Путь к себе

Сентябрь, 2025. POW Эндрю Суббота началась с того, что Эндрю проснулся от голосов о чем-то споривших под звон кастрюль на первом этаже Ники и Аарона. Что эти двое не поделили в очередной раз, его абсолютно не волновало, только тот факт, что это помешало ему отоспать свои законные десять часов. Он полежал немного, глядя в потолок, потом заставил себя встать. Надо было чем-то занять руки и голову, чтобы не сойти с ума от безделья. Но для начала заткнуть этих двоих. Внизу его встретила привычная картина: Ники стоял у плиты в цветастом фартуке, который ему подарила Рене и что-то помешивал в кастрюле с оскорбленным видом. Аарон сидел за столом, сложив руки на груди, и сверлил кузена взглядом, способным прожечь бетонную стену. — Признай ты наконец, если продолжишь пить энергетики в таком количестве —от медицинского тебе светит только морг! — В очередной раз читал нотации Ники. — А где еще мне взять энергию чтобы все это учить? — возмущался Аарон. — Это ты будущий медик, придумай что-нибудь, что там спортсмены едят для энергии, — не унимался Хэммик. — На что спортсмены едят, у нас нет денег! Эндрю абсолютно точно мог сказать, сколько раз за последний год он слышал подобный разговор — тридцать четыре. 34:0 в пользу Аарона, если считать очки. — А на энергетики есть? — ложка в кастрюле стала биться об стенки истошнее. — Они дешевые, — блондин размахивал руками для пущей уверенности. — Они убьют тебя раньше, чем ты получишь студак! — Я умру с чувством выполненного долга. — Припечатал Миньярд с высокопарностью тупого подростка. — Аарон! — Ники! Напомнило сцену из «Шрека». Эндрю коротко ухмыльнулся этой ассоциации. — Если ты сдохнешь, — спокойно сказал Эндрю, подходя ближе, — я сам тебя воскрешу и убью за то, что заставил меня зарабатывать на твое обучение. — Ничего я не заставлял, ты сам захотел! Как будто тебя можно заставить что-то делать, — не на шутку разозлился Аарон. — Я ничего не хочу, — на автомате бросил Эндрю, напоминая и самому себе. После этой реплики Ники и Аарон резко заткнулись. У него получилось. Ники продолжил сосредоточенно помешивать что-то пахнущее травами в кастрюле, а Аарон стал водить пальцем по тарелке, собирая крошки от того, что было его версией завтрака. Эндрю любил начинать день с неловкого семейного молчания. Все лучше бесполезных криков. Он своего рода медиатор в этом доме. Не зря отучился на юридическом один курс. — Я готовлю чилакилес, — подал первым голос Ники, — Эндрю ты будешь? — Просто предложение, но в голосе считывалась надежда готовящей для внуков бабули. — Нет, я в спортзал, — ответил Миньярд, перехватив со стола миндальное печенье. За чем последовал вздох Хэммика. — У вас была куча шансов умереть от страшных вещей, но погубят вас походу пищевые привычки, — сдался он. Умывшись, Эндрю закинул в рюкзак сменную одежду и бутылку с водой. Суббота — лучший день, чтобы вытравить всякую дурь из головы тяжелыми штуками. Кстати, о всякой дури… В спортзал Эндрю вошел под хмурым взглядом администратора — парня с бейджиком «Трэвис» — бесполезный ярлык. Тот уже полгода косился на него за то, что Эндрю никогда не здоровался и вытирал гриф своим полотенцем, хотя положено пользоваться дезинфектором из пульверизатора. Эндрю делал вид, что не замечает кричащее недовольство. Он был в черной облегающей майке, открывающей плечи и руки, и в черных штанах, которые сидели ровно настолько, чтобы не спадать, но при это оставлять крючок на случай, если он захочет с кем-то здесь провести наедине лишние пятнадцать минут. Спортзал был его личным адом. Слишком много людей, слишком много зеркал, слишком много чужого вонючего пота. Тренажеры старые, грифы, которым он доверял на свой страх и риск. Еще один вид косвенной айтоагрессии. В углу вечно торчал парень, который пил протеиновый коктейль через трубочку, втягивая его так громко, что было слышно на противоположном конце зала. Эндрю хотел бы сменить это место, но абонемент оплачен до конца года, а Ники сказал, если он купит еще один, они будут есть макароны с кетчупом до Рождества. Он подошел к стойке с гантелями и начал разминать кисти, когда краем глаза уловил движение. Тот самый парень — Крис, кажется, или Карлос? Не важно. Тот, кому он отсасывал в душе два месяца назад. Сейчас этот парень стоял у тренажера для жима ногами и смотрел на него с выражением, которое Эндрю не хотел расшифровывать. Они встречались периодически. Это начинало надоедать. — Эй, — сказал парень, подходя ближе. Громко, нахально, будто между ними было что-то, кроме разового отчаянного акта высвобождения спермы. — Как дела? Эндрю не ответил, беря гантель на разогрев. — Будешь и дальше меня игнорировать? Молчание. Эндрю поднял на него взгляд. Тот самый, от которого большинство людей затыкается на полуслове, а клиенты в салоне перестают спорить про эскизы. — Уйди, — сказал он ровно. Парень поджал губы и отошел. Но косился всю тренировку. Эндрю чувствовал этот взгляд, когда делал становую, когда тянул блок, когда просто стоял у зеркала, вытирая шею полотенцем. В голове крутилось одно: он не хочет, чтобы этот парень смотрел. Не так. Не сейчас. Не тогда, когда… Он не закончил мысль. Взял штангу, повесил еще блин, начал подход. Лучше злиться на железо, чем на себя. Сосать кому-то в месте, куда регулярно ходишь определенно было ошибкой. Этот урок Эндрю усвоил, но дошло не с первого раза. Он осмотрелся вокруг, подмечая рельефы незнакомых и полузнакомых тел. Обычно ему нравится это — парни в форме. В спортзалах мужики часто боятся, что среди них может быть гей, который пялится в раздевалке на их голые жопы и висящие члены. Эндрю определенно был таким геем. Очень геем. Но сегодня что-то пошло совсем не так, хотя после тренировки чувствовалось привычное возбуждение. Он посмотрел на парня у стойки с гантелями: широкие плечи, узкая талия, бицепс, перетянутый веной. Ничего. Перевел взгляд на мужика, который вытирал пот с груди футболкой, открывая пресс. Ноль эмоций. На беговой дорожке мелькнула знакомая задница — та, на которую он раньше засматривался с легким интересом. Сейчас она была просто задницей. Частью тела, не более. Может снова побочка от таблеток выстрелила? Эндрю выругался про себя и уставился в зеркало. В отражении на него смотрел бледный парень с мокрыми волосами, татуировками и лицом, которое словно забыло, что такое улыбка. Что является правдой. Он чувствовал это. Тот самый тянущий жар внизу живота, который обычно появлялся после хорошей силовой. Тело требовало механической разрядки. Раньше он бы просто нашел кого-то в зале или отписался Роланду, и все закончилось бы через час. Но сейчас единственная картинка, которая лезла в голову, была разочаровывающе невоплотима. Он схватил бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков. Жидкость была теплой и противной, но это хотя бы немного отвлекло. Он хотел рыжего. Того, которого видел в идиотском трамвае. Который краснел и смотрел в книгу, делая вид, что не замечает его. Которого он даже не знал. Это было безумие. Концентрированное безумие. К которому даже он не привык. Эндрю опустился на скамью и сжал пальцами край, надеясь удержаться в реальности. В голове билось: я хочу его. Я хочу его. Я хочу его. И от этого хотелось не разрядки — хотелось… Нетнетнетнет. Чего-то другого. Тело продолжало гудеть, но он больше не хотел его слушать. Схватил полотенце и пошел в раздевалку. В душе он стоял под ледяной водой, пытаясь смыть с себя все: пот, возбуждение, дурацкие мысли. И когда он вышел, одеваясь, руки все еще дрожали, но не от тягания стокилограммовой штанги. После спортзала Эндрю зашел в свое любимое кафе, маленькую забегаловку на углу. Там его давно запомнили и не задавали лишних вопросов. Он взял пять шариков мороженого и пять пончиков. По его скромной оценке, должно хватить, чтобы выдворить из головы проблемы. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, ведь так? Он сидел за столиком у окна, выложив перед собой вазочку с разноцветными шариками и тарелки с пончиками, предвкушая мгновенный кайф. Шоколадный шарик, фисташковый, клубничный, соленая карамель, банан. Пончики были с посыпкой, с шоколадной глазурью, с клубничным джемом, с заварным кремом и один — просто сахарный, потому что иногда хочется классики. На него косились другие посетители. Парень с ног до головы в татуировках, в черной футболке, с мокрыми после душа волосами, который в одиночку уничтожает запас сахара на неделю вперед — зрелище не для слабонервных, NC-21. Эндрю было плевать. Дети завидовали — их родителей жаль. Он макнул шоколадный пончик в шоколадное мороженое и откусил. Сладко. В голове немного прояснилось. Рыжие волосы были разнесены дофаминовым уларом. Пуф. Голубые глазки, пока-пока. Би точно не одобрит такие копинг-стратегии. К третьему пончику он позволил себе расслабиться. К четвертому перестал думать. На пятом почти забыл, кто он такой. Эндрю доел мороженое, облизал ложку и откинулся на стуле. В животе было тяжело, но хорошо. Набить рот сладким, чтобы не думать о том, чего на самом деле хочется. Как удобно. Ничуть не деструктивно. Кто скажет обратное — купит ему торт. Ну или получит нож в печень. Тут на выбор. Взяв на вынос большой молочный коктейль, Эндрю направился домой, в надежде не обнаружить там назойливых братьев и не попасть в плен еще более назойливых мыслей снова. Дома было обнадеживающе тихо. Эндрю поставил коктейль на кухонный стол и огляделся. Никаких следов катастрофы, которую обычно оставляет после себя Ники, когда готовит. Никакого Аарона, который вечно сидит в выходные за столом с учебником, но на деле в основном листает тикток. На холодильнике красовалась записка, прилепленная магнитом в виде кусочка пиццы. Почерк Ники — круглый, с сердечками вместо точек над «i». «Эндрю! Мы с Аароном ушли к Эрику. Не жди, вернемся завтра. В холодильнике есть чилакилес. Целую, Ники» Миньярд оглядел пустую кухню еще раз, размышляя, как распорядиться одиночеством, щедро ниспосланным ему судьбой. Недолго думая, он направился в свою комнату, предварительно схватив из холодильника еще неоткрытую ванильную колу, обменяв на коктейль. В комнате пахло пылью и старыми красками — он так и не проветрил после вчерашнего рисунка, который почти отправился к мусору. Почти. Барабаны стояли в углу, молчаливо ожидая избиения. Он сел за них, надел наушники, ткнул в плейлисте первый попавшийся трек — достаточно быстрый, чтобы требовать полного сосредоточения на ритме и поставил на репит. Billy Idol — Rebel Yell Руки и ноги задвигались сами. Пэды гудели под палками, ритм нарастал, сбивался, снова нарастал. You got a license for love And if it expires Bring hell from above because Эндрю играл, не глядя, не думая, просто выбивал из установки все, что накопилось в голове за последние дни. В особенности за последние три дня. With a rebel yell more more more more more more «Больше, больше, больше» — это было похоже на него. На то, что творилось у него внутри. Ему нужно было больше. Хотя бы больше, чем уже имеющееся у него ничего. What set you free and Brought you to me, babe? What set you free? I need you hear by me, because Откуда этот рыжий такой взялся? И почему так необходимо видеть его снова и снова? I'd sell my soul for you babe For money to burn for you I'd give you all and have none, babe Just to, just to, just to have you here by me, because Продал бы душу. Отдал бы все. Просто чтобы ты был рядом. Эндрю сорвал наушники и отбросил палки. Они со стуком покатились по полу. В комнате снова стало тихо. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел в одну точку, пытаясь понять, как он до этого докатился. Эндрю провел рукой по лицу, смахивая пот, и вдруг поймал себя на мысли, что хочет не разрядки. Не быстрого секса в подсобке. Не очередной случайной связи, которая поможет забыться на час. Какого хуя почти все песни в мире про сраную, мать ее, любовь? Эндрю не знает, что это. Такие «высшие материи» ему, сломанному психу, недоступны. Тогда почему он смог это с собой соотнести? Хотел бы он трахнуть рыжего? Определенно. Но не похоже, что он из тех, кого интересует секс на один раз. А на кого он похож? На вопиющую невинность! С этими обманчиво непорочными глазами, с этими, то буйными, то укрощенными кудрями. Сплошная загадка, которая вряд ли способна раскрыться после одного лишь секса. Нужно нечто большее, чтобы постичь. И это безумно бесит. Какой предпринять шаг, не обжегшись об это непредсказуемое пламя — абсолютно непонятно. Эндрю ненавидит неопределенность. Миньярд откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове все еще гремело «more, more, more». И он знал, что это не закончится просто так. Нужно что-то делать. Но, пока братьев нет дома, нужно использовать пустой дом по максимуму. На барабанах он поиграл всего полчаса, прежде чем его настиг кризис, поэтому раздражающее возбуждение никуда не успело деться. Взяв со стола потрепанный временем макбук, он устроился на кровати, предварительно достав необходимые для одинокого разврата принадлежности. Протерев руки, он зашел на спрятанный в закладках любимый сайт, предназначенный для того, чтобы получить разрядку безопасно для себя в физическом и ментальном смысле. Понадобилось около получаса, чтобы найти примерно кого-то похожего на невысокого рыжеволосого голубоглазого парня двадцати — двадцати пяти лет. Никого даже близко столь впечатляющего не было, но приходилось довольствоваться малым. Ничтожные суррогаты. Просмотрев на всякий случай лайкнутые ранее видео, Эндрю обнаружил, что раньше подобный типаж его не интересовал. Вообще его большую часть жизни привлекали высокие накачанные парни с татуировками, типа Роланда. Нравилось «укрощать» их, каждый раз доказывая самому себе, что он может диктовать правила. Вернувшись к кандидату на лучшую замену, он включил видео. Объективно красивый парень громко стонал и красиво извивался в руках мужика, который был карикатурно маскулинным. Куда этому твинку такой огромный член — понятно не было. Отмахнувшись от всех несостыковок, Эндрю попытался заменить в своем воображении лицо хрупкого парня на мордашку незнакомца из трамвая. Вышло довольно успешно, к его удивлению. Это было ошибкой. Перед глазами стояло покрасневшее лицо с веснушками и кристально чистыми, отчего-то полными доверия глазами. Стоны из динамиков разносились по комнате. Смазанная рука, умозрительно замененная на чужую, с тонкими пальцами и короткими ногтями, двигалась по разгоряченной плоти, создавая пошлые хлюпающие звуки. 5-D эффект, чтоб его. Хватило нескольких минут, чтобы постыдно кончить на незатейливую, но такую удушающе реалистичную фантазию. Эндрю захлопнул ноутбук, прекращая прелюбодеяние на экране. В голове по инерции продолжали крутиться только что выдуманные кадры. Накатил жгучий стыд. Затем пришло неуместное чувство вины. Потом уступило место вопиющей неудовлетворенности и заставило взвыть. Стало только хуже. И он даже не сможет забыть эти развратные кадры. Если он встретит его снова, они непременно встанут перед глазами. Тогда он за себя точно не отвечает. Хотелось биться головой об пол. Съесть три килограмма мороженого из морозилки. Пойти набить десятичасовую татуировку. Пробежать насквозь весь Лондон (он ненавидит бег). Прыгнуть в пруд с холодной сентябрьской водой. Смотреть вниз с крыши тридцатиэтажки. Еще миллион странных, но не летальных способов с потенциалом прекратить мучения. Би тут уже не поможет. Кроме как начать действовать вариантов нет. Но от одной мысли к горлу подступала тошнота. Страх. Тоже забытое до сегодняшнего дня чувство. Очень интересно. На деле — пиздец! Делать что-то было невозможно, поэтому он пошел в ванную за таблеткой нейролептика. Каких-нибудь двадцать минут, и он забудется спасительным сном. Только это и осталось из действенных, но безопасных вариантов. Временная и крайне трусливая мера. Ему такой вариант подходит.

***

Препараты не подвели. Подвел телефон, который какого-то хуя решил вырвать из демоверсии смерти своим истошным воплем. Звонивший — покойник. Эндрю нашарил мобильный и, разлепив спаянные веки, выяснил имя жертвы. — Что? — потребовал он, не церемонясь, состояние выдала хрипотца в голосе. — И тебе привет, Эндрю. Я дочитала одну книгу, думаю, тебе тоже нужно прочитать. Я еду из салона, тебе завести? — сказала Рене так, словно это самая будничная вещь. — Ты позвонила мне из-за какой-то сраной книги? Я спал. — Прости, — искренне извинилась девушка. Аж бесит. Но злиться на нее долго невозможно. И это тоже бесит. — Тебе понравится. Подумала, пока у тебя выходные, как раз успеешь прочитать. — Ладно. Тащи, — нехотя согласился он и бросил трубку, откинувшись на все еще теплую подушку. Эндрю разбирался у себя на столе, выкидывая неудачные наброски, — просто чтобы занять руки, — когда с первого этажа донесся одинокий звонок. Не слишком спеша, он резким движением отправил в урну оставшийся мусор и спустился по ноющей от старости лестнице. Эндрю рывком открыл дверь и застал Рене за тем, что она уже собиралась нажать дурацкую кнопку во второй раз. У нее много терпения. Слишком много. Не говоря ни слова, он отошел в сторону, пропуская Уокер. — Ники и Аарон дома? — поинтересовалась она, окидывая взглядом гостиную и прилежащую кухню. — У Эрика. Давай книгу, — он требовательно протянул руку, не желая терпеть подругу дольше необходимого. — Я немного посижу с тобой? — спросила разрешения девушка, но на вопрос это было похоже слабо. — Рене, Рене, тебя в детстве не учили, что напрашиваться в гости нехорошо? — цокнул языком Эндрю для проформы. — Некому было, — осклабилась она, по-хозяйски направившись на кухню. Это ему знакомо. Иногда его бесит, насколько сильно они похожи. Разница лишь в том, что Рене старается быть хорошим человеком, а Эндрю «любит» себя таким, какой он есть. С легкой подачи Бетси. На кухне она сразу принялась шарить в шкафу с чаем и кофе — давно запомнила, что где лежит. Рене — самый частый посетитель их квартиры после Эрика. Эндрю прохлопал момент, когда это случилось. Теряет бдительность. Должно быть, виноваты таблетки. — Посвятишь меня в свои планы? — поинтересовался Эндрю, прислонившись бедром к столешнице и скрестив руки на груди. — Готовлю нам чай. Ты как будто не в настроении, — легко ответила она, не отвлекаясь от своей бурной деятельности. Аккомпанировал этому вальсу дружелюбия закипающий чайник. — Тебе же четыре ложки сахара, правильно? Она точно знает, сколько ложек он обычно кладет, но каждый раз спрашивает, наивно полагая, что что-то в его жизни может измениться. Эндрю коротко кивнул и полез в шкаф. Достал утреннее миндальное печенье — уже подсохшее, но еще съедобное и запечатанную упаковку чокопая с кокосом. Последнее отрывал от сердца. Усевшись за стол, он приступил к потрошению упаковки чокопая, Эндрю вперил взгляд в черные, как деготь, глаза — такие неуместные на ее светлом самаритянском лице. Она не реагировала, вынуждая его сделать первый ход. — Книга, — во второй раз потребовал Миньярд. — Точно! — воскликнула она и полезла в свой лиловый рюкзак с радужными лямками, передразнивающими ее волосы. Недолго копаясь, она достала книгу в мягкой обложке. Бледно-розовая, с вульгарной блестящей надписью сиреневого цвета: «Когда ты вернешься ко мне». Какая-то Эмма Скотт. — Это. Что. За. Хуйня. — отчеканил Эндрю, не веря своим глазам. Она умеет удивить. — А… — она развернула книгу к себе лицом и посмотрела на нее так, будто видела впервые. — На обложку не смотри. Я согласна, что это плохо. Эндрю продолжал смотреть на нее не моргая. Одним чокопаем тут не обойтись. — Во-первых, тут про двух парней, — чертовка знала, как его купить, — во-вторых, это книга про преодоление травмы и обретение любви. — Чепуха, — он еле удержался, чтобы закатить глаза. — Никакая любовь не может вылечить травму. — Спорим, — она протянула ему руку. В глазах прыгали чертята, которые никогда не предвещали ничего хорошего. — Ты прочитаешь и найдешь себя в Холдене Пэрише. Характерами вы не слишком похожи, но последствия травмы… Эндрю пожалел о том, что вообще что-то ей о себе рассказывал. Сразу было понятно, что это будет использовано против него. Но азарт не был ему чужд. Это она тоже знала и давила на горячие клавиши, которые выучила давно. — На что? — поинтересовался он с безразличным выражением лица. — Десять ведерок любого мороженого на твой выбор, — предложение слишком щедрое, чтобы отказываться. — А я тебе что? — в ее глазах явно читался коварный план. — В случае проигрыша ты заговоришь с парнем из трамвая. Вот оно. «Настоящий друг ударит тебя ножом в грудь» — так писал еще Оскар Уайлд. — Нет, — тут и думать нечего. — Почему? Боишься проиграть? — Мне это не нужно, — за неимением другого орудия он кинул в нее фантик. Уокер и глазом не моргнула. — Думаю, ты просто запрещаешь себе иметь что-то хорошее, — «иметь» — не слишком удачное слово в данном контексте. — У меня нет проблем с тем, чтобы знакомиться с кем-то. — Тогда в чем твоя проблема? — Ты глухая? Мне. Это. Не. Нужно. — Эндрю разозлился уже не на шутку, но сохранял непроницаемое лицо. — Хорошо, — сдалась она. — Если книга не понравится — я покупаю мороженое. Если понравится — от тебя требуется просто признать это. Подозрительно быстро она сдалась. Очередная ее многоходовочка, которую Эндрю не мог разгадать с ходу. — Идет, — он протянул руку, встречаясь с ее мягкой ладонью, которая все это время висела между ними в ожидании вердикта. — Допивай уже и вали, — Эндрю начал ломать ни в чем не повинное печенье на мелкие кусочки, вымещая злость. — Уже ухожу, — она улыбнулась чрезмерно довольной улыбкой и, сделав долгий глоток почти остывшего чая, отправилась мыть чашку. Книга уродливым розовым кирпичом лежала перед ним, напрашиваясь стать розжигом для камина, которым они ни разу не пользовались с момента въезда в квартиру. Провожать ее он не стал. Взрослая девочка, сама как-нибудь справится с дверью. Эндрю еще несколько минут сидел, прожигая взглядом злополучную книгу, прежде чем признал свое поражение и, сунув ее под мышку, направился в обитель одиночества. Он подключил проигрыватель к колонкам и достал из своей обширной коллекции один из своих любимых альбомов — The Cure — Disintegration. Альбом, который сам Роберт Смит называл «исповедью человека, который сходит с ума». Спасительная доза поливинилхлорида. Эндрю сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью кровати. Пластинка крутилась на проигрывателе — старом, потрепанном, который он выменял у какого-то парня из бара на старый монитор. Иголка тихо шуршала, выводя из тишины первые аккорды «Plainsong». Звук заполнял комнату — густой, медленный, как мысли после диазепама. Он смотрел на книгу. Розовый талмуд лежал на одеяле, раскрытый где-то в середине. Она выглядела так, словно Рене читала ее под дождем или лежала с ней в ванной. Ладно, не настолько плохо, но страницы шли волной. Эндрю ненавидел одалживать книги, как и любые другие вещи. Главный герой — Холден Пэриш. Парень, который не верил, что достоин любви. Который трахался со всеми подряд, чтобы не думать. Который смотрел на одного человека и не мог поверить, что тот может смотреть в ответ с равноценным интересом. «Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили громко», — прочитал он, пролистав книгу почти что в конец. Он не любит сюрпризы. Пытающиеся подать надежду цитаты — тоже. Сейчас «Disintegration» играл уже «Pictures of You». Эндрю закрыл глаза. В голове всплывали обрывки — не книги, не пластинки. Нелепые рыжие волосы. Раздражающие веснушки. Руки, сжимающие книгу с дурацкими закладками. И эти глаза — голубые, с блеском возмутительно похожим на интерес. I've been looking so long at these pictures of you, that I almost believe that they're real Я так долго рассматриваю эти твои фотографии, что почти верю, что они настоящие. Снимки его лица в своей голове. Эндрю сидел и вникал в проблемы Холдена, который заливал чувства водкой, мучаясь от мыслей, что слишком сломан для доброго милого парня, который принял его со всем его дерьмом. Пластинка играла дальше. «Fascination Street» — про то, как ищешь, чем заполнить пустоту, когда остаешься с ней наедине. Эндрю провел рукой по лицу. Встал, подошел к окну. На улице было темно. Где-то там, в этом городе, спал рыжий парень, который даже не знал, что с ним происходит. Что он делает с другими людьми. Что он сделал с Эндрю. Закурил. Поставил курение на репит. Эндрю понял, что злится. На книгу, на Рене, на себя самого. Злится и слушает, как Смит поет про то, что все когда-нибудь распадается на части. Удостоверившись, что время достаточно позднее, Эндрю ткнул на первый номер в истории звонков. —Да? — сонным голосом ответила Рене спустя пять долгих гудков. — Ненавижу тебя, — выплюнул он и сбросил, откидывая телефон подальше от себя. Сучка была права. А свои ошибки он признавать ненавидел.

*

Эндрю проснулся, когда солнце уже было высоко. Шторы были задернуты, но даже сквозь них пробивался слишком яркий свет — день явно перевалил за середину. Он посмотрел на телефон: двенадцать тридцать семь. И полтора десятка сообщений по работе. Он отключил звук еще вчера, чтобы никто не мешал и совсем не жалел об этом. Дверь открылась без стука. Аарон замер на пороге, просунув лишь голову и окидывая его быстрым, цепким взглядом — тем самым, который он приобрел за годы жизни с человеком способным в любой момент сломаться. — Ты живой? — спросил он. — Уйди, — голос Эндрю был хриплым, горло саднило. Пять сигарет, которые он выкурил вчера, пытаясь переварить книгу, дали о себе знать. — Ты спишь до обеда, пришел проверить, не откинулся ли мой брат. — Я поздно лег, — оправдался Эндрю, натягивая одеяло на голову. — Во сколько? — Какая разница? — глухо послышалось из-под одеяла. Аарон не уходил. Стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел так, будто пытался залезть ему в череп. Эндрю это бесило. Всегда бесило. Но сейчас — особенно. — Все нормально, — сказал он. — Выметайся. — Скажи это нормальным тоном, и я уйду. — Пошел нахуй, — сказал Эндрю нормальным тоном. Аарон закатил глаза, но что-то на его лице дрогнуло. Смесь облегчения и привычной усталости абитуриента-медика. Он развернулся и вышел, но дверь оставил приоткрытой. Эндрю слышал, как он спустился вниз, как что-то сказал Ники. Ответа он не разобрал. Через полчаса запахло выпечкой. Ники вошел с видом победителя, неся в руках тарелку с огромным куском пирога. Черничного, с хрустящей корочкой и сахарной пудрой, которая уже начала растекаться. — Ешь, — сказал он, ставя тарелку на тумбочку. — Я не голоден. — Тебе не обязательно быть голодным, чтобы есть черничный пирог. Это про удовольствие, а не про топливо. Ты его любишь, я же знаю. Больше того, что люди говорили, что знают его, Эндрю бесило, что они были правы. В ответ по-детски хотелось делать назло всякие непредсказуемые глупости. — С чего ты взял, что я хочу удовольствия? — Потому что ты человек, Эндрю. Даже если ты тщательно это скрываешь. Эндрю посмотрел на пирог. Потом на Ники. Потом на Аарона, который снова стоял в дверях с нелепым видом строгого родителя. — Ладно, — сказал он. — Идите уже. Я поем. Ники не двинулся с места. — Мы можем поиграть во что-нибудь позже, если хочешь, — предложил он. — Аарон достал приставку. — Мне не нужны няньки. — Мы не няньки, — сказал Аарон. — Это просто предложение. — От которого нельзя отказаться? — От которого можно отказаться, — Аарон пожал плечами. — Но мы все равно будем играть внизу. Если захочешь присоединиться — приходи. Он развернулся и вышел. Ники замялся, глядя на Эндрю, потом на дверь, потом снова на Эндрю. — Он не умеет просить, — сказал он тихо. — Я тоже. Должно быть, какая-то генетическая хрень. — Поэтому я прошу за него. Иди поиграй с нами. Эндрю взглянул на тарелку с соблазнительным пирогом. На Ники, который смотрел на него с надеждой, которая делала его жалким, но работала безотказно. — Ладно, — уступил он. Просто чтобы не терпеть этот взгляд. Они играли в какую-то гонку. Эндрю не вникал, что это конкретно. Аарон сидел слева, Ники — справа. На экране мелькали машины, трассы, повороты. Эндрю нажимал на кнопки, не думая, просто чтобы руки были заняты. Они молчали. Это было их обычное состояние — тишина, которая то была тяжелой, то не была. — Ты как? — спросил Аарон, когда очередной заезд закончился. — Нормально. — Не похоже, — он уже начал думать, что у него приступ дежавю, потому что подобный диалог происходил за последние четыре дня как минимум три раза. — Я сказал — нормально. Аарон посмотрел на него. В его взгляде было что-то, что Эндрю не хотел разбирать. — Если что — я здесь, — сказал Аарон. — Мы оба здесь. Ты всегда можешь с нами поговорить, ты же помнишь? Вопрос по своей сути абсурдный. — Я знаю. Он знал. Знал, что Аарон не уйдет, даже когда Эндрю будет выгонять его. Знал, что Ники будет печь пироги и предлагать поиграть в приставку, даже если Эндрю будет молчать часами. Знал, что они никогда не оставят его одного. Он никогда об этом не просил и не думал мечтать. Это было хорошо и невыносимо одновременно. Они снова замолчали. Гонка началась сначала. Эндрю смотрел на экран, но не видел его. Начал чаще ошибаться и врезаться во все подряд. — Ты слишком часто думаешь, — сказал Ники, не отрываясь от игры. — Я всегда думаю. Советую и тебе попробовать. Для начла хотя бы иногда. — Раньше ты так не зависал, — он полностью проигнорировал его реплику, заточенную под оскорбление. Он забыл упомянуть период, когда он был на принудительных таблетках и «зависал» почти все время. Да и в целом мало походил на человека. Хотя есть расхожее мнение, что и сейчас. — Раньше у меня не было такого дерьма в голове. Аарон бросил на него короткий взгляд, потом снова уставился в экран. — Это из-за Роланда? — спросил он. — Из-за того, что он теперь с кем-то? Эндрю фыркнул. — Роланд был просто сексом. Я даже не помню, как его зовут. — Его зовут Роланд, и ты только что его назвал, — заметил Ники. — Это ничего не значит. — А что значит? — спросил Аарон. Эндрю промолчал. Нажал на газ, обогнал соперника, влетел в поворот. Машина заскользила, он едва удержал ее на трассе. — Ты как-то странно себя ведешь уже несколько дней, — сказал Аарон. — Мы с Ники заметили. — Я всегда себя так веду. — Нет. Раньше ты просто был молчаливым. А теперь ты зависаешь, пропадаешь, спишь до обеда, словно избегаешь чего-то— не хочу поднимать ложную тревогу, но как будто тебе стало хуже. Ты же знаешь, что со стороны лучше видно. Сам ты не всегда можешь трезво оценить. Эндрю сжал джойстик сильнее. — Это пройдет, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — спросил Ники. — Просто знаю. — Может, оно и не должно проходить, — осторожно заметил Аарон, хотя даже близко не знал, о чем говорит. Эндрю посмотрел на него. Аарон сидел с непроницаемым лицом, но в глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли поддержка. Эндрю не знал, как это читать. Он вообще не знал, как читать Аарона в такие моменты проявления их варианта братской любви. — Сделай что-нибудь, — сказал Аарон. — Просто сделай это. То, чего боишься. Если только это не очередная попытка суицида, — на этих словах он нахмурил брови. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Нет, — Аарон усмехнулся. — Но, если ты будешь продолжать тормозить, я начну за тебя волноваться. А это раздражает нас обоих. Эндрю посмотрел на брата. На Ники, который снова залип в экран, делая вид, что не слушает. — Я не твоя проблема, — сказал он. — Это не тебе решать, — ответил Аарон. Они снова замолчали, но теперь молчание было другим. Легче. Эндрю взял джойстик, выбрал новую трассу, и они поехали, словно никакого разговора на животрепещущие темы не было. Вечером была смена в баре. Он надел черную футболку, потертые джинсы, нацепил кольца на пальцы и, завершив образ своим любимым одеколоном, отправился в «Райские сумерки» с побочной целью найти кого-то на ночь. Желательно рыжего и голубоглазого. Хотя бы отдаленно похожего. Он встал за стойку, разливал виски, делал коктейли, а сам сканировал танцпол. Брюнеты. Блондины. Лысые. Девушки. Парни. Ни одного рыжего. Ни одного с небесными глазами. Под конец смены к нему подсел парень — шатен, карие глаза, накачанный и самоуверенный донельзя. В обычные дни такой сгодился бы. Положил руку на стойку слишком близко к Эндрю и улыбнулся. Соблазнительно, как он, должно быть, думал. — Скучаешь? — Занят, — бросил он и отвернулся. Парень пожал плечами и ушел. Эндрю снова остался один. Да что с ним не так? Нет, понятно, что, но теперь не в этом было дело. Раньше он бы не думал. Раньше ему было все равно. А теперь он ищет в толпе рыжего, которого даже не знает. Домой он вернулся под утро, злой и уставший. Пришлось выкурить три сигареты у служебного хода и стащить бутылку с остатками виски, чтобы как-то прийти в себя.

***

Понедельник начался с того, что Эндрю проснулся за час до будильника. Это было настолько необычно, что он несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, и пытался понять, что его разбудило. Разговоры? Свет? Или то, что внутри, под ребрами, пульсировало что-то, не давая спать дальше? Он сел на кровати, провел рукой по лицу. Вчерашний вечер в баре прошел как в тумане — Роланд косился, но не лез, клиенты были скучными, чаевые — мизерными. Эндрю вернулся домой, упал на кровать и провалился в сон без сновидений. И вот теперь он здесь, в темноте, с одной мыслью, которая не давала покоя со вчерашнего дня. Сегодня он что-то сделает. Не потому, что проиграл спор Рене. Хотя и поэтому тоже. Не потому, что Аарон сказал «сделай что-нибудь». И не потому, что Ники пек черничный пирог, глядя на него с надеждой сделать его никчемную жизнь лучше, которую невозможно было выдержать. А потому, что он устал. Устал от этой бесконечной игры в гляделки, от мыслей о веснушках, которые лезли в голову в самый неподходящий момент, от того, что просыпался по утрам с единственным желанием — увидеть, будет ли он сегодня в трамвае, попадется ли в толпе. Эндрю выкарабкался из-под одеяла. Прошел в ванную, встал под душ. Вода была холодная и хорошо прочищала голову. Би советовала технику — во время паники окунать голову в таз со льдом. Он не настолько ебанутый, поэтому просто умывается ледяной водой и пытается околеть в душе. В зеркале на него смотрел бледный парень с мокрыми волосами, темными кругами под глазами и пирсингом, который поблескивал в тусклом свете. Эндрю прищурился. Высушил волосы феном, воздух из которого резко контрастировал с душевой водой. Может еще не поздно кинуть фен в воду и не мучиться? Поправил волосы, убирав их со лба. Посмотрел на отражение еще раз. Потом открыл аптечку и достал мазь, которую посоветовала Рене — «для синяков и следов усталости». Он никогда ей не пользовался. Сегодня намазал, может, ее советы не такие уж и тупые. Пока статистических данных недостаточно, чтобы делать точные выводы. Он долго стоял перед шкафом, перебирая вещи. Обычно он одевался не глядя — черное, черное и еще раз черное. Сложно ошибаться с сочетанием. Эндрю достал свою любимую косуху — мягкую, с идеально сидящими плечами, ту, которую незнакомец еще не видел, хотя вряд ли заметит разницу, даже если постарается. Достал снял с вешалки майку, которая предоставляла обзор на сильные рельефные руки и черные ключицы с прожилками бледной кожи. Это будет козырь, когда он снимет куртку. Вытащил недавно купленные джинсы и, надев, убедился в отражении, что они выгодно подчеркивают задницу. Он вышел из дома раньше обычного. На остановке никого не было. Эндрю закурил, сделал пару затяжек, но сигарета была невкусной, хотя та же, что и всегда. Он затупил ее об мусорку, не выкурив и половины. Посмотрел на часы. До трамвая еще десять минут. Он достал телефон, но в нем не было ничего, что могло бы его отвлечь. Заблокировал. Открыл снова. Нашел в рекомендациях новый альбом Suede, надел наушники, но через минуту снял. Ему нужна была тишина. Ему нужно было собраться. Трамвай подошел, двери открылись. Эндрю вошел на негнущихся ногах и, оплачивая проезд, пытался отсрочить неизбежное столкновение с глазами невыносимой интенсивности. Сесть пришлось. Парень был на своем месте. Одновременно облегчение и кара. Парень бросил на него взгляд и замер на несколько секунд. Затем отвел, но Эндрю успел уловить, как дернулся кадык на тонкой манящей шее. Блондин сканировал его, как делал и два раза до этого и заметил: никакой парадной рубашки. Обычный свитшот темно-коричневого цвета на несколько размеров больше, чуть растянутый, под ним — контрастно желтая футболка. Волосы торчат в разные стороны, но не так буйно, как в первый раз. Кеды не такие убитые, как тогда, но тоже видавшие виды. Все это делало его приторно домашним. И книга. Он читал. Реально читал. Она была открыта примерно на том же месте, что и в прошлый раз, но никаких закладок не было. Парень не отвлекался, не косился по сторонам. Его глаза бегали по строкам, пальцы иногда задерживались на странице, готовые перевернуть. Лицо было сосредоточенным, иногда на нем мелькала легкая улыбка — видимо, что-то забавное в книге. Эта улыбка забила первый гвоздь в его гроб. Рыжий сегодня был настоящим. Без масок, без попыток понравиться или что он там пытался сделать своим кричаще сексуальным образом. Просто тошнотворно красивый парень, который, кажется, понятия не имеет о том, какой эффект оказывает на людей. Или только на одного Эндрю? Он оглянулся по сторонам, оценивая, есть ли еще жертвы. Все смотрели в свои телефоны. Ему больше достанется. Он готов эгоистично великодушно принять удар на себя. Это было в сто раз лучше, чем все нарядные рубашки вместе взятые, хотя то он тоже оценил по достоинству. Такая честность ударила под дых. Эндрю вдруг понял, что именно это ему и было нужно — не идеальная картинка, не попытки соответствовать надуманным. ожиданиям, а вот это: живой, несовершенный, настоящий человек в повседневной обстановке. Он влип. Сильно. Хотелось выбежать на следующей остановки и выблевать свой желудок. Вместо этого он снял куртку, являя миру свои впечатляющие бицепсы, но целясь в конкретного человека. Заметив движение, рыжик подвис на несколько секунд, напоминая оленя в свете фар. Именно тот эффект, какого он добивался. Эндрю едва сдержал самодовольную ухмылку. Но так легко парень решил не сдаваться и демонстративно вернул взгляд к книге, не слишком убедительно изобразив равнодушие. Эндрю никогда не думал, что будет соревноваться за внимание с книгой. На следующей остановке вошел мужчина в зеленой ветровке, а за ним — оно. Огромное, лохматое, грязно-белое чудовище, которое при ближайшем рассмотрении оказалось собакой. Комондор, насколько он мог поставить диагноз. Пес, проигнорировав хозяина, который возился с оплатой, немедленно направился к голубоглазому. Умостил свою тушу прямо у его ног и ткнулся носом в колено. Чудо оторвало глаза от книги. На его лице появилось такое выражение, что Эндрю забыл, как дышать. Это было сияние. Чистое, детское, беззащитное счастье. Парень улыбнулся, запустил пальцы в густую шерсть и начал гладить. Пес довольно запыхтел и привалился к его ноге. Животные всегда были слабостью Эндрю и, кажется, парень ее разделял. Гвоздь номер два. — Привет, дружище, — тихо сказал незнакомец, и голос его был таким теплым, что Эндрю физически почувствовал, как тает лед где-то под ребрами. Он смотрел, как парень гладит собаку. Как его пальцы зарываются в лохмы, как он улыбается — широко, открыто, без тени своей обычной настороженности. Солнце пробилось сквозь облака и осветило его лицо, веснушки вспыхнули золотом. Гвоздь номер три. Эндрю схватил блокнот и начал рисовать. Линии ложились быстро. Он жадно водил ручкой по бумаге, боясь упустить этот драгоценный момент. Тонкие длинные пальцы в шерсти собаки. Его улыбка. Свет в глазах. Этот человек, — думал Эндрю, почти не глядя на модель, — этот человек не знает, что уничтожает меня. Хозяин улыбался, глядя на них. В вагоне стало теплее. Когда трамвай подъехал к остановке рыжего, тот с трудом оторвавшись от собаки, потрепал ее напоследок по лохматой голове и встал. На прощание он обернулся, и его взгляд встретился с взглядом Эндрю. Никакого смущения. Только легкая теплая улыбка. Гвоздь номер четыре. — Пока, Лаки, — сказал тот. Сейчас он уйдет, — подумал Эндрю. — И ты снова будешь сидеть и жалеть, что ничего не сделал. Рука сама, без участия мозга, вырвала лист из блокнота. Тот самый рисунок — гладящий собаку парень, сияющий и дурманяще настоящий. Он накажет себя за это позже. Незнакомец уже стоял у дверей, спиной к нему. Эндрю встал. Один шаг. Второй. Ботинки казались неестественно тяжелыми. Он оказался прямо за спиной рыжего за секунду до того, как двери открылись. — Эй, — позвал он увереннее, чем ожидал от себя, и чересчур резко. Рыжий обернулся мгновенно. В его голубых глазах сначала мелькнуло удивление, а потом что-то вроде растерянности. Эндрю впечатал рисунок ему прямо в грудь, немного помяв шедевр. Молча и глядя прямо в глаза, которые уже успели его поработить. Оригинал шедевра опустил взгляд на лист и взял, соприкоснувшись теплыми мягкими пальцами с его собственными. Он увидел себя. Свои руки в шерсти Лаки. Свою улыбку. Играющий в волосах свет, который Эндрю каким-то чудом сумел передать. Он поднял глаза. Эндрю уже отводил взгляд, пряча трепет за привычной маской безразличия. — Это… — голос Нила дрогнул. — Это я? — самое дебильное, что можно было спросить. Он тупой. Хоть какое-то облегчение. Еще и премерзкий британский акцент. Никто не идеален. Гвоздь номер пять. Эндрю смотрел на него немигающим взглядом, не собираясь давать очевидный ответ. Как-нибудь сам разберется. Двери открылись. Парень попятился к выходу задом, взгляд курсировал между Эндрю и рисунком. Ожидаемо врезался в женщину, которая пыталась войти. Еще одно подтверждение его деструктивности. Эндрю не стал садиться на свое место. Стоял у входа и тупо смотрел в окно, где объект его одержимости продолжал смотреть в ответ, словно произошло событие вселенского масштаба. Путь назад был ему заказан. Можно хоронить.