Count the seconds (each one counts)

Питер Паркер помнит, каково это — умирать. Впервые это случилось на Титане. Его окружали незнакомцы — волшебник, говорящий енот, человек с проблемами с управлением гневом — и Тони Старк, который уже не был для него чужим, но все еще казался невероятно далеким. Они только что потеряли камень. Воздух казался тяжелее, словно пропитанным неудачей. Питер нес это бремя, как будто оно лежало исключительно на нем одном. Затем его паучье чутье прошептало — не предупреждение, не панику, а лишь тихое, смиренное жужжание. Словно оно знало, что Человек-паук не сможет предотвратить то, что произойдет дальше. Он помнит ощущение разрыва, как его тело распадалось на части, а его способность к регенерации бесполезно боролась, лишь продлевая агонию. Он помнит, как цеплялся за жизнь. Он не хотел умирать. Он не хотел оставлять Мэй. Или Неда. Или девушку, с которой он еще даже не научился разговаривать. Он помнит, как подумал, что ему следовало остаться в том автобусе. Пусть этим займутся настоящие Мстители. Больше всего он помнит, как посмотрел на Тони и понял, что Железный Человек не сможет его спасти. Не в этот раз. Он пытался извиниться, но слов было слишком мало, слишком поздно. Он хотел сказать гораздо больше. И под всем этим — чувство вины. Что он был недостаточно силен. Что он не смог крепче удержать перчатку. Что он не смог остановить гиганта. Что он ничего не смог изменить. Человек-паук должен был … Должен был… Что должен был сделать Человек-паук?

***

Во второй раз Человек-паук погибает в космосе. (Какова вероятность, верно? Оба раза. Космос. Он бы начал думать, что Вселенная к нему неравнодушна, если бы уже не думал так.) Перчатка оказалась у него в руках во время той безумной игры в «догонялки». И когда он надел её, чтобы лучше держать, боль настигла его мгновенно — неконтролируемое пламя пробежало по руке, а затем распространилось по всему телу. Перед глазами появились чёрные пятна. Оставаться в сознании было всё равно что взбираться на гору, вершины которой не видно. Он борется со своим собственным телом. Онемевшие пальцы не слушаются. Губы бормочут, умоляя руку пошевелиться, щёлкнуть. Его паучье чутье кричит, каждый нерв пылает, его способность к регенерации пытается склеить его воедино, в то время как камни разрывают его на части с ещё большей скоростью. И сквозь дымку он замечает лицо Тони. Опустошение в его глазах. Гнев бьет сильнее боли. Он ненавидит себя за слабость. За то, что не сильнее. Если бы у него была сила, власть… может быть, до этого бы не дошло. Но Питер Паркер думает иначе. Он считает, что кто-то всё равно должен был сорваться. Если не он, то Тони. Или Стив. Или Тор. Или Кэрол. Кто-нибудь. Возможно, в другой вселенной это не он. Возможно, в другой вселенной он был бы жив. Но здесь, в этом случае — Питер рад, что это был именно он. Потому что ваш дружелюбный сосед Человек-паук (даже находящийся за световые годы от своего района) не так важен, как легенды, сражающиеся рядом с ним. Так что, если уж выбирать, то пусть это будет ребёнок. Даже если боль настолько всепоглощающая, что он едва может сосредоточиться. Даже если каждая клетка его тела умоляет его остановиться. Даже если часть Человека-паука желает, чтобы до этого не дошло. Питер Паркер рад это принять. Рад, что у него была возможность защитить всех остальных. Рад, что выбор остался за ним.

***

Питер Паркер помнит, как умирал дважды. Так почему же его глаза снова открываются? На мгновение ему кажется, что боль все еще не отпускает его. Грудь горит — постоянная, мучительная боль прямо за грудиной, словно ребра пытаются втянуться внутрь. Каждый вдох кажется слишком поверхностным, слишком напряженным. Но он дышит. Живой. На него обрушился весь мир разом: выстрелы вдалеке, гудки автомобилей, крики, лай собак, суета крыс в каком-то мусорном контейнере неподалеку. Слишком много. Слишком громко. Обычно он может заглушить это, уменьшить громкость, но сейчас это просто невыносимо, каждый звук щиплет ему нервы. И всё это время — тишина. Его паучье чутьё. Ни звука, ни шёпота. Ничего. Питер поднимается на ноги. От этого движения по груди пробегает резкая боль, но он сдерживает её. Нет времени. Нет смысла сосредотачиваться на том, что нельзя исправить. Именно тогда он это и замечает. Всё кажется выше. Прилавки. Дверной проём. Даже стерильные лабораторные столы возвышаются над ним. Это неправильно. Неправильно. Но он не позволяет себе думать об этом. Не позволяет себе думать ни о чём подобном. Над головой жужжат люминесцентные лампы. Холодная плитка давит на подошвы его ботинок. Лаборатория пуста, слишком тихо, единственное, что его окружает, — это его собственное прерывистое дыхание и электрический гул спящих в углах машин. Он не может стоять на месте. Он не в силах. Его тело уже движется, паучье чутье тянет его вперед, направляя ноги, пока мозг ещё не успевает сориентироваться. Он позволяет этому происходить. Позволяет автопилоту взять верх, игнорируя огонь в груди и то, как внезапно мир кажется слишком большим. Было странно быть живым. Верно? Серьезно — щелчок пальцами должен был стать последним, что он когда-либо сделает. Так как же он здесь оказался? Может быть, он не выжил. Может быть, его снова оживили. Это было… возможно. Но почему он тогда не очнулся в космосе? Разве он не должен был вернуться туда, где превратился в прах? И, кстати, о прахе — он вообще превратился в прах на этот раз? Или оставил после себя тело? Что-то, что можно было бы похоронить рядом с его родителями и рядом с дядей Беном. Было как-то грустно думать, что семья Паркеров закончилась на нем в том мире. … Подождите. Тот мир? Почему он так подумал? Почему он решил, что находится не в том же самом месте? Конечно, мультивселенная существовала. Это он точно знал. Но знать о её существовании и действительно путешествовать в одну из них? Это две совершенно разные вещи. Он даже не мог понять саму теорию её существования. Теоретически это…

Хватит. Ешьте.

Эти слова пронзили его голову, словно помехи. Питер замер. Что? Что есть? И это было… его паучье чутье? Оно говорило? Это было… ладно, не буду врать, это было довольно круто. Оно никогда раньше не говорило. Обычно это было просто покалывание, тихое жужжание, а не… слова.

Ешьте. Не думайте.

Питер моргнул и вдруг понял, что стоит совсем в другом месте. В другой части лаборатории. В этой комнате было полно техники, которая выглядела одновременно передовой и устаревшей — наполовину футуристической, наполовину собранной из разных частей. Конечно, это была не техника уровня Старка. Никто не сравнится со Старком. Разве что Ваканда. И всё же… Это было впечатляюще.

Поешь. Потом подумешь.

Снова голос. Сильный. Голодный. Однако с тем, что он требовал, была небольшая проблема. В руках у него был камень. Странный, светящийся, зелёный камень. Он даже ничем не пах. Ни сахаром, ни жиром, ни малейшим химическим запахом. Просто… камень. Так почему же, чёрт возьми, его паучье чутьё решило, что он может его съесть?

Ешьте. Прямо сейчас.

—Ладно, ладно! — пробормотал он. — Но только чтобы доказать, насколько это безумно. Он вытер камень рукавом, подозрительно посмотрел на него и укусил за один конец. Хруст И — какого черта — на вкус это было как конфетка. Как кислое зеленое яблоко «Джолли Ранчер». Его любимое. Такое, какого он не ел… целую вечность. Еще более странно, что ноющая боль в груди мгновенно притупилась, превратившись в фоновый гул.

Я же говорил.

Питер застонал. —Не нужно же этим хвастаться. Но он продолжал есть. Конечно же продолжил. Доел быстрее, чем хотел, последний кусочек слишком быстро растворился у него во рту. Он сидел там, разочарованный, как ребенок, который набросился на конфеты на Хэллоуин, прежде чем понял, что добавки нет. Эх, блин, — вздохнул он, с надеждой оглядываясь по сторонам. — Надо было приберечь кусочек.

Мы найдем еще. Не волнуйся.

— Как ты вообще его нашел?

Случайность. Ищи выход.

Питер потёр лицо. Отлично. Значит, никакого тайника. Никакого гарантированного источника. Просто космический торговый автомат, который выбросил ему на колени одну зелёную чудо-конфету. Лучше сосредоточиться на том, чтобы уйти. … Но он этого не сделал. Спустя девятьсот сорок пять секунд (да, он посчитал) Питер признался, что все это время потратил впустую, обыскивая лабораторию в поисках еще одного светящегося камня, прежде чем наконец наткнулся на выход. Лаборатория была пустой, стерильной, гудела флуоресцентными лампами. Холодная плитка касалась рук, в воздухе чувствовалось слабое жжение от химикатов, в углах спали машины. Тени цеплялись за стены и скапливались под столами. Ему это не очень нравилось, но казалось вполне терпимым. Контролируемым. Затем он вышел на улицу, и весь мир обрушился на него. Свет, отражающийся от стеклянных башен и стальных балок, был настолько резким, что щипал глаза. Цвета были слишком яркими. Каждое здание казалось отполированным, живым, словно сам город был тщательно вымыт. А этот шум — Боже, этот шум. Гудки автомобилей, накладывающиеся на разговоры пешеходов, лай собак, дюжина разговоров, сливающихся воедино, музыка, доносящаяся из витрин магазинов, шипение уличных торговцев едой, даже гул неоновых вывесок над головой. Это была жизнь. Постоянная, неумолимая жизнь. И это было уже слишком. Обычно он мог отфильтровать шум — приглушить его, позволить помехам уйти на задний план. Но нервы были на пределе, чувства обострены, и каждый звук впивался в него, как иголка. Боль в груди, притупившаяся в лаборатории, вернулась с новой силой, как только он вышел на улицу. Каждый вдох, застрявший невидимым ножом в груди, каждый шаг усиливал боль,лишь усугублял ситуацию. Он держал голову опущенной. Не мог заставить себя встретиться взглядом с незнакомцами, проходившими мимо с приветливыми улыбками и уверенной походкой. Казалось, у них есть всё, а он чувствовал, что всё потерял. Пройдя некоторое время, Питер понял, что он больше не в Нью-Йорке. Вообще-то, уже довольно давно. Город вокруг него стал… ярче. Здания сверкали. Вывески весело мигали. Даже тротуары казались отполированными. Люди проходили мимо с расслабленными плечами, с легкими улыбками, идя так, словно у них есть все, а не ничего. Обычно такая надежда вызвала бы у него улыбку. А сейчас от неё у него мурашки по коже побежали. Было слишком открыто. Слишком уязвимо. Не было переулков, где можно было бы скрыться, не было теней, в которых можно было бы раствориться. Его паучье чутье дергалось, беспокойно, словно оно не знало, где спрятаться. А люди — никто из них не казался знакомым. Никаких обрывков того нью-йоркского ритма, в котором он вырос. Просто незнакомцы, которые, казалось, каким-то образом понимали, что ему здесь не место. Казалось, мир продолжал двигаться вперед, пока его не было. Так было и раньше — пять лет пролетели в одно мгновение. Но на этот раз? Сколько времени прошло на этот раз? Еще пять? Дольше? Он не хотел знать. С каждым шагом его грудь пульсировала, тупое жжение за грудиной становилось все острее, пока не стало почти невыносимым. Он быстро надавил рукой туда, а затем сунул руку обратно в карман, словно делая вид, что ничего не происходит. Он считал секунды, идя по улице. Одна. Десять. Сто. Четырнадцать тысяч четыреста. К тому времени огни и оживленная атмосфера города померкли, уступив место тихим улицам, облупившейся краске, запаху ржавчины и масла. Именно тогда он увидел это: склад. Незаметный. Возможно, недавно заброшенный. К тому моменту, когда он, спотыкаясь, добрался до склада, ноги горели огнём, а грудь словно разрывало с каждым вдохом. Каждый шаг вызывал тупую боль, отдающую в грудину, и он почти не задумывался, не рухнет ли прямо на потрескавшийся бетонный пол. Такое место — темное, тихое, заваленное ящиками до потолка — казалось подарком судьбы. Может, здесь можно спрятаться. Поспать. Просто… отдохнуть, пока не придумает, что, черт возьми, делать дальше. Потому что, нравится ему это или нет, он не мог игнорировать город вечно. Не мог, если хотел получить ответы. Внутри воздух пах пылью и старым деревом. Ящики, коробки, поддоны — целые горы. Место не казалось заброшенным, по-настоящему. Но он убеждал себя, что это так. Так проще.

…Открой…

Он замер. — Что?

Открой.

Питер окинул взглядом ящики. — Ящик? Не может быть. Эти вещи могут быть… не знаю. Важными. Принадлежать кому-то.

Открой. Доверься.

Он тяжело сглотнул. Голос стал ровнее, тяжелее, увереннее. Слишком увереннее. — Нет, — пробормотал он, качая головой. — Ни за что. Потребовалось четыреста восемьдесят секунд, в течение которых он испытывал ноющую боль в ногах, жжение в груди и паучье чутье, грызущее его, словно зубы, прежде чем он сдался. Он откроет только один. Он обнаружил большой ящик в задней части, больше его самого, или, может быть, он просто чувствовал себя меньше обычного, и приоткрыл его. Из ящика хлынул свет. Зеленый. Светящийся. Знакомый. У Питера перехватило дыхание. — Удача! — прошептал он, уже вскарабливаясь внутрь. Камни были навалены в огромном количестве. Более чем достаточно для него. Может быть, даже слишком много. Но в тот момент, глядя на них, он почувствовал лишь облегчение. Он схватил один, укусил, и боль в груди притупилась, словно кто-то заглушил его страдания. В горле застрял рыдание, и он чуть не рассмеялся, чуть не заплакал одновременно. Впервые с момента пробуждения огонь за грудиной не разрывал его на части. Итак, Питер ел. И ел. И продолжал есть, пока его сердце не перестало бешено колотиться, а ноги не стали свинцовыми. Он ел, пока боль не осталась лишь воспоминанием. И ему хотелось плакать от того, как хорошо было просто снова дышать. И он съел еще один кристал. И еще один. И еще. Каждый из них имел одинаковый вкус — кислое зеленое яблоко, терпкое и сладкое одновременно — и каждый немного смягчал боль. Ком в груди расслабился. Дрожь в ногах прекратилась. Руки успокоились. Впервые с момента пробуждения он мог дышать без боли. И всё же он продолжал. Он ел, ел и ел. Он знал, что ему больше ничего не нужно, чувствовал границу между голодом и чем-то другим, но его телу было все равно. Его руки тянулись, рот жевал, пока он не понял, что сбился со счета. Это вызывало привыкание. Ужасное привыкание. Но сейчас? Это было единственное, что поддерживало его жизнь. Питер даже не заметил, как его тело сдалось. В одну минуту он жевал, в следующую, его голова уже кивала, веки опускались. В груди было тихо, конечности были тяжелыми, как будто он был под действием сахара. Не успев дважды подумать, он закрыл крышку ящика над собой. Так безопаснее. Темнее. Как паук, сворачивающийся в паутину. Он сказал себе, что без проблем откроет его позже. Просто поспит. Но дневной сон не должен был так заканчиваться. Звук выстрелов резко разбудил его, резкий и металлический, отдававшийся в черепе. Он ахнул, сердце бешено колотилось, грудь снова заныла. На долю секунды он забыл, где находится, затем почувствовал, как вокруг него спрессовалась древесина, почувствовал запах пыли и каменного сахара от собственного дыхания. Ящик. Всё ещё закрыт. Но что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, гуще, влажнее, чем прежде. Гудение города: смех, болтовня, фоновый шум надежды, которым, казалось, дышал город, исчезло. На его месте воцарился хаос: крики, слишком долгие автомобильные гудки, визг шин, когда кто-то резко нажимает на газ. Исчезла та надежда, которая несла город, сменившись криками, визгом шин, безошибочным хаосом людей, спасающихся бегством. И под всем этим появилось зловоние, которое он не мог игнорировать: масло, дым, гниль.

…Вставай. Опасность.

Без шуток. Где бы он сейчас ни находился, это определенно был не тот город, где он заснул. Это было какое-то более мрачное место. Более зловещее. Он прижал ладони к крышке, но не стал нажимать. Пока нет. Его паучье чутье слабо и тихо гудело, та же тревожная вибрация, которая сопровождала его с момента пробуждения в лаборатории, только теперь она стала острее. Послание было ясным: небезопасно. Пока нет. Не совсем. У него пересохло в горле. Он облизнул губы, в них все еще оставался привкус яблочной конфеты, кисло-сладкий и приторный. Ему хотелось еще. — Ты объелся до состояния пищевой комы, Паркер, — пробормотал он, откинув голову на стену. — Очень ловко. Десять из десяти навыков выживания. Он попытался рассмеяться, но смех получился слабым, усталым. В груди так сильно болело, что он не мог по-настоящему смеяться. Снаружи раздался ещё один выстрел. Ближе. Он снова вздрогнул, сердце заколотилось. Это был новый город. Ему не нужно было видеть его горизонт, чтобы это понять. Тот другой город был весь в блеске, лоске и вторых шансах. Это место с тяжестью в воздухе, то, как даже тишина между выстрелами казалась враждебной — это место было другим. Это напомнило ему Нью-Йорк в самые ужасные ночи. Когда переулки пропахли дымом и мусором, когда тени были слишком глубоки, чтобы разглядеть, кто в них скрывается. Но даже тогда в Нью-Йорке было что-то особенное. Подспудная черта стойкости. Пульс, который говорил: «Мы всё ещё здесь. Мы ещё не сдались». Здесь же он чувствовал только упадок. И страх. И вот он. Доставлен в коробке, как некачественный груз. Очередной выстрел сотряс ящик. Что-то загрохотало неподалеку — металл упал на бетон. Он прикусил губу, стараясь не издать ни звука. Грудь снова вспыхнула, тупая пульсация отошла в горло. Он прижал руку к грудине, словно это могло удержать его от распада на части. — Просто… оставайся тихим, — пробормотал он себе под нос. — Подожди. Разберись. Ты же в этом хорошо разбираешься, правда?