Колдовстворец: книга о врагах

Марфа отхлебнула кофе и поморщилась — остыл. Потом со вздохом окинула взглядом внутренний двор Колдовстворца, ведь надо же было смотреть хоть на что-то, помимо Токарева. Ради которого она сидела здесь, подставляя лицо слабенькому мартовскому солнцу вместо того, чтобы спокойно читать новопереведённый роман мисс Манографф в своих покоях, не рискуя получить так не нравящийся Дракуле загар. Директор однажды обмолвился, что считает белоснежную кожу эталоном красоты для европеоидной расы, и с тех пор она избегала выходить на солнце без должной защиты. Вокруг было тихо, только ветер шуршал по каменным плитам отмершей декоративной травой да слышался голос Токарева. Егор что-то втолковывал пятикурснику, сквибу, судя по нашивке на форме. Мальчишка стоял, вжав голову в плечи. Сквибов в Колдовстворце не обижали — Дракула за этим следил, как мог, хотя и не обладал тем всеведением, в которое заставлял верить школьников. Однако главную роль играла именно их убеждённость в том, что директор знает практически всё или может узнать при желании. Он и правда был в курсе очень многого и на многое закрывал глаза, пока дело не доходило до откровенной опасности. Если пятеро бьют одного, Дракуле плевать, ведь у этого одного есть волшебная палочка и мозги, которые при должном упорстве сравняют его по силам хоть с пятерыми, хоть с дюжиной. Но если этот один — сквиб или инвалид в коляске, тогда пятеро сильно пожалеют, что затеяли такую подлость. — …ты должен понимать, это вопрос принципа! — долетел до Марфы обрывок фразы. — Нельзя позволять им загонять тебя в угол! — Мне нормально… — в десятый раз проблеял несчастный пятикурсник. Марфа устало протёрла лицо ладонью. До чего же студенты Полярис были прямолинейны, бесхитростны и… нет, назвать их тупыми не поворачивался язык, ведь они действительно знали невероятные вещи, в которых не разбирались даже профессора. Ребята из Полярис были умны. Но ума мало — нужно ещё уметь его подать. А эти… шли напролом, снося всё на пути, и искренне удивлялись, когда окружающие начинали защищаться. — Марфа! Она вздрогнула и обернулась, едва не выронив стаканчик. К ней бежала Степанина Ларцова. — Мы поймали ещё одного! — Кого? — Колю! Идём скорее! Марфа бросила взгляд на Токарева и поднялась. Ну конечно. Коля. Вечный Коля. Они прошли через вестибюль, поднялись по лестнице и через несколько минут уже уже были в библиотеке. В дальнем конце зала, у стола, наскоро огороженного деревянными решётками, чтобы никто из младшекурсников не подошёл слишком близко и не травмировал себе психику, стоял Степан. Перед ним лежал раскрытый толстый фолиант в кожаном переплёте, и на левой странице, запертый невидимым барьером, бесновался Коля. — А-а-а! — вопил он, тряся своим достоинством. — Смотрите все! Любуйтесь! Степа ухмылялся. — Уже десять минут без перерыва орёт, — сообщил он, не оборачиваясь. Марфа подошла ближе. Эта реплика Коли была тем ещё экземпляром — тощим, с непропорциональными руками и ногами, в нелепо отрисованном распахнутом кафтане и, конечно же, без штанов. Он прыгал по странице, то приближаясь к краю, то отскакивая, и периодически вскидывал руки и растопыривал ноги, демонстрируя то, что нормальные люди предпочитают скрывать. — Прекрати, — устало сказала Марфа. — Тебя всё равно никто не выпустит. — А я не прошу выпускать! Я просто хочу, чтобы вы знали! Чтобы все знали! Какое сокровище вы тут держите! Степанина фыркнула и отвернулась, пряча улыбку. В этот момент двери библиотеки снова открылись, и вошёл Дракула. Его шаги эхом разнеслись по залу, и Коля, увидев директора, внезапно затих и даже присел, пытаясь прикрыться руками. — Опять ты, — безо всякого выражения произнёс директор, остановившись у стола, и посмотрел на Колю. — Хочется верить, это последняя реплика. По крайней мере, судя по тому, что его двойников не видно больше месяца. Но гарантировать, конечно, ничего нельзя. Он взмахнул палочкой, и страница с Колей аккуратно отделилась от переплёта, свернулась в трубочку и скользнула в рукав его камзола. — Я заберу это. Надеюсь, никому в ближайшее время не понадобится схема челюстей ядовитой тентакулы. Коля, запертый теперь уже в трубочке, издал приглушённый вопль, но Дракула не обратил на него внимания. — До вечера, — коротко бросил он и ушёл. — Ну и слава богу, — выдохнула Степанина, когда дверь за директором закрылась. — Надеюсь, больше мы его не увидим. Колю, в смысле. — Надейся, — хмыкнул Степан. Повисла какая-то неловкая тишина. Пожалуй, Марфе следовало вернуться обратно во внутренний двор и удостовериться, что там не валяется труп либо до смерти замученного разговорами сквиба, либо Токарева с проломленной головой. Потом ей вспомнилось посиневшее лицо Данкова, и её передёрнуло. Возможно, до того злополучного дня и она верила, будто Дракула контролирует всё. — А вы слышали новости? — вдруг спросила Степанина. — О Правдине. Марфа кивнула. О Правдине сейчас невозможно было не слышать — его имя печаталось и звучало в каждой газете, в каждом радиовыпуске и в каждом разговоре. — Говорят, он проводит кадровые чистки не только в полиции, но и в министерстве образования. — Знаю, — отозвалась Марфа. — Я недавно ходила туда с отчётами. Там не так много замен, как в министерстве правопорядка, но я и этих не ожидала. Недорожного сместили, Бойко, Ковалевского… — Недорожного-то за что?! В качестве ответа оставалось только пожать плечами, потому что причину знал один лишь Правдин. Может быть, старичок сказал что-то не то, может быть, отказался выполнять приказ, может быть, лицо у него недостаточно патриотичное. Степан и Степанина восприняли молчание Марфы по-своему, и в их взглядах появилось подозрение. Ларцовы были настолько похожи, что даже щурились одинаково. — А ты сама как к нему относишься? — К Правдину? Отрицательно, разумеется. Лица близнецов расплылись в улыбке, и ямочки на их щёках тоже оказались одинаковыми. Различить их можно было только по причёскам (Степанина носила косу) и, разумеется, по одежде. — Он выглядит, как полный псих. — Не псих, но… — Марфа замялась, пытаясь подобрать слова, однако слова почему-то не шли. Мысль в голове вроде и была, но в каком-то неоформленном виде, в котором за неё едва ли возможно ухватиться. — Он, как бы выразиться… Степан и Степанина молча смотрели на неё в ожидании, когда она скажет, что хотела. Но проблема была в другом: Марфа не знала, что хочет сказать. — Правдин не псих, — повторила она. — Он нарцисс со сверхценной идеей, помешанный на альтруизме. Ему хочется быть героем, а герои — это самые опасные люди, потому что цепляются за какое-то убеждение и ради него пойдут на всё. Это были не её слова — она лишь вкратце изложила то, что говорил ей директор полгода назад. Марфа нахмурилась, пытаясь всё-таки вычленить ту расплывчатую мысль, что пока пребывала на уровне ощущений и не хотела складываться во что-то передаваемое. — Вот поэтому я его и боюсь, — прибавила она просто ради того, чтобы не молчать. — Правдин не больной, который не понимает, что делает, а травмированный человек, и, к сожалению, он прекрасно понимает, что делает. В этом и вся мерзость ситуации. Степанина посмотрела на неё с уважением, и Марфе стало очень неуютно. Так на неё смотрели первокурсники, от которых её отделяла самая естестественная интеллектуальная пропасть, сформированная образованием и жизненным опытом не за счёт того, что Марфа была очень образована и умна, а за счёт того, что маленькие дети были недостаточно образованы и умны. — А ты права, наверное… Слушай, может, посидим вечером, обсудим? Мы со Степаном собирались в «Кофейню на Царской». — Приходи, поболтаем, — поддержал Степанину брат. Марфа опустила глаза. Ей хотелось бы пойти, правда, хотелось… — Спасибо, — сказала она, и голос её прозвучал глухо и, наверное, неестественно. — Не получится. Дела. Если бы она могла говорить своими словами, а не Дракулы… Но нет. Кому-то от рождения не дано слышать, кому-то — колдовать, а ей — быть личностью. — В другой раз? — неуверенно предложила Ларцова. Марфа не ответила.

***

Василёк сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на папку, что лежала на письменном столе, заключённая в прозрачный пузырь. Виктор отдал её больше недели назад, а он всё ещё не решил, что с ней делать — передать, как и обещал, в Полярис, или выбросить ко всем водяным чертям. Разум требовал первого, сердце — второго. Не самым тихим голосом в нём говорило уважение исследователя к информации. Информация сама по себе не может быть хорошей или плохой, она — лишь следствие изысканий, а потому должна стоять вне парадигмы современной, да и вообще любой, этики. Её нельзя осудить так же, как сами изыскания, сколь бы они ни были бесчеловечны и каким бы моральным уродом ни проводились. Вспомнился маггловский учёный Джон Мани, недопсихолог, бывший то ли законченным садистом-психопатом, то ли погрязшим в самообмане педофилом, который в стремлении доказать, что гендер формируется исключительно воспитанием, уговорил семейную пару растить сына, пострадавшего от неудачного обрезания, как девочку. Эксперимент провалился с цинично оглушительным треском: ребёнок всё равно чувствовал себя мальчиком, страдал от гендерной дисфории и травли, в итоге покончил с собой. Несомненно, Мани заслуживал пожизненного заключения. Но информация, полученная благодаря его эксперименту — о природе гендерной идентичности, о влиянии гормонов на формирование мозга, о том, что человек не tabula rasa, на которой можно написать что угодно — помогла тысячам других детей не быть сломленными таким же образом. Конечно, Виктор — не Мани. Он мучил людей не ради изучения, а ради удовольствия. Впрочем, кто мог гарантировать, что в папке не окажется подробного описания убийств бездомных щенят? Может быть, там и нет ничего, что способно принести реальную пользу, лишь жестокий, противозаконный и псевдонаучный бред. А может быть, открыв папку, Василёк увидит многообещающие наработки, которые натолкнут его на интересные мысли? Он достал из шкафа перчатки из драконьей кожи, предназначенные для работы с особо опасными зельями. Надел их, взмахнул палочкой, убрав пузырь с папки, и осторожно её открыл. Пергаменты, лежавшие внутри, были исписаны мелким почерком, который сложно было разобрать. Но что Василёк понял точно, так это то, что не менее половины написанного составляли древние руны. Местами, разбивая текст на части, красовались аккуратные геометрические фигуры, абсолютно, казалось бы, лишние в контексте исследования чар. Василёк читал записи, но не мог уловить логику, по которой Аврамов решил использовать чертежи многогранников, усложняющихся с каждым последующим листом. Лишь пара фраз намекала на то, что это какая-то египетская тема. Он смутно припомнил давнюю лекцию Каллиопы — та вскользь упомянула, что древние египтяне, когда ещё не имели волшебных палочек, направляли магию с помощью геометрических форм. Василёк пролистал ещё несколько страниц. Русских слов становилось всё меньше, рун и чертежей — всё больше, и казалось просто немыслимым разобраться в развёртках гиперфигур. До него дошёл только один факт: Виктор, похоже, выработал собственную систему записи чар, используя не абстрактные вербальные формулы, а руны и фигуры, описывая с их помощью, по его же пояснению мелкими буквами над одной из рунно-геометрических систем, «сущность заклинания». Василёк закрыл папку, снял перчатки. Пальцы чуть дрожали. Он пересел на кровать, чтобы чёртовы бумаги не мозолили глаза, обхватил голову ладонями и уставился в пол. Он не понимал. Вообще ничего не понимал. Записи были слишком сложными. Мысль о том, что Виктор — тот самый Виктор, мерзавец, который пытал Кирия, который разослал по школе интимные снимки, который превратил жизнь человека в ад — оказался умнее него, была почти физически болезненной. Как Аврамов мог обладать таким интеллектом? Нет — по какому праву он им обладал? День был испорчен. Васильку не хотелось ничего — ни продолжать работу над буферным зельем, ни писать эссе по Травологии, ни чертить тупую карту для астрономички, ни даже видеть Кирия. Они с Воронцовым на сегодня ни о чём договаривались, давно уже считая само собой разумеющимся, что субботу и воскресенье они проводят вместе. Если Васильку нужно было в Полярис — он предупреждал, и всё равно тратил на дела в родной школе не больше, чем полдня, а оставшееся время посвящал Кирию. Но сегодня он не хотел выходить из комнаты. Василёк плохо умел скрывать эмоции, а рассказать о том, что его беспокоит, означало обречь себя на позор. Ой, хнык-хнык, злой-плохой Виктор оказался умнее меня, а я-то думал, что это я самый умный! Он пробовал отвлечься на чтение художественной литературы, на которую последнее время обращал слишком мало внимания. А ведь ещё с начала учебного года в его сундуке ждал своего часа сборник маггловских научно-фантастических рассказов. За него Василёк и взялся, однако рассказы ничуть не отвлекли от проблем. Он смотрел в книгу и совершенно не воспринимал сюжет, даже не помнил, что прочитал в предыдущем абзаце. Думал он о другом. Сколько в мире насчитывалось злых гениев и сколько добрых? На каждого великого светлого волшебника приходилось по десятку тёмных. В средние века серьёзные открытия в области Тёмных Искусств случались гораздо чаще, нежели в областях, которые принято считать светлыми. Историю Магии Василёк знал только в общих чертах, но этих знаний хватало, чтобы оценить масштабы. Лишь в последние столетия перекос сгладился из-за ужесточения законов, поэтому тёмные гении, в большинстве своём, откровенно тёмными делами не занимались, а если и занимались, то скрытно и никому этим не вредили. Но то, что проблема замаскировалась, не означало, что её вовсе не существует. По всему выходило так, что тёмная триада — психопатия, нарциссизм и макиавеллизм — коррелирует с высоким интеллектом. Пожалуй, это даже не было чем-то новым. Но почему так происходит? Быть может, потому, что нервные сети психопатов, лишённых сочувствия, перенастраиваются на исполнительную деятельность, и отсутствие эмоциональной эмпатии гиперкомпенсируется высокими аналитическими способностями? Если так, то человек, от природы добрый, изначально находится в проигрышном положении. И это попросту отвратительно. В дверь постучали. — Вась? — голос Кирия был осторожным, едва слышным, как и сам стук, будто он опасался разбудить, предполагая, что Василёк может спать. — Ты там? Делать было нечего, пришлось ответить. — Да. — Можно войти? Василёк отозвался не сразу, очень уж не хотелось прогонять Кирия. Но и показывать свою унылую физиономию хотелось ещё меньше. — Не сейчас. У меня голова болит. За дверью повисла тишина. Воронцов так и стоял там, иначе сказал бы что-то на прощание, прежде чем уйти, и Василёк спрятал книгу под подушку, понимая, что не отвертится. Потом спохватился: он так и не убрал папку с бумагами Виктора, а Кирий наверняка испугается, не вызвана ли выдуманная головная боль хитроумным проклятием, медленно уничтожающим мозг. Поэтому, совсем тихонько прошептав заклинание, Василёк вновь создал защитный пузырь и отлевитировал папку к шкафу. — Может, сходим в лазарет? Пришлось подняться и открыть дверь. — Я уже принял зелье, — сказал он, отступая, чтобы пропустить Кирия внутрь. — Всё в порядке. Воронцов вошёл и вперился в него пытливым взглядом, явно пытаясь понять, что не так. Василёк сделал усталое лицо и сел на кровать. Кирий опустился так близко, что их плечи соприкоснулись. — Приляг, — посоветовал он. — Отдохни. Василёк послушно откинулся на подушки, прикрыл глаза и услышал, как Воронцов скинул обувь и устроился рядом. Потом почувствовал его дыхание на своей щеке. — Ты перетрудился. — Может быть, — не стал спорить Василёк. — Когда-нибудь пробовал медитировать? Помогает расслабиться. Представь что-нибудь приятное. Море или лес. — На меня такое не действует. Я не умею ни о чём не думать. В голову начинают лезть отвлечённые мысли. Например, что важнее в человеке — интеллект или черты характера. — Характер, разумеется, — не задумавшись, отозвался Воронцов. Василёк открыл глаза и повернулся к нему лицом. Взгляд Кирия был слегка озабоченным, но волновал его точно не вопрос, за которым со стороны едва ли можно было распознать внутренние терзания. — А за что ты меня любишь? — спросил Василёк. — Не знаю, — пожал плечами Воронцов. — Привлёк меня ты много чем. А вот почему я полюбил... Нет у меня ответа. Люблю — и всё. А ты? Василёк ответил не сразу. Признаться, не эти слова он ожидал услышать. Очевидно, его главным достоинством был интеллект, пусть и не настолько высокий, как хотелось бы. За что же ещё его любить, если не за ум? — А я… — он задумался. Кажется, он даже не мог вычленить отдельные качества Кирия. Ему вдруг показалось, что это было бы безбожным упрощением — воспринимать человека через список характеристик, ведь характеристика — вещь дискретная, а личность больше похожа на спектр и, к тому же, выходит далеко за пределы того, что можно оценить. Говоря по кого-то «это хороший, верный, надёжный человек» ты описываешь не его, а то, какого поведения можешь от него ожидать в ряде ситуаций. Кирий был хорошим, верным и надёжным, а ещё нежным и романтичным, эмоциональным, но в этих качествах его личности было не больше, чем всей глубины знаний студента в аттестате. Пожалуй, подумал Василёк, личность невозможно передать словами, потому что целостное её восприятие — это квалиа. Можно сказать «зелёный цвет», но не нельзя передать ощущение зелёности. И то, что делает Кирия Кирием — тот же аналог условной зелёности. — Кажется, я тоже не знаю, — пробормотал он. Кирий улыбнулся. — Наверное, это самое правильное. Потому что когда любишь за что-то, всегда может найтись другой, у кого эти качества сильнее. И тогда что? Бежать к нему? Подобные отношения гроша ломанного не стоят. — Безусловная любовь дезадаптивна, — нахмурился Василёк, хотя совсем не был уверен, что на эмоциональном уровне убеждён в собственных словах. — Слишком высок риск нарваться на человека, который испортит тебе жизнь. Улыбка Кирия стала шире. — Такова цена настоящей любви. Он сказал это настолько спокойно и просто, что Васильку на несколько мгновений стало страшно. — Ты… ты любил Виктора? — вопрос дался с трудом. — Какое-то время да. — Но ты ведь не дал себя сломать. Значит, та любовь была другой? — Нет. Просто себя я любил больше. Василёк не знал, что ответить, но Кирий, кажется, этого и не ждал. Они лежали молча, и Василёк чувствовал, что у него и правда начинает побаливать голова от избытка тревожных мыслей. Он не привык думать о чувствах. И не привык сомневаться в себе и своей ценности. Если Кирий любит его просто так, его ценность как цельной личности абсолютна, но в то же время ценность отдельных качеств ничтожна. Тогда есть ли смысл культивировать их, если те, кому он дорог, на них не смотрят? — Завтра я отнесу разработки Виктора в Полярис, — произнёс он и посмотрел на Воронцова в ожидании подтверждения или возражения. Тот почти безэмоционально кивнул. — Ты не против? — уточнил Василёк. — Вдруг это и правда поможет науке? — пробормотал Кирий, похоже, убеждая себя в собственном согласии. От его слов стало только тяжелее. Но папка с исследованием должна была быть передана.

***

Денис Фирсов толкнул дверь своего кабинета и едва не споткнулся о порог. В голове гудело, веки тяжелели тем больше, чем сильнее он пытался их поднять, и Денис поймал себя на мысли, что не помнит, как шёл по коридору. Третья полубессонная ночь подряд. Или четвёртая? Он сбился со счёта. В кабинете было душно, пришлось открыть окно, и свежий воздух, почти мгновенно охладивший помещение, немного привёл в себя. Фирсов опустился в кресло и запрокинул голову, думая о том, что мог бы сейчас немного поспать. Какая разница, примется ли начальник полиции за работу, если полиция всё равно рушится, будучи не в силах сопротивляться паразитам, грызущим её изнутри? Атлант, что держал порядок в магической России на широких плечах, к сожалению, был не каменным, а деревянным, и сейчас его мышцы уничтожал древоточец. На столе лежала утренняя почта. Денис машинально потянулся к верхнему конверту и развернул пергамент, скреплённый золотой печатью с изображением солнца. Прочитав заголовок, он почувствовал, как кровь отливает от лица. Это был указ президента. «В целях обеспечения законности и борьбы с коррупцией в органах правопорядка все сотрудники полиции подлежат обязательному допросу с применением сыворотки правды. Процедура проводится ежегодно, начиная с текущего месяца. Отказ от прохождения процедуры является основанием для увольнения сотрудника…» Фирсов перечитал указ дважды, потом и в третий раз. Пальцы, сжимавшие пергамент, побелели. Раньше Веритусерум применялся только в исключительных случаях — по решению суда, либо по требованию подсудимого. А теперь Правдин хотел чтобы каждый полицейский, от рядового до начальника, пил лишающее воли зелье и выкладывал свои секреты перед гвардейцами, как последний преступник. Он отбросил пергамент и схватил приложенное письмо. Почерк был каллиграфическим, явно писал не сам Правдин — секретарь, наверное. Но тон был его. Значит, под диктовку. «Товарищ Фирсов! В ходе расследования, проведённого гвардией, выяснилось, что ряд высокопоставленных сотрудников вашего ведомства систематически покрывал контрабандистов, которые поставляли на чёрный рынок запрещённые ингредиенты, полученные из волшебных существ, в том числе и разумных. Мне известно, что вы лично не причастны к этим преступлениям, однако масштаб коррупции требует решительных мер. Времена, когда полиция сама расследовала свои преступления, прошли. Прошу отнестись с пониманием». Фирсов смял письмо в кулаке. Понимание? Его просят о понимании?! Люди, которых он знал двадцать лет, которых он вырастил, которых он ставил в пример молодым, теперь должны будут унижаться на допросе! Поднявшийся гнев был такой силы, что Денис испугался: вдруг не сможет его сдержать? Стихийный выброс в сорок девять — позор для человека его статуса. Уж лучше инсульт. Он сжал зубы, вцепился в подлокотники кресла, заставил себя дышать медленно и ровно. Минута, другая — и приступ прошёл. Денис сделал глубокий вдох, так же медленно выдохнул, потом подался вперёд, выдвинул ящик стола, достал чистый лист пергамента и потянулся за пером. Вывел: «Министру правопорядка Семивласовой Ольге Петровне. Я, начальник полиции Фирсов Денис Андреевич, прошу уволить меня по собственному желанию», размашисто, с нажимом подписал, едва не оставив дыру на месте последней закорючки. Встал, надел мантию и, не оглядываясь, вышел.

***

В сумке у Димы лежала целая куча добра, отлично уместившись благодаря чарам Незримого Расширения. Во-первых, два лукошка, потому что кто же ходит за грибами без лукошек? Во-вторых, плед, заколдованный от промокания, ведь долго гулять по лесу, где ещё толком не начал таять снег, на протяжении нескольких часов подряд, без перерыва, чрезвычайно утомительно. Придётся присесть. А куда садиться — не в сугроб же? В-третьих, еда. Если есть плед — значит, быть и пикнику. И пусть большинство продолжало считать зимние… ладно, уже весенние — всё-таки март стоял — пикники тем ещё извращением, Дима в число этих загнавших себя в бессмысленные рамки людей не входил. Лия — тоже, как и её мать, без возражений отпустившая дочь на прогулку. Только предупредила, чтобы не вздумали ходить по льду на речке, но Дима и сам не собирался туда лезть. Он дурак, что ли? Каждую весну из водоёмов вытаскивают скелеты утонувших диких гномов, а ведь те намного легче людей. К тому же грибы, за которыми он и Лия собирались идти, у рек не росли, а любили места посуше и потемнее, долгое время прятались под снегом, а потом, когда теплело, высовывали шляпки всего на несколько дней, чтобы раскидать свои споры по ветру и засохнуть. Или сперва засохнуть, потом раскидать. Дима точно не помнил, зато знал, что если эти грибы окунуть в синеводорослевый отвар, они начнут светиться и продержатся в таком состоянии несколько месяцев. Лия, услышав об этой особенности, захотела набрать грибов-подснежников для гирлянд, и Дима, заручившись одобрением Кети, собрал всё необходимое для прогулки на полденька. Настроение было великолепным. Во-первых, утро субботы — всегда повод порадоваться, а во-вторых, погода выдалась на три градуса теплее, чем вчера, хотя и вчера для весны было вполне себе неплохо. Он постучал в дверь к подруге и давно уже привычным движением отступил на шаг, чтобы не стоять вплотную, когда она откроет. Открыли ему не сразу. И не Лия, а её мать. Дима только мельком успел заметить отблеск пузыря прежде, чем Кетеван встала так, чтобы заслонить кровать, на которой сидела дочь. Взгляд у профессора Беридзе был какой-то больной. Из-за покрасневших век она казалась простуженной, губы у неё высохли и покрылись трещинками, как иногда бывает при насморке. Только вряд ли она пришла бы сюда заражённой вирусом. — Извини, но… — начала было Кети, однако тут же раздался голос Лии. — Мам, уходи. Я устала. Профессор обернулась, и Дима увидел подругу, уныло сгорбившуюся и обхватившую колени руками. Стало очевидно, что сегодня никто никуда не пойдёт. Он положил сумку на пол. Лия посмотрела на мать, и та едва заметно покачала головой, будто хотела то ли предостеречь, то ли отговорить от чего-то. Лия пожала плечами. Как этот жест истолковала Кети, Дима не понял, но она вновь обратила взгляд на него, беззвучно шевельнула искусанными губами, так ничего и не произнесла и проскользнула мимо. — Что?.. — Дима обернулся на профессора Беридзе, которая шла прочь необычно медленным и неуверенным шагом. На мгновение мелькнула мысль, уж не пьяна ли та, но он тотчас же понял, насколько глупо такое подозрение. — Что случилось? — Заходи, — выдохнула Лия. Она медленно распрямилась, повела затёкшими плечами и легла, осторожнее, чем обычно, опустив голову на подушку, скрестила руки на груди и уставилась в потолок. Дима сел на край кровати, чувствуя себя как никогда огромным. — Слушай… — не отводя глаз от потолка, пробормотала она. — Ты в бога веришь? — В бога? Нет. — А я вот недавно поняла, что, наверное, должна верить. Знаешь, почему? — Почему? — Потому что нельзя ненавидеть несуществующее. Дима не представлял, как ответить. То, что Лия не в ладах с верой, ему было понятно, ведь в её стихах постоянно проскальзывали антирелигиозные мотивы. Но едва ли сейчас и её, и Кетеван расстроило что-то, связанное с богом. — Слышал о Лилит? — спросила Лия, не дождавшись внятной реакции. — Которая президент магической Армении? — Нет. Которая первая жена Адама в каббалистичекой мифологии. — Вроде не в курсе. Лия вздохнула. Может быть, ей не хотелось объяснять и она надеялась, что Дима поймёт без предварительных разжёвываний, однако он, к сожалению, не разбирался в религиоведении — или какая там наука изучала верования разных народов? Стало стыдно за собственную непросвещённость. Но что поделать? Не знал — значит, не знал. — После Адама бог создал не Еву, а Лилит, и велел ей быть покорной женой. Та не захотела подчиняться мужу, потому что считала себя равной ему. Лилит сбежала, и бог послал за ней трёх ангелов. Они её настигли, приказали вернуться, но услышали отказ. Тогда ангелы прокляли Лилит и обрекли рожать детей-демонов, питающихся кровью новорождённых. Поначалу она смотрела, как её младенцы умирают от голода, но потом всё же не выдержала и начала их кормить. Диме стало совсем не по себе. Голос подруги дрожал, и, казалось, в нём слышится не грусть, а обида и отвращение. — Лютый какой-то господь у каббалистов… Что, она прямо убивала чужих детей, чтобы накормить своих? Лия села. — Они всерьёз считали, что это нормально? Зачем было придумывать бога, которого не хочется любить? Нет-нет, я, конечно, понимаю, что все религии нужны для контроля и легенду про Лилит рассказывают с той целью, чтобы женщины не смели возражать мужьям. Но если люди начинают вдумываться в религиозную мораль, то неизбежно приходят к тому, что она слишком жестока, чтобы считаться добром. — Поэтому сейчас дохрена атеистов. — Этого мало! — прошипела Лия. — Светская мораль всё равно выросла из религиозной. Несёт почти все её недостатки! Ты можешь уловить момент, где добро превращается во зло? Бог суть добро, так? Ангелы, проводники божьей воли — проводники добра? Наказание за непослушание добру — тоже добро? Тогда как всё пришло к тому, что женщина вынуждена либо поить свою… своих детей кровью, либо хоронить их? Вся эта сраная двойственность теперь в наших мозгах и законах! Если бы люди не мыслили двумя категориями, мир был бы куда справедливее, чем он есть. Убивать нельзя, мучить нельзя? А если из-за того, что ты спасаешь одних от мук и смерти, начинают мучиться и умирать другие? — В этой каббале с самого начала подменили понятия, — не без робости возразил Дима, не понимая, к чему вообще началась эта тема про Лилит и её детей. — Каббалистический бог явно не добро в чистом виде, раз натворил такой фигни. — Ага. Когда речь о философии, все приходят к выводу, что нет добра и зла в чистом виде. Но это не мешает людям устанавливать жёсткие законы и диктовать, что такое зло. — О чём ты? Лия молчала. Дима немного подождал, решив не давить, но вскоре понял, что она не заговорит, пока он её к этому не подтолкнёт. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять? Если хочешь что-то рассказать и боишься, я готов даже дать Непреложный Обет. — Что бы ты сделал, если бы я была ребёнком Лилит? — Вампиром? Ты же не вампир. — Я хуже. — В каком смысле? — Дима непонимающе смотрел на неё и пытался уловить смысл, который она хотела передать ему намёками, но у него никак не выходило. — Не знаю… Я бы проклинал бога вместе с тобой. Если из-за его самодурства ты страдаешь, то пошёл он к Кощеевой бабке. Лия снова откинулась на подушку. Пузырь заколыхался, задрожал, оконный отблеск, пойманный им, пробежал по стене, мельком мазнув по лицу Димы и заставив на секунду зажмуриться. Когда тот открыл глаза, по щекам Лии уже текли слёзы. — Что случилось? Она наконец заговорила. — Гвардия накрыла чёрный рынок всякого… запрещённого. Некоторые из таких вещей получают чудовищными способами. Например, ловят животное, которое издревле считалось священным и неприкосновенным, перерезают ему все сухожилия, чтобы не сопротивлялось, и голосовые связки, чтобы не кричало. Потом наносят ему тяжёлые раны, потому что от лёгких повреждений его плоть не кровоточит. Лечат, дают восстановиться и снова вспарывают и выкачивают кровь. Повторяют, пока оно не умрёт. А кровь продают тем, кто между смертью и вечным проклятием выбирает проклятие. Дима сглотнул. Ему вдруг начало казаться, что с ним случилась та самая опасная хрень, которая бывает у аллергиков — какой-то там шок на «а». Он вообще-то помнил название, но сейчас при всём желании не смог бы его мысленно воспроизвести. Как бы то ни было, дышать стало очень тяжело. — Е… единорог? — кое-как выдавил он из фантомно опухшего горла. — Да, — коротко ответила Лия. Сглотнув ещё раз, Дима почувствовал, что его затошнило. Отравился метафорическим комком в горле — надо же… Но ведь она не обязательно имела в виду, что… Могла рассказать просто так, к слову… Лия встала с кровати и чуть подрагивающими руками выдвинула верхний ящик комода, где стояла шкатулка, инкрустированная перламутром. Она откинула крышку. Дима тоже поднялся, чтобы увидеть, что лежит внутри. Это оказались совсем небольшие флаконы, наполненные тёмно-серой переливающейся жидкостью, довольно густой и по консистенции больше напоминающие кисель, чем… — Их где-то на год хватит… Мама всегда покупала с запасом. Но потом… если она не придумает, как достать… Дима смотрел на флаконы и не мог произнести ни слова. Лия захлопнула крышку, с грохотом толкнула ящик и обеими руками вцепилась в углы небольшого комода, опершись на него всем весом. — Кто-то говорил, что проклятие падает на того, чьи губы касаются крови… А потом, если эту кровь набрать в рот… и как птица птенцу… оно не передастся… Но это же всё чушь! Дима, оно меня настигнет! И меня, и маму! Мы обе умрём… Её лицо дергалось и кривилось, а слёз не было. У Димы тоже не было, только зубы стучали. И все слова забылись, кроме нескольких, а из «единорог», «проклятие» и «год» едва ли можно было составить фразу, призванную утешить.