Count the seconds (each one counts)

Питер вздрогнул и проснулся от звуков выстрелов и криков, но тут же ударился лбом о верхнюю часть ящика. — Ой. Он поморщился, потянувшись, чтобы потереть это место. Это даже не очень болело, по сравнению с постоянной ноющей болью в груди, но толчка было достаточно, чтобы сердце забилось быстрее. Когда он вообще заснул? Последнее, что он помнил, это как он уплетал светящиеся, натуральные леденцы «Джолли Ранчер» на складе, проснулся, а потом… Ничего. Он просто потерял сознание. Что было для него необычно. Даже после патрулей, затянувшихся до рассвета, Питер Паркер не из тех, кто засыпает посреди перекуса. Что-то в этих камнях выбило его из колеи, и это беспокоило его больше, чем он хотел признавать. Он отбросил эту мысль. Проблема на потом. Что же на счет сейчас? Проблема с побегом. Питер как можно тише толкнул крышку, морщась каждый раз, когда дерево скрипело под звуками выстрелов. Он выскользнул наружу, пригнулся и спрятался за ближайшим ящиком. Вот тогда его и осенило, это был не тот склад, в котором он свернулся калачиком. Совсем не тот. Это здание выглядело так, будто пережило пять войн и едва выжило после каждой из них. Пол был изрешечен пулями. Стеклянные люки наверху были разбиты, осколки стекла все еще цеплялись за рамы. Стены провисли под тяжестью времени и запущенности, а несущие балки, казалось, держались скорее на ржавчине, чем на металле. Крики и выстрелы, эхом разносившиеся по комнате, были лишь вишенкой на торте. — Да, круто. Всё в порядке, — пробормотал Питер себе под нос, выглядывая наружу. Хорошо, варианты. Дверь слева. Разбитое окно справа. Бежать или ползти? Он был одет не совсем для скрытного передвижения, но он был очень проворным. — Так, тогда вперед, к окну, — прошептал он, кивая самому себе. — Мы думаем об одном и том же, мозг. Спасибо за знак доверя. К его огромной радости, Питер незаметно пересёк склад. Все, казалось, были слишком заняты перестрелкой, чтобы обращать внимание на одного истощённого подростка, крадущегося в тени. Победа есть победа. Он прижался к разбитой оконной раме, остановившись лишь тогда, когда движение привлекло его взгляд. Там был парень в красном шлеме. Нет, не шлем? Голова в форме таблетки? Но шлем определённо точно… наверное? Он был глянцево-красный, с двумя пустыми белыми прорезями вместо глаз. И всё же сравнение с таблеткой не покидало. Если это была его голова, то у парня явно какая-то странная генетика. Парень в красном шлеме был в самом разгаре перестрелки, отвечая огнём с такой точностью, что у Питера сжался желудок. Мужчина двигался так, будто делал это тысячу раз, словно насилие было для него вторым языком. На секунду Питер чуть не забыл дышать, наблюдая, как он расправляется с группой бандитов, словно это было его хобби после школы. — Крутые приёмы, таблеткоголовый, — прошептал Питер себе под нос. — Если, конечно, ты один из хороших парней. Что в этом городе было вполне обоснованным предположением. Он не стал ждать, чтобы узнать это. Когда он прополз через окно, его ладонь задела острые осколки стекла. Боль пронзила его руку, достаточно острая, чтобы обжечь даже с учетом его способности к регенерации. — Ах, отлично. Идеально. Обожаю столбняк, — прошипел он, осматривая порезы. Под кожей сверкали крошечные осколки. Он разберётся с этим позже. Выйдя на улицу, Питер шел, и ему казалось, что прошла целая вечность — 3620 секунд, по меркам маленьких часов в его голове. Он продолжал считать всю дорогу, вероятно, чтобы отвлечься от того факта, что в этом месте все казалось неправильным. Первая подсказка: преступность была не только здесь, она была повсюду. Меньше чем за час он прошел мимо трех ограблений, угона автомобиля и места, похожего на сделку между бандами. Нью-Йорк не был невинным городом, но хаос не царил на каждом углу. Во-вторых: опасность ощущалась повсюду. Постоянное гудение в костях. Его паучье чутье постоянно подрагивало, не успокаиваясь, словно весь город хотел наброситься на него. Третий пункт: люди. От каждого прохожего исходил опасный запах пороха, дешевых ножей, перцового баллончика, крови. Это были не просто гражданские лица, возвращающиеся домой с работы. Это были волки в уличной одежде, бросающие вызов всему миру. А затем здания. Это был последний гвоздь в крышку гроба. Черный камень. Темное стекло. Горгульи, склонившиеся на крышах и наблюдающие. Целые кварталы, казалось, были высечены из тени. В Нью-Йорке были яркие рекламные щиты, кричащий неон, огни Бродвея. Здесь же казалось, что город хочет раздавить его своей тяжестью. Он не знал, где находится, но знал одно: он не в том светлом, полном надежды городе, по которому бродил накануне.В этом месте улыбки отражались в сияющих окнах и широких улицах. А этот? Он был зловещий. К тому моменту, когда он свернул в переулок, его грудь снова начала болеть. Каждый шаг усиливал боль, проникающую всё глубже в кости. Ноги горели от усталости. Он сел на перевёрнутый мусорный бак, тяжело дыша. В переулке пахло мокрым бетоном и плесенью, но, по крайней мере, было темно. Его паучье чутье замурлыкало, здесь тише, словно одобряя это. Наконец, он переключил внимание на свои руки. Осколки стекла от окна сверкали в слабом свете уличного фонаря. Его способность к регенерации уже стягивала кожу вокруг них, запечатывая их, словно уродливые сувениры. А это означало, что вытащить их будет больно. Очень больно. Питер впился ногтями, отковыривая первый заусенец. Сквозь стиснутые зубы вырвался шипящий звук. Его грудь сочувственно пульсировала, боль распространялась по грудине, словно насмехаясь над ним. — Да уж. Адски больно, — пробормотал он, отбрасывая осколок в сторону. — Благодарим удачу Паркеров. Он вытащил еще один кусок. Потом еще один. Пальцы дрожали, пока он работал, кровь размазывалась по ладоням.

Наблюдение.

Голос проник в его сознание, тихий, но твердый, точно так же, как и в лаборатории. Питер замер, осколок стекла наполовину выскользнул из его руки. У него перехватило дыхание. — …Осторожно, — прошептал он в ответ, сам не понимая, зачем. Тени в переулке не двигались. Следов не было. Но ощущение оставалось, тяжелое и острое, словно чужие глаза прижимались к его коже. Питер Паркер всегда знал разницу между тем, когда за тобой наблюдают, и тем, когда на тебя охотятся. А здесь? Здесь было и то, и другое. Питер поднял взгляд от рук и оглядел переулок, выискивая того, кого то или что то, что за ним наблюдает. Он уже собирался уйти, когда что-то привлекло его внимание. Зеркало. К стене было прислонено треснувшее, грязное зеркало, а в нем… было лицо. У него перехватило дыхание. Всё тело сжалось от ужаса. Он узнал это лицо, конечно же, узнал, но это было не то лицо, которое он помнил. Питеру Паркеру было шестнадцать, когда он погиб на Титане. Даже после пяти лет отсутствия, когда он вернулся, его лицо ничуть не постарело. Затем он снова умер, сломав перчатку, и даже тогда он остался тем же шестнадцатилетним подростком, которому едва хватило времени снова жить. Но что же видит его отражение сейчас? Это был не Человек-паук. Это был десятилетний Питер Паркер. До укуса. До «Мстителей». До ответственности. Это был мальчик, которому все еще нужны были очки и ингалятор, мальчик, который делал домашнее задание с дядей Беном по субботним утрам и умолял тетю Мэй покатать его на качелях в парке. Мальчик, которого дома все еще ждали любящие тетя и дядя. Мир сузился, пока он не мог видеть только зеркало. Его ноги тянули его вперед, каждый шаг казался слишком тяжелым, слишком медленным, словно сама земля не хотела, чтобы он двигался. Он протянул руку, дрожа, и коснулся треснувшего стекла. Холодное. Твердое. Настоящее. Это был он. Но это казалось неправильным. Как он дошёл до такого состояния? Что произошло после его смерти? Где он вообще был? Как он вернулся? Сможет ли он вернуться в прежнее состояние? Сможет ли Тони решить эту проблему? Или Стрэндж? Почему вдруг стало так трудно дышать? Его грудная клетка... Боже, как же у него болела грудь. Почему было так больно? Он же умер в своём костюме, разве нет? Где оно сейчас находится? Почему он был только в футболке и шортах? Было очень холодно. На футболке была красная буква «S». Выглядела, правда, довольно круто. Как он мог сохранить свои паучьи способности, если это было его тело до укуса? Произошла ли у него регрессия без изменения ДНК? Зрение затуманилось. Грудь сжалась, сжимаясь все сильнее и сильнее, как бы он ни старался вдохнуть. Колени ослабли. Легкие горели.

Дыши.

Это слово принадлежало не ему. Оно исходило откуда-то из глубины души, тот самый голос, который велел ему поесть в лаборатории. Дыхание? Он дышал. Разве нет? Может, он делал что-то не так? Как снова начать дышать?

Вдох. Два. Три.

Он ахнул, пытаясь вдохнуть воздух. Раз, два, три.

Выдох. Пять. Шесть. Семь.

Его легкие опустели в прерывистом выдохе.

Вдох. Два. Три.

Выдох. Пять. Шесть. Семь.

Снова.

Вдох. Два... Три...

Выдох... Пять... Шесть... Семь...

Медленно. Осторожно.

Вдох. два... три...

Выдох... пять... шесть... семь...

Пульс в груди утих. Границы мира перестали сжиматься. Зеркало перестало рябить, как вода. Хорошо. Ладно.. Отлично… С ним все было в порядке. Он сделал последний прерывистый вдох, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Но его отражение смотрело на него в ответ, маленькое и хрупкое, каким он не был уже много лет. И это пугало его больше, чем могла бы напугать паника. Впрочем, ничего страшного. Это всего лишь небольшая заминка. Буквально. Ха! Уголок рта Питера слегка дрогнул в улыбке. Он снова сможет смириться со своим маленьким ростом. Конечно, это странно, конечно, это неправильно, но он сталкивался и с худшими вещами. Наверное. Просто нужно держаться подальше от тех, кто выглядит так, будто собирается позвонить в службу защиты детей. Легко, правда? Затем, когда он вернется в Нью-Йорк, а он, очевидно, обязательно вернется, он сможет обратиться к Стрэнджу или мистеру Старку. Кто-нибудь обязательно знает, как это исправить. Может быть, Тони встроил в старый костюм технологию слежения? Да, это звучит как что-то, что мог бы сделать Тони. Если так, то Питер сможет найти свой костюм, когда вернется. А Мэй… как она отреагирует, увидев его снова таким маленьким? Узнает ли она его вообще? Эта мысль вызвала на его лице улыбку, мягкую, дрожащую, но искреннюю. — У тебя всё получится, Паркер, — сказал он мальчику в зеркале. Отражение кивнуло в ответ; глаза широко раскрыты, но полны решимости. Питер наконец отошел, бросив на стекло последний долгий взгляд, прежде чем повернуться к улице. Он был всего в футе от открытого пространства, когда в переулок вошли пять фигур. Его сердце сжалось. Они передвигались нестройной группой, как опытные бойцы. Из тех, кто носит оружие, даже если не собирается его использовать. Однако его паучье чутье не сработало. Странно. Он подавил панику и вместо этого опустил голову, пробормотав: — Извините, — и шагнул в сторону, пытаясь проскользнуть мимо. Грубая рука надавила ему на плечо и оттолкнула назад. — Куда так спешишь? — спросил парень посередине, одарив его улыбкой, которая не коснулась его глаз.

Осторожно. Опасность. Безопасно.

Питер замер. Голос застрял у него в голове, его смысл был неуловимым. Осторожно. Опасно. Но безопасно? Означало ли это, что эти люди не смертельно опасны, пока он не будет нагнетать обстановку? Или что у него есть выход, если он будет сохранять бдительность? — Я просто пытаюсь добраться домой, — осторожно сказал Питер, делая шаг назад. Вероятно, он сможет дойти до противоположной стороны переулка, если будет двигаться достаточно быстро, не вызывая подозрений. — Да? — фыркнул один из мужчин слева. — Полагаю, это значит, что вы не можете остановиться, чтобы поговорить со старшими? — Кто-нибудь должен научить вас хорошим манерам, — добавил другой, демонстративно похрустывая пальцами. Лидер, человек посередине, держал обе руки в карманах куртки. Даже отсюда Питер мог разглядеть, что одна из них обхватывает нож. — Поймать его.

Уходи. Оно того не стоит.

Питер не стал ждать, пока они передумают. Он резко развернулся и побежал. Его кроссовки шлёпали по мокрому бетону, лёгкие сжались в груди.

Уклонись.

Он не стал думать, просто пригнулся. Над головой свистнул мусорный бак, разбился о стену и разлетелся на куски металла и мусора. —Серьезно?! — закричал Питер, вскакивая на ноги. —Кто вообще бросает мусорные баки в детей?! Они пытались его ограбить. Или похитить. Или и то, и другое. В любом случае, он не собирался оставаться, чтобы это выяснить. Сердце бешено колотилось, когда он мчался к концу переулка, ноги работали быстрее, чем позволяло его слишком маленькое телосложение.

Сфокусируйся.

— Я сосредоточен! — прошипел Питер, но тут же споткнулся. Его колени с силой ударились о землю, боль вспыхнула резкая и жгучая. Он прошипел сквозь зубы. В полном порядке. Стратегическое падение. Просто проверка прочности асфальта. Царапина на колене? Появилась совершенно неожиданно. Определенно не по его вине. Питер снова поднялся на ноги. В этот момент он услышал глухой стук ботинок по бетону, совсем рядом, прямо позади него. Слишком тяжёлые для мусора, слишком неторопливый для удачи. Кто-то спрыгнул с крыши.

Безопасный.

Питер замер, ожидая увидеть очередного бандита из переулка. Но голос настаивал. Безопасный. Это означало, что тот, кто только что приземлился, не с ними. Тем не менее, его тело напряглось, в грудь заболела, адреналин бурлил в жилах. Его паучье чуть ли не гудело, словно сигнальная леска и вот-вот оборвётся. При звуке бандиты замедлили шаг, их уверенность пошатнулась, когда они поняли, что к игре присоединился еще кто-то. Питер вытер ладони о шорты, сердце бешено колотилось. Он не знал, кто или что упало позади него. Не ваэно что было, казалось, что все это построено из острых углов и вещей, которые только и ждут, чтобы убить. Но если его паучье чутье было верным, то это была не опасность. Это было… нечто другое. В переулке воцарилась тишина, нарушаемая лишь капанием воды и приглушенными звуками города. Банда беспокойно переминалась с ноги на ногу, руки задевали оружие, взгляды метались в сторону новоприбывшего. Питер пока не осмеливался обернуться. Он лишь отчаянно надеялся, что голос в его голове не ошибается. Безопасно, — снова прошептало оно, спокойно, уверенно. И Питр решил, пока что, поверить в это. Вероятно, это объясняет паучье предупреждения, прозвучавшие ранее. Кто то наблюдал за ним, не желая причинить вред, а затем появилась эта группа. Предупреждение касалось именно их. Будьте осторожны. Их намерения были опасны. Но тот, кто спустился вниз, безопасен. Теперь это стало понятно. Питер медленно обернулся, сердце бешено колотилось в груди. И вот он. Тот самый парень с головой в форме таблетки из склада. Серьезно? Как… как он вообще сюда попал? Он же по локоть ввязался в перестрелку! — Какого чёрта вы, ребята, делаете, а?! — рявкнул Таблеткоголовый. Его голос, низкий и металлический, разнесся по переулку, словно его протащили через акустическую систему. Банда замерла на полшаге. Их уверенность испарилась в тот же миг, как они поняли, кто стоит между ними и Питером. Страх. Вот подходящее слово. Взгляд говорил сам за себя. Они знали этого парня. И им не нравилось, что это знание значило. Один из них, однако, потому что всегда найдётся такой, вытащил пистолет. Другой решил, что лом это выход, и бросился вперёд, крича, как самый разъяренный строитель в мире. Таблеткоголовый даже не вздрогнул. Он поймал лом в середине замаха, вырвал его, словно тот ничего не весил, и вывел парня из равновесия. После одного удара ногой, третий преступник отлетел назад, врезавшись в своих друзей, словно в человеческие кегли. Четвертый и пятый преступники рухнули вместе с ним. У Питера отвисла челюсть. — Это… было потрясающе. — Он едва успел произнести эти слова, как сработал пистолет. Выстрел. У второго преступника была ужасная меткость. Выстрел чуть не ранил его. Питер, конечно, увернулся, но едва-едва. Пуля пролетела так близко, что он почувствовал, как воздух запульсировал у него над плечом. Питер отшатнулся назад с криком. — Эй! На мне что, мишень нарисована?! Взгляд второго метнулся в его сторону, с самодовольной ухмылкой, словно это было сделано нарочно. Возможно, не для того, чтобы убить, а чтобы отвлечь внимание. Почти получилось. Пока Таблеткоголовый резко не повернулся, и его голос не загремел в модуляторе. — Что ты, черт возьми, до сих пор здесь делаешь?! Питер указал на себя, голос его дрожал. — Я? — Да, именно ты! Таблеткоголовый одним плавным движением вытащил свой пистолет, и прежде чем Питер успел подумать о том, чтобы увернуться, он выстрелил. Один точный выстрел — прямо в плечо Воришки № 2. Тот вскрикнул и пистолет с грохотом упал на тротуар. Питер резко вздрогнул. В ушах зазвенело. Его паучье чутье неуклонно засвербело, но не панически. Это означало, что это не угроза — по крайней мере, для него. И все же, это было оружие. А Питер не очень хорошо относился к оружию. — Иди домой, парень! — рявкнул Таблеткоголовый, его голос был резким, как осколки битого стекла. Питеру не нужно было повторять дважды. Он рванул вперёд, кроссовки шлёпали по мокрому асфальту, когда он помчался вперёд, используя всю скорость, на которую были способны его слишком маленькие ноги. Не сверхбыструю, он не мог рисковать привлечь к себе внимание, но достаточную. Он не останавливался, пока эхо выстрелов не растворилось в городском шуме, в кромешной темноте. Когда он наконец сбавил скорость, чувствуя жжение в легких и боль в груди, он оказался в той части города, которая выглядела… мертвой. Ряды зданий тянулись вдоль потрескавшейся улицы. Большинство из них представляли собой пустые оболочки: темные окна, облупившаяся краска, целые стены обрушились, словно гнилые зубы. «Заброшенный» было бы самым подходящим словом. Но Питер знал лучше. Он низко присел, наклонив голову, и прислушался. Его чувства распространились наружу, настраиваясь на ритмы. Слышались сердцебиения. Десятки, сгруппированные в разных углах улицы. Большинство из них не были поодиночке, скоплениями, группами, сбившимися в кучу, словно выжившие в буре. Мягкое шарканье тел внутри. Тихие шепотки, слишком слабые,чтобы их можно было разобрать. Но воды не было. Ни единого дребезжания труб, ни шипения, ни металлического свиста. Электричества тоже не было. Его уши улавливали слабое гудение проводов, отягощенных статическим электричеством, но ничего активного. Ни гула света, ни электронного сердцебиения жизни. Где-то неподалеку потрескивало дерево. Он прислушался и да. Огонь. Разведенный внутри одного из зданий, тепловые волны искажали слабый ночной воздух, проникающий через разбитые окна. Люди сбились в кучу вокруг него, их сердцебиение было неровным и усталым. Питер обнял себя, почувствовав, как его пробирает холодок. Это место совсем не был похож на тот яркий город, по которому он ходил раньше. Совсем не похоже. Тот город казался пугающе оптимистичным, каждое здание сияло, словно ему нужно было что-то доказать. А здесь? Здесь все было наоборот. Место, которое даже не пыталось что-то доказать. Место, где тени были не отсутствием света. Они были единственным, что скрепляло мир воедино. Боль в груди снова усилилась, тянет его вперед и напоминает, что он не может просто остановиться. Ему нужны были ответы. Ему нужен был путь домой. Но сейчас, стоя на этой улице, пропахшей дымом, плесенью и забытыми жизнями, он не мог отделаться от мысли, что, возможно, «дом» находится далеко не так близко, как ему хотелось бы. Питер прошёл квартал. Всё то же самое. Заброшенные улицы, заколоченные окна, здания, либо обваливающиеся, либо стоящие, словно пустые оболочки. И всё же, удача наконец-то была на его стороне. Он его нашел. Настоящий заброшенный многоквартирный дом. Здание выглядело довольно убого. Пять этажей, большинство окон заколочено гнилыми досками, а те несколько, что остались незакрытыми, находились слишком высоко, чтобы до них мог дотянуться кто-либо без лестницы или без желания рискнуть жизнью. Главный вход был забит тяжелыми досками, некоторые из которых были расколоты, но все еще держались. Такое место, которым большинство людей даже не удостоило бы внимания. Питер обошел здание по периметру, засунув руки в слишком широкие рукава, и выискивая подходящие варианты. Сзади он заметил пожарную лестницу, прижавшуюся к кирпичной стене, словно упрямое насекомое. Ее болты скрипели и стонали под порывами ветра, и Питер был готов поклясться, что до полного обрушения оставалось всего пару неудачных дней. — Прекрасно, — пробормотал он. — Я наверняка не умру от этого. Он проверил первую ступеньку, вздрогнув, когда она заскрипела, но устояла. Залезть ему удалось легко, как и всегда и вскоре он уже притаился у окна на втором этаже. Одно стекло было разбито давным-давно, и осколки по-прежнему торчали из рамы. Он потянул за доски, пока одна из них не отскочила с хрустом, и проскользнул внутрь. В квартире пахло старостью. Пыль, плесень и что-то резкое, пробивающееся сквозь все это, словно ржавчина и заплесневелая еда. Ушедший сделал это в спешке. Стулья были опрокинуты, один сломан пополам, стол перевернут. Шкафы висели на сломанных петлях. Ковёр неприятно хлюпал под его кроссовками, местами на нём расцвела тёмная плесень. — Славно, — прошептал Питер. — Дом, милый стафилококк. Паутина, густая и нетронутая, пронизывала каждый угол. От нее у него чесалась кожа. Он не мог решить, было ли это отвратительно или успокаивающе. Наверное, и то, и другое. Он прошел по скрипучим половицам и вышел к лестничной клетке. Ступени были повреждены, но не обвалились. А вот поручень, когда он коснулся его, обсыпал его пальцы красной ржавчиной. Он осторожно поднимался, его ботинки хрустели на осколках стекла и частицах мусора. На пятом этаже дверь лестничной клетки практически приварилась. Ржавчина сварила петли, и металл прилип к косяку. Питер уперся в нее плечом и толкнул. Дверь с визгом сопротивлялась, но наконец с трудом распахнулась. Этот этаж был другим. Лучше. Ни сломанной мебели, ни разбросанного мусора. Квартиры здесь были полностью опустошены, словно те, кто здесь жил, собрали всё, что смогли, и уехали по собственному желанию. В углах стояло несколько брошенных коробок, слишком маленьких или слишком тяжёлых, чтобы их унести. Питер впервые с момента прибытия в этот город почувствовал облегчение. Пустота означала безопасность. — С этим можно работать, — сказал он себе. Его голос слабо эхом отразился в пустом пространстве. Он выбрал самую большую квартиру, ту, что с открытой кухней и тремя спальнями. Сняв мешковатую рубашку, чтобы вытереть пыль с носа, он приступил к поиску. Две маленькие коробки в кухонных шкафчиках. Еще одна в ванной. Одна в шкафу в прихожей. Пара в гостиной. И, наконец, самая большая коробка, засунутая в шкаф в спальне напротив главной. В общем семь. Его добыча. Питер затащил их всех в гостиную и сел по-турецки на покосившиеся доски пола. Сначала он выбрал самую большую коробку. Высотой по пояс, шириной с духовку, тяжелая. Он хрипло вздохнул, с трудом сдвинув крышку. Внутри: одежда. — Класс, — выдохнул Питер. — Погоди ка… нет. — Это была летняя одежда: шорты, майки, яркие футболки с выцветшими логотипами. Полная противоположность тому, что ему было нужно в городе, где его дыхание было видно в воздухе. Тем не менее, он продолжил рыться в коробке и поднял тонкую рубашку с длинными рукавами. Беднякам не приходится выбирать, как говорится. Он снял свою синюю рубашку. И замер. У него перехватило дыхание. Прямо посреди груди, глубоко, словно всегда был частью его тела, лежал камень. Светящийся, пульсирующий, оранжевый камень. Рука Питера зависла над ним, пальцы дрожали. Грудь пульсировала от тупой, неумолимой боли, той самой боли, которая терзала его с тех пор, как он проснулся в той лаборатории. — Нет, — прошептал Питер. — Не может быть. Ни за что на свете. Он коснулся его, совсем слегка, и зашипел. Камень был теплым. Кожа вокруг него не зажила, а покрылась рубцами: узоры, похожие на молнии, расходились паутиной от центра. Как будто огонь обжег его заживо и не хотел угасать. Оно не заживало. Его тело, его чудный фактор регенерации, который лечил ожоги, порезы, переломы, здесь ничего не помогало. — Что за черт…— Он отшатнулся, прижав руку к ребрам. — У меня… у меня в груди Камень Бесконечности. Я как… как Вижн, только хуже. О Боже, Тони сойдет с ума. Он просто… Он прервал себя горьким смехом. Точно. Тони здесь не было. — Ладно, думай. Думай, Паркер.— Он начал ходить по комнате, теребя волосы. — Оранжевый был… э-э… не Время. Не Пространство. Душа. Точно, Доктор Стрэндж говорил, что оранжевый цвет камня Души. Ладно. Значит, я… кто? Младший Вижн Души? Человек-паук, но с светящейся палочкой, воткнутой в грудину? Камень пульсировал, посылая волны боли по его ребрам. Он согнулся пополам, застонав. — Круто. Круто, круто, круто. Совершенно нормально. Просто… слился с одним из самых опасных артефактов во вселенной. Ничего такого. Он быстро надел рубашку с длинными рукавами, натянув красную ткань на шрам и камень, словно надеясь, что скрыв их, он сможет сделать их менее реальными. Но это не помогло ему справиться с тем, что он обнаружил в следующий момент. Когда он закатал рукава, скорее по привычке, чем по необходимости, его взгляд упал на щели на запястьях. Крошечные узкие отверстия, которых там не должно было быть. Питер снова замер. — …О, ты, наверное, шутишь.— Он покрутил запястьем. Что-то внутри него щелкнуло. — Паутинные железы. — Его смех прозвучал хрипло. — У меня появились настоящие паутинные железы. Потому что, видимо, укуса радиоактивного паука было недостаточно.

Сплети сеть

Голос застал его врасплох, хотя к этому моменту он уже должен был этого ожидать. Голос гудел низко, звучно, призывающе. —…Ты хочешь, чтобы я их проверил, да?

Да. Сделай.

Питер вздохнул и покачал головой. — Конечно. Почему бы и нет? Вполне возможно. Не думаю, что моя жизнь может стать ещё страннее. — Он нацелился на дальнюю стену, инстинктивно напрягся и паутина выстрелила. Не механическая. Не из картриджа. Натуральная, органическая паутина, липкая и прочная, протянулась через всю комнату. — …Фу, противно, — пробормотал Питер. — Хотя… это впечатляет. Он попробовал ещё раз. Ещё одна паутинка. Потом ещё одна. Следующие несколько часов слились в одно целое из инстинкта и созидания. Он переходил из комнаты в комнату, натягивая нити, создавая узоры. Сначала он заклеил окна густыми решетками из паутины, чтобы лучше защититься от посторонних глаз и злоумышленников. Затем, в главной спальне, он сплел гамак высоко в углу, расположив его так, чтобы можно было наблюдать за дверью. Под ним он соорудил сеть, свой запасной план на случай, если он, когда он неизбежно, перевернется во сне. Сначала он думал просто выпустить несколько нитей, чтобы проверить, как это работает. Небольшой пшик здесь, липкая нить там. Но чем больше паутины он создавал, тем больше это казалось… инстинктивным. Как дыхание. Его тело двигалось почти само по себе: запястье сгибалось, ладонь наклонялась, плечи выдвигались вперед, чтобы создать линию с идеальной траекторией. И звук. Это был не механический хлюпанье его старых веб-шутеров. Это было органично. Влажный, липкий щелчок, когда паутина покидала его запястье, слабый свист, рассекающий воздух, почти незаметное жужжание, когда она натягивалась и затвердевала. Запах тоже — как смесь соленой воды и свежего клея. Резкий, химический, но живой. Питер сморщил нос. — Ладно, фу. Просто отвратительно. Десять из десяти, лучше бы снова картриджи. — Но прочность этой паутины была неоспорима. Каждая нить слабо блестела в угасающем дневном свете, проникавшем сквозь щели в досках. Толще зубной нити, но тоньше пряжи, она была настолько прочной, что, когда он дернул за нее, скрипнула деревянная рама окна, а паутина не порвалась. Вскоре он уже не просто проверял ее, он приступил к созиданию. Сначала он запечатал окна, накладывая толстые перекрещивающиеся узоры, пока стекло не стало похожим на покрытое инеем. Липкость была настолько сильной, что любой, кто попытался бы их приоткрыть, застрял бы, даже не успев это осознать. Затем он перешел к стенам, набрасывая нити от угла к углу, плетя решетку, которая превратила комнату в клетку. Его клетку. Это было быстро. Быстрее, чем когда-либо с его картриджами. Паутина лилась из него, словно его тело годами ждало этого момента. А потом гамак. Он закрепил два крючка в противоположных углах потолка спальни, а затем продевал нить за нитью, накладывая их друг на друга, пока центр не провис, образовав небольшую впадину. Чтобы проверить, он осторожно залез внутрь и чуть не рассмеялся, когда гамак удержал его. «Ха! Посмотри-ка на это. Позавидуй, IKEA». Он подпрыгнул раз, два, и паутина прогнулась, но не порвалась. Лучше, чем любой матрас, который у него когда-либо был. Он мог чувствовать через нее каждую вибрацию, гул города снаружи, слабое движение воздуха, когда он махал рукой. Живой датчик. Все еще не удовлетворенный, он сплел под ней страховочную сетку, уложив толстые нити в виде настоящей паутинны на случай, если он скатится во сне. Ни за что он не хотел упасть на твердый пол в два часа ночи. В конце концов, комната уже не походила на спальню. Она выглядела как гнездо. Его гнездо. Стены сверкали нитями, потолок прогибался под белыми веревками, а гамак слабо блестел в тени. Он откинулся назад, затаив дыхание, и уставился на все это. Это было пугающе естественно. Пугающе, но в то же время… приятно. Словно почесал зуд, о существовании которого он и не подозревал. — …Ладно, — пробормотал Питер, проводя рукой по волосам. — Это вообще-то довольно круто.— Его паучий инстинкт одобрительно заурчал. — И неплохо, — прошептал он, уперев руки в бедра. — По крайней мере, неплохо для первой попытки.— Его желудок заурчал, напоминая, что гордость не насыщает. Он пощупал карманы, там еще оставалось несколько светящихся осколков камня. Этого хватит не надолго. Ему нужна была еда. Вода. Ресурсы. Но ночь тяжело давила на заколоченные окна. Город снаружи ревел сиренами и кричал. Выходить сейчас было неразумно. Он уже это усвоил. Вместо этого он снова сел в гостиной, скрестив ноги, и открыл остальные коробки. В основном, хлам. Старые ботинки, которые ему явно велики. Посуда. Журналы, помятые от влаги. Колода игральных карт. Он всё равно аккуратно сложил их. Ничего не пропадет зря. Он спасёт то, что сможет, остальное отдаст или выбросит, когда разберётся, как устроен этот город. А пока? У него есть убежище. У него есть гамак. У него… какой-то камень застрял в груди, конечно, но у него ещё есть и паутина. И как бы безумно это ни звучало, на сегодня этого достаточно. Питер откинулся на стену, в груди болело, глаза отяжелели. В комнате все еще гудели паутины, слабо вибрируя на коже. Он порылся в кармане и вытащил несколько светящихся зеленых камней, которые стащил из ящика. Они были теплыми на ладони, словно живыми, и он лишь на секунду замешкался, прежде чем откусить один. Кисло-сладкий вкус леденца мгновенно обдал его, успокоив жжение в грудине и притупив его настолько, что он смог легче дышать. Медленно пережевывая пищу, он взглянул на гамак, который сплел в углу. Он был невелик, но выглядел надежным. Безопасным. Своим. Забравшись в него, он позволил себе погрузиться в липкую колыбель, чувствуя, как наконец, усталость взяла верх.