Колдовстворец: книга о врагах

Марфа семенила за Дракулой, стараясь не отставать, но и не наступать на пятки. Директор шагал по заснеженной тропе к площадке трансгрессии в Подгорном с таким видом, будто шёл в атаку, а не направлялся на вынужденную встречу с человеком, которого всегда считал выскочкой и смутьяном, недостойным внимания. Дракула говорил на ходу, ничуть не сбиваясь, а запыхавшаяся ассистентка отвечала короткими фразами. Впрочем, большего от неё и не требовалось. Разговор, начавшейся ещё в лодке, продолжался и сейчас, хотя навстречу попадались прохожие — директор не боялся ни чужих ушей, ни чужих мнений. — Нельзя не признать, Марфушка, что обстоятельства сложились как нельзя более удачно для Правдина, — сказал он четвертью часа ранее, когда лодка плыла от Колдовстворца к Подгорному. — Эти два события: смерть Данкова и бойня в автобусе. Если бы между ними прошёл хотя бы месяц, народ бы отвлёкся. Но они случились одно за другим, как проклятый спектакль. Марфа кивнула. — И тут же, — продолжил Дракула, раздражённо взмахнув рукой, — Правдин со своей пропагандой. «Колдовстворец прогнил», «власть слаба», «Пантеон — не защита». Люди, и без того напуганные, ухватились за эти слова. Им нужно было объяснение, нужен был враг — нельзя ведь просто взять и признать, что трагедия произошла по случайности. Люди ненавидят несчастливые случайности, потому что это ломает иллюзию контроля над жизнью. А если есть враг, то должен быть и спаситель. Правдин идеально вписался в эту роль. Революции, Марфушка, случаются не тогда, когда народ созревает, а когда находится достаточно искусный манипулятор, способный выдать горстку тлеющих спичек за пожар. Когда они ступили на промёрзшую землю, Дракула и не подумал понизить голос, ничуть не опасаясь влюблённой парочки, устроившейся неподалёку. — Когда Пантеон пал, почва оказалась выбита даже из-под ног твёрдых консерваторов. И Правдин, не будь дурак, задал один вопрос: «Кто против?» Идиотская, манипулятивная постановка, но она сработала. Люди, которые ещё вчера швыряли в гвардейцев тухлыми яйцами, сегодня смолчали, потому что сказать «Я за Козлодоева» и «Я против Правдина» —разные вещи. Первое воспринимается, как предпочтение, второе — как агрессия. Кто в здравом уме выкажет агрессию по отношению к человеку, в одиночку уничтожившему Пантеон? Когда директор говорил про уничтожение Пантеона, вернее, убийство всех магов, по спине у Марфы пробегали мерзкие, холодные, как пальчики инфернальных докси, мурашки. Ей было страшно, а от того, что Дракула ни разу не попытался предположить, каким же всё-таки образом Элефтероту удалось победить шестерых сильнейших колдунов страны, становилось ещё страшнее. Сама она не решалась задать этот вопрос, чувствуя, что Дракула либо сам не знает ответа, либо ответ этот столь опасен, что не предназначен для ушей простой ассистентки. Они трангрессировали с ближайшей площадки Подгорного прямо на Царскую. Перед ними возвышался Дворец президента — монументальное здание из светлого камня. Повсюду мелькали голубые мундиры гвардейцев. Марфе захотелось заплакать. — Вперёд, — коротко бросил Дракула и двинулся ко входу. У дверей их остановили. Двое гвардейцев с нашивками рядовых — звёздочками на груди — синхронно шагнули вперёд, преграждая путь. — Ваши палочки, — ровно произнёс один из них. — И любые артефакты. Стандартная процедура. Лицо Дракулы побелело от гнева, а серые безжизненные губы сжались. — Вы, — процедил директор, глядя на гвардейца так, будто тот был крысой, залезшей на его только что начищенный сапог, — вы хоть понимаете, с кем разговариваете? Гвардеец даже не моргнул, — Процедура одна для всех. Я не отступлю от приказа. — Приказ, значит! — прорычал Дракула, но палочку всё же отдал. — Держите, не подавитесь. Гвардеец молча принял палочку, провёл над ней каким-то артефактом, кивнул и вернул обратно. Марфа протянула свою, потом отдала зачарованное колечко, доставшееся от мамы. — Тайник? — нахмурился охранник, постучав палочкой по камню. — Что внутри? — В-волос, — дрогнувшим голосом ответила Марфа. — Чей волос? Вейлы? — А разве это, простите, ваше собачье дело? — вмешался Дракула. — Какой такой приказ даёт вам право лезть в душу моей помощницы? Не припомню даже в самой темнейшей магии способов использовать какой бы то ни было волос для теракта. Гвардеец вернул Марфе кольцо. — Проходите, — сказал второй, отступая в сторону. Дракула, не удостоив их больше ни взглядом, шагнул внутрь. Марфа поспешила за ним, на ходу надевая колечко с безобидным волосом матери, который, по старым поверьям, давал защиту от невзгод, на палец. В вестибюле было многолюдно и шумно. Люди в штатском, люди в форме, какие-то клерки с портфелями и бумагами. Никогда на памяти Марфы, частенько наведывавшеся сюда, на второй этаж, в министерство науки и образования, здесь не толпилось столько народу. У одной из колонн стоял Элефтерот Правдин. Он беседовал с каким-то госслужащим, занимающим, судя по простенькой мантии, невысокую должность. Служащий так и лучился каждый раз, когда на лице Правдина появлялась улыбка. Первым Дракулу заметил не Элефтерот, а стоящий рядом гвардеец. Тот что-то шепнул президенту, и Правдин, оборвав разговор на полуслове, обернулся. Похлопав собеседника по плечу на прощание, он направился к директору и его ассистентке. — Товарищ Дракула, — произнёс Правдин, остановившись в метре от него и протянув руку. — Рад, что вы смогли прибыть. Дракула его ладонь демонстративно проигнорировал. Он сложил руки на груди и посмотрел на Правдина сверху вниз, хотя тот был ненамного ниже, но директор всегда умел принижать собеседника одним лишь взглядом. — Во-первых, я вам не товарищ. Я предпочитаю обращение «господин». Если вам хочется чего-то гендерно-нейтрального, то «ваша светлость». Коль пожелаете, можете называть меня тёмной тварью или богомерзким созданием и кривиться в отвращении, скрывая за ним свой страх, но не смейте говорить со мной так, будто мы с вами равны. Во-вторых, я здесь не потому, что признаю вашу власть или разделяю ваши идеи. А потому, что вы, господин, — он выделил это слово с особым презрением, — по какой-то причине решили созвать совет, и мой долг перед страной — не игнорировать президента, кем бы он ни был. Правдин внимал молча, опустив так и не пожатую руку. — И в-третьих, — Дракула сделал шаг вперёд, чем резко сократил дистанцию, — слушайте меня внимательно. Вы можете делать с этим несчастным миром всё, что вам заблагорассудится. Можете перекраивать министерства, сажать своих людей, менять законы. Но если вы хоть пальцем прикоснётесь к Колдовстворцу, если попытаетесь снять меня с поста директора, заменить кем-то из ваших выкормышей, то горько об этом пожалеете. Элефтерот смотрел на него прямо и без страха, но, казалось, ничего не собирался отвечать. — Как вы наверняка знаете, — продолжал директор, — я всё ещё пользуюсь огромным уважением в магическом мире. И не только в России. Вы тронете графа Дракулу — и против вас ополчатся те, кто сейчас просто наблюдает со стороны. А также никто, кроме меня, не сладит с этим замком. Колдовстворец — не просто здание, это живое существо, пропитанное тысячелетней тёмной магией, и я управляю им уже четыре столетия. Боюсь, если вы решите посадить в директорское кресло своего человека, одного из этих светлых, как ягодицы новорождённого арийца, магов, замок его разжуёт и выплюнет. Ибо лишь тёмный колдун способен усидеть в этом кресле. Правдин наконец шевельнулся. Он слегка склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, не злость, а скорее спокойное, оценивающее любопытство. — Я услышал вас, — произнёс он ровным голосом. — Прошу, проходите в зал заседаний. Четвёртый этаж, направо по коридору. Новый президент развернулся и, не прощаясь, направился к полной даме, опирающейся на трость, которая вот уже минуты три неотрывно на него смотрела в ожидании, когда разговор с директором Колдовстворца закончится. Дракула проводил его взглядом, полным ненависти, затем взял Марфу под руку и процедил сквозь зубы: — Идёмте. Огромный зал был полупуст. Впрочем, наверное, так было и при Козлодоеве, и при тех, кто занимал пост президента до него. Зал мог бы вместить под тысячу человек, а столько критически важных должностей в правительстве магической России едва ли удалось бы насчитать. Здесь собрались все шишки со своими ассистентами и секретарями, обязанностью которых было записывать важные моменты, легко вылетающие у этих самых шишек из головы. Марфа скользнула взглядом по залу, примечая знакомые и незнакомые лица. Министр связей с магглами, занимавший свою должность почти пятнадцать лет, уступил место какому-то хмурому типу в голубом галстуке — ставленнику Правдина. Рядом с ним, злой и недовольный, сидел Денис Фирсов. Начальник полиции даже не пытался скрывать мрачности — он смотрел в стол, барабанил пальцами по столешнице и жевал губы. Лилия Малинина, директриса Полярис, напротив, держалась с холодным достоинством и даже некоторым превосходством. Были здесь не только главы четырёх министерств, подконтрольных им ведомств и двух школ, но и люди, не занимающие государственные должности — великие маги в своих областях, чьи имена Марфа знала из газет и справочников, но никогда не видела вживую. Все они ждали. Правдин сел за стол. Не в традиционное президентское кресло, похожее на трон, а в другое, поскромнее, поставленное на замену. Он вообще, кажется, избегал слишком явного подчёркивания своего статуса. — Товарищи, — начал Элефтерот, обводя взглядом присутствующих. — Мы собрались здесь по самой важной причине. Речь пойдёт о том, что угрожает каждому из нас, независимо от политических взглядов и должностей — о секте, которую мы пока не можем ни назвать, ни отыскать, но которая уже дала о себе знать самым чудовищным образом. Он кивнул невысокому толстому человеку в серой мантии, сидевшему чуть поодаль. Марфа узнала его — Максим Чернопуп, легилимент, тот самый, что работал с Верой Быковой. — Товарищ Чернопуп, прошу вас. Чернопуп, слывший уверенным консерватором, скривился от такого обращения, однако поднялся и вышел в центр зала. Он был неуклюж, сутул и совершенно не производил впечатления могущественного мага, но когда взмахнул палочкой, сразу стало ясно, что настолько реалистичную иллюзию посредственный колдун не создаст. Марфа невольно затаила дыхание. Перед затихшими людьми возникло существо. Оно было почти человеком — та же фигура, те же пропорции. Но кожа… кожа была мертвенно-бледной, серровато-синюшной, и сквозь неё проступала жуткая сетка вздутых вен — чёрных или тёмно-серых. Глаза существа горели тусклым красным светом. — Это образ, извлечённый из памяти Веры, — глухо произнёс Чернопуп и направился обратно к своему месту. Иллюзия осталась висеть, медленно вращаясь. — Товарищ Фирсов, — вызвал следующего Элефтерот. Начальник полиции поднялся. — У нас есть реальный труп. Тот, что напал на автобус и был уничтожен стихийным выбросом магии одной из жертв. Экспертиза показала необычную природу этого существа: оно, в отличие от классического инфернала, лишено следов разложения на теле, однако его кровь давно мертва и имеет чёрный цвет. Правдин наклонился — кажется, рядом с ним стоял то ли портфель, то ли контейнер — и поднял большую плотно закупоренную банку. Марфа смотрела на банку и не могла отвести взгляд. Внутри, в прозрачной жидкости, плавало человеческое сердце. Оно было тёмным, почти чёрным, и оно… билось. Медленно, тяжело, но билось. Снова и снова. Живое сердце мёртвого существа. — Эксперты утверждают, — ровная речь Правдина замедлилась и теперь звучала устало, — что секта использует некий ритуал. Мёртвую проклятую кровь смешивают с кровью живых людей. Получаются, подобные этой, полуживые, но разумные твари. Они не разлагаются, подчиняются создателям и жаждут убивать. По залу прокатился приглушённый гул. — Но самое страшное, — Элефтерот сделал паузу и тяжело вздохнул, — это дети. Сектанты похищают магглорождённых волшебников. Мы не знаем, зачем. Для жертвенных ритуалов? Но тогда почему именно волшебников? Жертва может быть любой. Есть другое предположение, и оно хуже. Он обвёл взглядом застывших магов. — Возможно, они создают этих тварей из детей. Из наших детей. Тишина стала абсолютной. Марфа хотела сглотнуть, но в горле встал ком. — Задача номер один, — твёрдо произнёс Правдин, — раскрыть эту секту. Найти их логово. Уничтожить любой ценой. Он отпил воды из гранёного стакана и вновь открыл было рот, чтобы продолжить, но тут слово взял министр науки и образования — пожилой маг с вечно встревоженным лицом, который уже давно занимал свою должность. Он поднялся и заговорил, почтительно сложив перед собой руки: — Элефтерот, позвольте… Я помню, что вы уже давно, когда ещё не были президентом, просили доступ к Книге. И я всё думаю… — он запнулся, но всё же не замолчал, — вы ведь не собираетесь провернуть с Книгой то же, что и с посохом? Женщина, сидящая рядом с министром, дёрнула его за рукав, кто-то зашикал — но слова, которые, очевидно, старик не должен был произносить при всех, уже были сказаны. Марфа замерла. Посох? Что Элефтерот сделал с посохом? Она перевела взгляд на Дракулу, но директор даже не шелохнулся. Только едва заметная усмешка тронула уголки его губ. Правдин ответил не сразу. Когда он заговорил, голос его был мягким, успокаивающим, но именно эта мягкость показалась Марфе страшнее любого крика. — Товарищи, прошу не волноваться. Посох изучается исключительно неповреждающими методами. Мы должны понять природу этих артефактов, чтобы эффективно защищать страну. Что касается Книги, — он чуть наклонил голову, глядя на министра, — я не собираюсь вмешиваться в её чары. Мне нужен доступ к данным, чтобы отслеживать потенциальные цели секты. И только. Министр опустился на место, бледный и какой-то измученный. Его соседка что-то зашептала, но слов было не разобрать. Марфа снова покосилась на Дракулу. Директор сидел с равнодушным лицом, но помощница знала его слишком хорошо, чтобы не заметить: в его глазах сверкал насмешливый огонёк. Он не верил Правдину ни на грош.

***

Впервые за долгое время группа Полярис снова собралась вместе. Причиной стало письмо, присланное Лилией Альбертовной, в котором оказалась короткая просьба приехать в Академию на пару часов. Конкретная причина осталась неизвестной, но она, несомненно, была — едва ли директриса вызвала бы их всех ради беседы ни о чём. Василёк поспешно привёл отчёт в божеский вид, придав ему хоть и корявую, но какую-никакую завершённость: написал выводы и предложения по улучшению ситуации в Колдовстворце. Хотя в письме директриса ни словом не обмолвилась об отчётах, которые должна была предоставить группа Полярис по завершении программы обмена, да и время ещё не подошло, что-то подсказывало Васильку, что теперь, когда мир так сильно изменился за считанные недели, Элефтерот Правдин вполне может затребовать информацию раньше срока, чтобы немедленно что-то предпринять. В конце концов, в школе умер студент. Разве это не повод подвергнуть сомнению авторитет Дракулы? Лилия Альбертовна ждала их в субботу, к десяти, поэтому ребята отправились в Подгорное первой же лодкой, оттуда переместились камином в Чудное, где их уже поджидал автобус. Гоша, как бы это ни было ему несвойственно, молчал — явно дулся и, судя по всему, на Василька. Тот был даже рад такому положению дел. Молчаливый Гоша — идеальный Гоша. Только вот Боре не жилось спокойно: похоже, он плотно подсел на вечные перебранки с однокурсником и поэтому теперь пытался его разговорить. — Что ж ты, Гошенька, невесел, буйну голову повесил? — без устали докапывался он до Токарева. От последних слов Василька передёрнуло — перед глазами на мгновение встала картина, увиденная им в ванной месяц назад. — Ты чего? — толкнула его локтем Эсма. — Ничего. Когда автобус подъехал к школьным воротам, сразу стало ясно, что в школе что-то изменилось. Во-первых, у ворот стояли двое гвардейцев, которых, очевидно, поставили охранять вход. Во-вторых, в саду за оградой шли какие-то работы: парили левитируемые камни, сверкали накладываемые заклинания и слышались голоса наблюдавших за этим студентов. Гвардейцы приветствовали группу и не стали ни досматривать, ни расспрашивать, хотя Василёк ожидал хотя бы формального обыска. Пожалуй, это было бы правильно. Полярис ещё не успела накопить такой мощной защиты, как Колдовстворец, поэтому поставить дополнительную охрану в неспокойное время, пока не улеглись народные волнения — разумная мера предосторожности. А ну как кто-нибудь решит повторить предательство Пистоса Боженкова и проведёт в школу толпу бандитов-вандалов? — Опа… — то ли со смешком, то ли просто поперхнувшись воздухом от удивления, выдавил Боря, когда они вошли на территорию Академии. Перед главным входом в здание, прямо под выступающим барельефом с Тридцатью Шестью строили памятник. Он не был готов, пока на постаменте стояли только ноги, однако благодаря уже выгравированной надписи было ясно, что это прижизненный памятник Элефтероту Правдину. — Что? — Эсма сразу же окрысилась на Афанасьева, который издал повторный смешок, на этот раз вполне распознаваемый. — Жирно как-то ему, — пожал плечами тот. — Благодаря Элефтероту, на минуточку, Тридцать Шесть превратились в Тридцать Пять, — напомнила Акопова. «И благодаря нам вообще-то», — мысленно добавил Василёк, но вслух говорить ничего не стал. — И кто обличил магов Пантеона, которые даже посохи удержать не могли, но брали на себя наглость диктовать свою волю всей стране? — подхватил Гоша, наконец опровергнув уже выдвинутое было Васильком предположение, что он дал обет молчания. — Правдин заслуживает памятника, как никто. — Вот никому и ставьте, — буркнул Боря. Обогнув окруживших постамент скульпторов, все пятеро вошли в здание. Со времени отбытия в Колдовстворец они все периодически появлялись в родной Академии по тому или иному делу, и их возвращения по отдельности не привлекали слишком уж большого внимания со стороны остальных студентов, однако сейчас, когда они вернулись все разом, те, кто попадался навстречу, останавливались, приветствовали и пытались задавать вопросы. Приходилось отмахиваться со словами, что их ждёт Лилия Альбертовна, а та, как известно, терпеть не может опоздания. К кабинету директрисы они, тем не менее, добрались примерно без четверти десять. Лилия ждала их. Дверь распахнулась от первого же стука. Директриса была не одна — рядом с ней сидел сам Элефтерот Правдин, почему-то очень раздражённо косящийся на ассиметричные шторы, которыми хозяйка кабинета заменила старые, вечно застревавшие в ставнях. А сбоку устроилась Софья Павловец. — Рада вас видеть! — Лилия Альбертовна улыбнулась, как всегда, сдержанно, но при этом не фальшиво. — Сказать по правде, мы опасались, что Дракула может вас не отпустить. — Ну… мы как-то у него и не спрашивали разрешения, — растерялся Гоша. — Если бы он был против, вы бы не вышли из замка. Как обстановка в Колдовстворце? — Мрачно, — отозвалась Эсма. — Многие шестикурсники ещё не пришли в себя после смерти Миши, хотя профессора изо всех сил стараются делать вид, будто всё нормально. В целом, все довольно возбуждены и настроены негативно по отношению к переменам в стране. Правдин хмыкнул. — Мелкие долбо… — проворчала Софья, однако Элефтерот тронул её за плечо, не дав закончить. Никто из группы Полярис не стал бы возражать против того, чтобы Софья сказала, что хотела, однако Лилия Альбертовна не выносила сквернословия. В присутствии учеников, во всяком случае. — Что ж, не буду ходить вокруг да около, — вздохнула директриса. — Когда мы соглашались на обмен студентами, ситуация была совершенно другой. Сейчас нам ничего не нужно доказывать. Если вы того желаете, обмен может завершиться. Возможно, она ожидала немедленного ответа, и тишина и растерянные выражения лиц её удивили. Лилия Альбертовна слегка приподняла тонкие белые брови, переводя взгляд с одного студента на другого. — Вы… хотите, чтобы мы вернулись? — переспросил Боря. — Я говорю, что вы можете вернуться. — Я бы лучше остался. Не поймите неправильно, но в библиотеке Колдовстворца очень много уникальных исторических книг, которые мне нужны для биографии. — Борис составляет биографию Кощея Бессмертного, — вполголоса пояснила директриса Элефтероту, который не был в курсе Бориных изысканий. — На текущий момент мы не можем отделить мифы от фактов, однако, благодаря этому исследованию, кое-что начинает проясняться. — Да, я уже определил точный год появления Кощея, спасибо Скорбящей звезде, — похвастался Афанасьев. — И выяснил, что расчленение царя Павла Горбатого — не его рук дело, как и всё то, что было связано с цареубийством. Годы не совпадают. — Это отличные новости, — кивнул Правдин и снова покосился на штору, закрывающую окно. — Уверен, не пройдёт и пары лет, как мы будем иметь на руках достоверную биографию. — А ты, Вася? — Лилия Альбертовна смотрела не просто выжидающе, а как будто внимательно следила за языком тела. Василёк напрягся. Директриса явно ждала, что он вернётся в лабораторию. Он и сам понимал, что должен покинуть Колдовстворец и продолжить работу над выделением цезиотина, однако его застали врасплох. Он совсем не думал, что программу обмена решат закончить в феврале. И сейчас он уже не имел никакого морального права, да и не желал, решать свою дальнейшую судьбу в одиночку. Василёк молчал. Лилия Альбертовна смотрела, не моргая. — У него в Колдовстворце «серьёзные отношения», — не выдержал Гоша, изобразив пальцами кавычки. — Боюсь, Лазарев обменял наши идеалы на очень тесную дружбу с потомственным тёмным магом. Директриса слегка приподняла брови, а вот Правдин сурово нахмурился. Взгляд его обратился к Токареву, и тот, озадаченный внезапной немилостью нового президента, замер, прикусив губу. — Кажется, твой товарищ вовсе не хотел, чтобы его личная жизнь обсуждалась при посторонних, — строго сказал Элефтерот. — Но раз уж ты это сделал, скажу, что имею честь знать Кирия Воронцова, и для этого мальчика уже подготовлено место в гвардии, которое он сможет занять через год, если решит поступить на службу. Гоша разинул рот. Боря и Ланка тоже выглядели удивлёнными; никто из них не знал о том, как именно была спасена Вера Быкова. — А я не могу не напомнить, что мы не судим детей за грехи их предков, — добавила директриса. Гоша совсем поник, даже торчащие волосы уныло и безжизненно осели. Василёк, как бы ему ни претило говорить на личные темы при всех, вынужден был наконец подать голос. — Лилия Альбертовна, если честно, я пока не знаю, что ответить. Скажите, если мой друг захочет перейти в Полярис прямо сейчас, посреди учебного года, вы его примете? Директриса задумчиво подняла взгляд на картину, которая висела на стене за диваном, где сидели ребята. — Дело не столько в том, что я могу сделать, сколько в том, чего захочет Дракула. Он должен подписать согласие на перевод. Студент без проблем может перейти из школы в школу летом, но в середине учебного года в дело вступают другие законы. — Тогда я не могу дать вам ответ прямо сейчас. — Хорошо, — согласилась Лилия Альбертовна, не став уговаривать. — Эсма? — Я не против вернуться. Василёк изумлённо уставился на подругу. Эсма хочет уйти? Оставить его — и ради чего? У неё нет никаких жизненно важных дел в Полярис, какая ей разница, где учиться? — Егор? — Я… — Гоша, злой от того, что попытка принизить другого обернулась против него, запнулся, однако быстро взял себя в руки. — Я думаю, что наша миссия не завершена. Мы ведь не просто наводим справки о Колдовстворце, но и пытаемся что-то изменить. Лилия одобрительно кивнула, и Токарев ожил, расправил плечи. — Лана? — Я бы тоже осталась до конца года. — Значит, возвращается только Эсма, — резюмировала Лилия, однако Элефтерот поднялся со стула. — Могу я поговорить с тобой наедине? — обратился он к Акоповой. Та сразу подскочила. Все, кроме Лилии и Софьи, проводили вышедших из кабинета Правдина и Эсму настороженными взглядами. Директриса как будто уже знала, чего хотел Элефтерот, а Павловец знала точно. Обсуждать больше было нечего. Лилия Альбертовна не была их тех, кто предлагает чай из вежливости и говорит о погоде, поэтому она короткой фразой дала понять, что ребята свободны. Все четверо покинули кабинет. В коридоре было пусто — Правдин и Эсма куда-то ушли. — Пойду ребят из команды повидаю, — пробурчал Гоша. — А я Каллиопу, — добавил Боря и направился в противоположную сторону. Василёк не стал отчитываться перед оставшейся Ланкой, что идёт к Кети, и молча зашагал к лабораториям. Из окон коридора виднелся растущий памятник Элефтероту, к сапогам которого прибавились штанины. Теперь скульптор прилаживал широкий пояс, на котором крепились отдельные полы мундира. Всё-таки Боря в чём-то прав: неправильно ставить целый памятник человеку, который ещё не совершил ничего глобального. Спас Веру? Да, при помощи Василька, Кирия, Эсмы и учёных Полярис. Убил магов Пантеона? А нужно ли политику, чтобы его помнили за убийство? В магических лабораториях сегодня было мало народу. Даже поздороваться оказалось не с кем. Василёк вошёл в шлюз, снял волшебные часы, подаренные Кирием, вместе с палочкой положил в свой ящик и хотел было пойти дальше, как вдруг его взгляд зацепился за валяющийся на полу рюкзак. Кто-то спешно бросил его в приоткрытый ящик, попал, но по стенке, и рюкзак, молния на котором тоже была застёгнута только наполовину, свалился на пол, а из него высыпались автоматические перья, пара книжек и блокнот. Этот кто-то явно торопился. Василёк посмотрел на табличку на ящике. Вещи принадлежали Алине. «Собрать, что ли?» — подумал он, походя ближе. На страничке раскрытого блокнота, исписанной множеством коротких фраз, то зачёркнутых, то замазанных, то обведённых жирными кругами, он увидел слово «Цезиотин» и, даже не задумавшись о том, что, в общем-то, совершает подлость, присел на корточки, чтобы прочесть. Здесь были химические формулы, константы диссоциации, какой-то расчёт с неизвестно откуда взятыми числами, несколько перечёркнутых строк. «Подвижка — зелье?» — прочитал он одну из них, зачёркнутую уверенной линией. Зелье? Какая чушь… Любое магическое воздействие убьёт хроматограф. Стоит взмахнуть палочкой рядом — и можешь быть уверен, что прибору осталась от силы пара недель, а уж если пустить заряженное магией зелье по колонке… «Так, минуточку, — Василёк медленно поднялся, не отводя взгляда от блокнота. — Если цезиотин разрушается во всех перепробованных нами жидкостях, может быть, нужен принципиально другой подход? Для стабильности белка требуется буфер с физиологическим рН. Только вот для волшебного белка этого может быть мало. Что, если буфер должен обеспечивать и магический фон?» Он попятился к двери, в которую вошёл пару минут назад. Нет, он не пойдёт к Кети сейчас. Его здесь не было, он не видел записей Алины. Озарение пришло само. Если удастся подобрать зелье… Совсем скоро имя Василия Лазарева прогремит на весь мир, не только волшебный, но и маггловский, и памятник Правдину покажется игрушечным солдатиком по сравнению с тем, что воздвигнут в честь Василька.

***

Автобус ждал у ворот. Василёк устроился на втором сидении, у окна, как любил. Гоша, вернувшийся в привычно мерзкое расположение духа, переругивался с Борей, а Ланка скучающе выводила пальцем на стекле кривые сердечки. Автобус не ехал — ждал Эсму. Василёк запоздало осознал, что ей в любом случае надо будет вернуться, чтобы собрать вещи. И только потом, с собранным чемоданом, она покинет замок. Без неё Колдовстворец станет ещё менее приятным местом, чем был до этого… Самый дорогой человек в его жизни — Кирий — будет рядом, но ведь и Эсма не последняя по важности! С Воронцовым можно обсудить не всё, а с Акоповой — практически что угодно. И в исследованиях взгляд со стороны может пригодиться, и в обсуждениях кое-каких личных тем, и… Да Кощей побери, Эсма была лучшей подругой Василька, и он не понимал, с какого это перепуга она решила его бросить в чужой школе! Голова шла кругом от эмоциональной гаммы, в которой смешивались нетерпение, восторг от близости невероятного открытия, страх неудачи, злость и обида на Акопову. И ещё раздражение от бубнежа Гоши. Наконец в открытую дверь запрыгнула Эсма и с размаху плюхнулась на сидение рядом с Васильком. Тот не знал, как ему стоит реагировать: открыто обидеться или сделать вид, что всё нормально? Но прежде, чем он избрал тактику поведения, Акопова громко сообщила: — Я остаюсь с вами. — И что же заставило тебя передумать? — поинтересовался Боря. — Гоша прав, наша миссия не закончена. Власть сменилась, Дракула теряет уважение, и шансы переубедить этих снобов как никогда велики. — Переубедить в чём? — сощурился Афанасьев. — Эсма, миссия состояла лишь в том, чтобы доказать Колдовстворцу, что Полярис ничем не хуже, и развеять предрассудки на наш счёт. Никто не ставил перед нами задачу пропагандировать идеологию Полярис. — Если ты не умеешь читать между строк, это не означает, что задача не стоит! — вмешался Токарев. — Когда речь заходит о коммунизме, стоит только твой член! Василёк отвернулся к окну. Очевидно, однокурсники собиралсиь переругиваться всю дорогу. На душе было как-то непонятно: с одной стороны, следовало порадоваться тому, что Эсма остаётся, а с другой… Видимо, не так уж и ценна для неё была дружба, ведь оставалась она не из-за Василька, а из-за просьбы Элефтерота Правдина.