сразу бы заметил этого подлеца и дал ему в глаз. А потом клялся бы и божился, что это произошло случайно, чисто на рефлексах. В общем, он не хотел, чтобы кто-то видел, какие книги он читает. Перед ним лежали «Волшебные существа Центральной Европы», «Фантастические твари и где они обитают», «Мифы и реальность о единорогах», и со стороны, наверное, он выглядел, как маленькая девочка, нашедшая себе тотемное животное и решившая узнать о нём побольше. Добрую часть того, что говорилось в этих книгах, он уже знал. Единороги — существа чистые, как цилини, их кровь обладает невероятной целебной силой, но добыть её можно только ценой проклятия. Те, кто убивает единорога или пьёт его кровь, обречены на трагическую смерть. Проклятие, как выяснилось, было задокументировано не хуже, чем Авада Кедавра, и, вопреки надеждам Димы, сомнений в его существовании ни у одного из современных учёных не возникало. Описывались попытки многих тёмных волшебников использовать кровь — и всех их в итоге ждала гибель. Один из таких случаев произошёл в двенадцатом веке: некий немецкий колдун убил семейство единорогов в надежде создать эликсир бессмертия, прожил после этого два года, потом имел несчастье раздразнить дракона и в этом же драконе и остаться. Ведьма из Финляндии, решившая омолодиться, провалилась под лёд, да так неудачно, что ей раздавило обе ноги, и она умерла, застряв между льдинами и не дождавшись помощи. Волан-де-Морт, как оказалось, тоже экспериментировал с кровью единорогов в ранние годы, затем пил её, когда остался без тела, заставляя своих прислужников убивать животных. Ни Квирелл, ни Петтигрю — так звали прислужников — ни, разумеется, сам Волан-де-Морт не жили долго и счастливо. Дима провёл пальцем по строчке, где говорилось о том, что проклятие крови единорога — это не ритуальная кара, а естественная защита, выработанная видом за тысячелетия существования. Автор сравнивал их с ядовитыми грибами и с растениями, выделяющими токсины, чтобы их не ели. Единороги, по его словам, не были священными существами, а выжили потому, что природа дала им мощнейшее оружие против тех, кто хотел их уничтожить. Как ёж не выбирает, быть ему колючим или нет, так и единорог не выбирает, наказывать убийцу или прощать. Дима закрыл книгу и уставился в стену. Он вспомнил о еже, которого однажды нашёл в саду у бабушки, когда был ещё маленьким. Хотел погладить, наткнулся на иголки и оцарапался до крови, но не разозлился — ёж просто был ёжом, и с этим следовало считаться. Тогда он просто сидел на корточках и наблюдал за тем, как зверёк ест огромного жука, как шевелятся его нос и усики и как опасливо косятся чёрные глазёнки. Это воспоминание, которому было уже больше десяти лет, представилось так живо, что Диме даже показалось, что он слышит торопливое чавкание и пофыркивание. Если бы ему понадобилась колючая ежиная шкура, чтобы спасти кого-то важного, смог бы он схватить животное, вспороть ему бока и содрать колючки вместе с кожей? А единорога убить сможет? Он задумчиво пролистнул несколько страниц и наткнулся на главу об анатомии единорогов. Здесь была изображена кровеносная система, и красно-синие линии артерий и вен пульсировали слабым светом, стоило их коснуться. Текст повторял слова Лии: кровь единорога мгновенно сворачивается при любом поверхностном повреждении. Порез, укол, царапина — ранка закрывается практически сразу, а кровь, успевшая вытечь, теряет свои целебные свойства. Та, которая могла исцелить, текла только по трём крупным артериям: сонной, бедренной и спинной, что шла вдоль позвоночника. Что за людьми были те, кто придумал выкачивать кровь из полуживых единорогов и продавать её таким отчаявшимся матерям, как Кетеван? Монстрами, не иначе. Только вот если бы не эти монстры, Лия бы умерла ещё в детстве, не успев написать ни одного стихотворения, не имея и шанса выучиться и стать архитектором, который, конечно же, спроектирует многие здания так, как другие не смогут. Неужели её жизнь и творчество не стоят жизней нескольких неразумных тварей? Тогда, выходит, Дима должен считать живодёров героями и благодетелями… Он пролистал на пару страничек обратно, чтобы не смотреть на единорога в разрезе, пусть и схематичном. В глаза бросилась строчка, которую он раньше не заметил: «Примечательно, что единственным тёмным магом, который убивал единорогов не ради их крови, а просто для забавы, был Кощей Бессмертный. В летописях сохранилось свидетельство очевидца, утверждавшего, что он называл этих существ бесполезными тварями, чья кровь способна исцелить, но не спасти». Дима задумался. Кощей, конечно же, был безумцем. Обречь себя на проклятие — и ради чего? Чтобы утолить свой садистский голод? Впрочем, быть может, он уже страдал от другого проклятия, пострашнее того, что сулила кровь. И прожил, судя по всему, дольше всех среди поднявших руку на единорога. Возможно, в чём-то он и был по-своему прав, считая, будто главная ценность жизни — её польза для других. Лия уже приносит миру пользу своей поэзией и принесёт ещё больше, когда получит профессию. А единороги? Ходят себе, никого не едят, и их никто не ест, кроме блох. Они почти вне пищевой цепочки, если не считать поедаемую траву. Дима уже потянулся было за другой книгой с намерением дополнить новой информацией свои размышления о том, где можно найти единорога и как вообще подойти к этому вопросу, когда услышал знакомые голоса, к его большому сожалению, приближающиеся. Он поспешно сгрёб книги в кучку и накрыл их сверху широченной «Историей гоблинских восстаний», которую прихватил на всякий случай, чтобы не светить во все стороны своим интересом к единорогам, и принял максимально задолбанный вид. Ибо какой извращенец мог читать про гоблинские войны и не задолбаться? Из-за шкафа появилась компания и, даже не спросив разрешения, устроилась за тем же столом, что и Дима, только с другого конца. Конечно, стол был длинным и рассчитанным явно не на одного, но всё же… Лёня, Айнур, дылда, которого Дима до сих пор не научился называть по имени, и Хьюго казались почти преступно счастливыми. Само собой… У них-то со здоровьем всё в порядке. Чего бы и не повеселиться? Дима сидел к ним вполоборота, надеясь, что его не заметят или, заметив, решат не трогать, потому что он явно был занят — смотрел на портрет Габрода и думал, что с такой физиономией впору выступать в цирке, а не поднимать восстания. — Будешь подавать заявление? — спросил Лёня. — Гвардия расширяется так, что мест хватит всем. — Думаю, да, — ответил Хьюго, в котором, если судить только по речи, теперь вообще нельзя было узнать иностранца. — Мама вроде как против, но я не ребёнок. — А почему она против? — спросила Айнур с наивно-искренним недоумением, и Дима подумал, что она, должно быть, выросла в семье, где Правдина уже давно считали чуть ли не святым, а идея вступить в гвардию даже не требовала обсуждения в силу полной своей естественности для подобных людей. — Кажется, она не хочет, чтобы мы связывали жизнь с Россией. На гражданство не подаёт, хотя мы могли бы его получить без проблем. Говорит, подождём, посмотрим, как пойдут дела. А я не хочу ждать. — А что, у вас в Британии было плохо? — спросил дылда, который до этого молчал и только слушал. Хьюго замялся, и Дима, покосившись в сторону компашки, заметил, как его лицо на мгновение стало каким-то хмурым. — Не то чтобы плохо… Просто мама ещё на моём втором курсе говорила, что нам нужно переехать туда, где нет предрассудков. Предлагала Китай или Россию. От китайских иероглифов я впадал в панику, поэтому решили учить русский. Айнур посмотрела на него с сочувствием, которое, как показалось Диме, было немного неуместным, потому что она, судя по её лицу, уже сделала для себя какие-то выводы, и эти выводы были не в пользу магической Британии. — Это из-за цвета твоей кожи? — спросила она, и голос её стал тише, будто она говорила о чём-то неприличном. — Что? — изумился Джонс. — Нет! Мы же не магглы, у которых на этой почве веками хата едет! — Крыша. — Да. В общем, не из-за этого. У мамы какие-то свои причины. Она… немного странная. Я не знаю, как объяснить. — Странная в каком смысле? — Лёня подался вперёд. Хьюго снова замялся. Было очевидно, во всяком случае, для имевших хоть каплю эмпатии и такта, что он не хотел отвечать на расспросы и наверняка жалел об уже сказанном. Лёня с компашкой эмпатией и тактом не обладали и продолжали выжидающе пялиться на друга. Оставаться тут и дальше и греть уши чужими тайнами было бессмысленно, да и не очень красиво. Дима мимолётом подумал, что если останется, то даст Джонсу удобный шанс незаметно кивнуть в его сторону, намекая товарищам о своём нежелании говорить при посторонних, однако помогать Хьюго после слов, так обидевших Лию, Дима не имел никакого желания. Поэтому он поднялся, собрал книги, стараясь не поворачивать их ни обложками, ни корешками к Лёниной компании, и убрался подальше от чужих разговоров и проблем.

***

Люба намазала на бутерброд толстый слой сливочного сыра и причмокнула губами, вытерев обе стороны ножа о хлебную корку, потом перевела взгляд на тарелку, прикрытую крышкой, а в довершение ещё и маленьким куполом защитных чар. Огурец с помидором или лосось — вот в чём вопрос… Колдомедик, конечно, прав — раз давление в последнее время шалит, то копчёная, солёная и всякая подобная еда только подстёгивает его. Но, во-первых, сегодня был хороший день: с утра пришло письмо от дочки из Волгограда. Внук сказал своё первое слово, и повод для радости оказался настолько веским, что давление наверняка не должно было сегодня вернуться. А во-вторых, ну какой бутерброд с огурцом? Огурец сойдёт, когда лосося нет, а когда он есть, класть вместо него овощи — преступление против человечества, и Люба это преступление на свою совесть не возьмёт. Нет-нет, ни в коем случае! Она отбросила сомнения, намазала сыр на последний кусок хлеба и взмахом палочки извлекла из-под крышки несколько ломтей нарезанного лосося, мысленно пообещав себе, что завтра начнёт новую жизнь и солёная рыбка будет только по большим праздникам — субботам и воскресеньям. А по будням — огурцы, помидоры, и, может быть, даже творог, раз уж врач сказал, что это полезно для сосудов. Творог, правда, она терпеть не могла, но ради здоровья можно и потерпеть, особенно если запивать его крепким чаем с бергамотом. Кабинет был заставлен колдотелефонами так, что едва оставалось место для самой Любы. Они громоздились друг над другом на едва заметных под их массивными корпусами каскадных полках. Телефонов было много — более, чем по десятку на каждую область, потому что технология сквозных зеркал, на которой основана эта связь, имела ограничения. Зеркало, увы, не разобьёшь на бесконечное число осколков, да ещё так, чтобы магия в них сохранилась. Телефонная сеть обычно включала в себя не более пяти-шести узлов, зато множество сетей можно было соединить между собой посредством одной простой вещи — человека. Люба сидела в центре этих бессвязных ниточек, как паук, и передавала информацию с одной на другую, превращая их в полноценную паутину. Люба отлично знала каждый из телефонов, различая их не только по цвету корпуса, но и по высоте звука, по тому, как дребезжит трубка и как вибрирует полка, заставляя позвякивать заодно и маленькие стеклянные вазочки с цветами. Она уже прикончила третий бутерброд и собиралась сделать хороший глоток компота, когда зазвонил звенигородский телефон. Люба подняла трубку, и на том конце раздался женский голос. — Люба? Это лейтенант Лукьянова. У нас тут что-то странное творится. Маггловские силовики собрались в непосредственной близости от волшебного поселения, а местное отделение министерства связей с магглами не отвечает. Я уже полчаса пытаюсь достучаться — тишина. Люба отставила стакан, достала из ящика стола чистый лист пергамента и перо, которое само записывало за ней, пока она говорила. — Подождите, лейтенант, я записываю. Значит, Звенигород, маггловские силовики у границы поселения, отделение не отвечает. Я передам полковнику Павловец. Что-нибудь ещё? — Пока нет, — ответила Лукьянова. — Но вы побыстрее, Люба, ладно? У меня такое чувство, что это неспроста. — Конечно, конечно, — сказала та, положила трубку и сразу же потянулась к колдотелефону внутренней связи, чтобы дозвониться до Софьи Павловец. Полковник ответила не сразу, и колдотелефонистка успела подумать, что, может быть, та на совещании или отбыла по долгу службы, но потом в трубке щёлкнуло, и раздался отрывистый голос: — Павловец. — Софья, у меня тут звонок из Звенигорода. Лейтенант Лукьянова сообщает, что маггловские силовики стоят у границы нашего поселения, а местное отделение министерства связей с магглами не выходит на связь. — Поняла. Выделю отряд для проверки. Если будут ещё новости — сразу звоните. — Хорошо, — сказала Люба и повесила трубку. Она посмотрела на почти полный стакан компота и тарелку, где лежали ещё два бутерброда, и вдруг поняла, что аппетит пропал. Ей стало тревожно, однако она не могла понять, чего именно боится. В конце концов, мало ли что бывает в маггловском мире? Там вечно какие-то разборки, а колдунам остаётся только следить, чтобы их случайно не зацепило. Но почему не отвечает звенигородское подразделение? Они ведь первыми должны были узнать и сообщить… В каждом населённом пункте магической России, по соседству с которым находился маггловский город или посёлок, базировалось по отделению, по сути, бывшему гибридным детищем министерства правопорядка и министерства связей с магглами. Там заседали сотрудники, отвечающие за контакты, вернее, сведение их к минимуму, и отряды полиции, включающие оперативников и стирателей памяти. Их делом было не допускать ничего маггловского на территорию волшебников и ничего волшебного на территорию магглов, а если что-то куда-то всё же просачивалось, то немедленно возвращать на место и подтирать следы. Зазвонил другой телефон. Люба взглянула на табличку — Истра — и взяла трубку. — Митькин. У нас тут ситуация. Мы выяснили, что в маггловскую полицию поступила информация о готовящемся теракте, причём её источник — звенигородское отделение министерства связей. Только вот, говорят, попасть в него невозможно — двери зачарованы. Прорываться слишком рискованно. Мой человек как раз оттуда, сообщает, что один из маггловских кордонов обосновался почти прямо у отделения. Что прикажете делать? Люба почувствовала, как у неё похолодели руки. Теракт? Она нервно и нетерпеливо следила за пером, записывающим слова, и ей казалось, что оно работает слишком уж медленно. — Митькин, вы пока ждите. Я сейчас свяжусь с полковником Павловец и передам информацию. Не вступайте в контакт с магглами, если не будет прямого приказа. Ясно? — Так точно, — ответил Митькин, и в голосе его послышалось облегчение от того, что теперь ответственность перекладывается на кого-то выше. Люба положила трубку и сразу позвонила Павловец, но в трубке слышались только шепотки зазеркалья, которые, если верить учёным, были всего лишь затерявшимся во времени эхо прошлых разговоров. Она ждала и ждала, но никто не подходил. Люба молча смотрела на телефон. Софья была только что на связи. Куда она могла деться за пять минут? Она посмотрела на пергамент, где было записано два сообщения, и поняла, что ждать больше нельзя, поэтому встала и подошла к телефону для связи непосредственно с Элефтеротом. Ответили сразу же. — Правдин, — голос президента был спокоен. Кажется, он ещё не знал о происходящем. — Товарищ президент, у меня срочное сообщение из Звенигорода и Истры: маггловские силовики у границ магических поселений, местное отделение министерства связей с магглами не отвечает. В Истре выяснили, что в маггловскую полицию поступила информация о теракте из этого отделения. Полковник Павловец была в курсе, но теперь я не могу до неё дозвониться. На том конце повисла тишина. Люба слышала только своё дыхание и далёкий, едва слышный гул, в который складывались шепотки двух осколков зеркал. — Я перезвоню, — наконец сказал Элефтерот. Люба упала в кресло и принялась протирать очки. Хотя стёкла были совершенно чистыми, да и убрать с них пятнышки можно было простым заклинанием, она предпочитала использовать тканевую салфетку, потому что этот мини-ритуал её успокаивал в сложные, как эта, минуты. «Что ж там происходит-то, волхвы всемогущие?» — думала она, щурясь на стёкла очков. Иногда она ощущала себя не повелительницей своей паутины, а её пленницей. Сколь бы ни была обширна сеть и как бы Люба ни пыталась убедить и себя, и знакомых в исключительной её важности, колдотелефоны не были ни единственным, ни даже главным каналом связи в гвардии. Никакую особо секретную информацию через неё не передавали, и большую часть времени Люба просто сообщала о датах собраний и встреч, о том, что такой-то послал документы сякому-то, что где-то видели очередного дементора, а где-то зафиксировали магический всплеск в неположенном месте. Последний раз она чувствовала ценность своей работы, когда обзванивала разбросаннные по всей России отделения гвардии, сообщая об исходе революции. Хотя те и без неё узнали бы часов-двумя позже, оказаться первой вестницей было для неё честью. Может быть, сейчас дело должно было разрешиться как-нибудь просто — например, выяснится, что у магглов очередная ложная тревога, а отделение закрыто, потому что они там все по ошибке отравились сонным зельем в обед и спят летаргическим сном… И всё же, почему зачарована дверь? Колдотелефон задребезжал. — Товарищ президент! — сразу же подорвалась Люба. Говорил, разумеется, Правдин, но голос у него теперь был совсем другой, без капли былого спокойствия. — Передайте всем гвардейским штабам по Московской области следующее… Она выхватила перо и приготовилась записывать, уже не доверяя дешёвому артефакту выводить слова самостоятельно. — Это мятеж полицейских. Звенигородское, подольское, и красногорское отделения министерства связей с магглами захвачены бывшими сотрудниками полиции, которые подчиняются Фирсову. Приказываю: окружить захваченные здания, но не штурмовать до приказа. Риск раскрытия магии перед магглами слишком велик. Не вступать с магглами в контакт, не использовать ритуалы и обряды, которые могут вывести из строя их технику. Ждать дальнейших указаний. Люба строчила насколько могла быстро, и рука её не дрожала, хотя в голове всё смешалось. Мятеж? Фирсов поднял мятеж? Она думала, тот просто не захотел работать при новой власти, ушёл на покой, как многие полицейские старой закалки. А гад, оказывается, готовил заговор и теперь захватил несколько отделений, прикрываясь магглами, чтобы гвардия не могла вмешаться. — Всё ясно? — спросил Элефтерот. — Да, товарищ президент. Люба повесила трубку и тут же сняла другую, ближайшего колдотелефона, но, подумав секунду, положила обратно. Обзванивать лучше было по алфавиту, чтобы не запутаться. Она шагнула к телефону с табличкой «Балашиха» и нажала на единственный рычажок. — Алло, Новиков? Срочное сообщение от президента.