Путь к себе

Август, 2025г. POW Нил Собираясь на свою не слишком любимую работу, Нил мысленно составил список вещей, раздражавших его сильнее всего в этот конкретный момент и изо дня в день: 1) обязательные завтраки с опекунами (хотя он совершеннолетний, что их мало заботит), 2) их настойчивые, почти ритуальные попытки нарядить его во что-то «приличное», 3) неумолимый факт, что пункты один и два повторялись каждое чертово утро, выстраивая его жизнь в предсказуемую и душную линию. Не подумайте, Нил испытывал искреннюю, выстраданную любовь к своему дяде Стюарту Хэтфорду и его мужу, Ичиро Морияме. Но в их гиперопеке была та же неуклонная, удушающая сила, что и в его детстве, только теперь она была облачена в шелк и кашемир. Особенно усердствовал дядя, потерявший старшую сестру несколько лет назад и, кажется, решивший направить всю мощь своих душевных сил и материальных ресурсов на одну-единственную цель: ни в коем случае не упустить племянника. Нил был не просто последним оставшимся родственником — он был хрупким наследником, единственной живой нитью, связывавшей Стюарта с понятиями «семья» и «будущее», к тому же потенциальным преемником нелегального бизнеса, от которого Нил отчаянно пытался дистанцироваться. Иногда ему сдавалось, что Ичиро с его невозмутимой отстраненностью, плевать на него с высокой токийской колокольни. Но японец разделял со Стюартом глубокую, молчаливую горечь потери всех ближайших родственников и, видимо, был готов поддерживать мужа во всех его слабо адекватных идеях по контролю над Нилом, которому, к слову, уже стукнуло двадцать три. Их союз в этом вопросе был прочнее стали. Тем не менее, Ичиро оставался в разы адекватнее и проницательнее своего мужа. С ним, в редкие моменты, когда с его бледного аристократичного азиатского лица спадала маска вежливого безразличия, можно было выстроить нечто вроде мало-мальски конструктивного диалога. Сложно было сказать, коренилась ли эта относительная адекватность в том, что Ичиро был на целых десять лет младше тридцатидевятилетнего Стюарта, или же в его невероятно крепкой нервной системе, закаленной знаменитыми японскими сдержанностью и жестокостью. Этот эффект от традиционного воспитания умножался на сто за счет того, что Ичиро родился и вырос в семье якудза — семье, которая, на счастье цивилизованному мира, в итоге благополучно самоликвидировалась. Порой Нила, в ежедневном приступе черного юмора, посещала крамольная мысль: что такой молодой, умный, безупречно красивый (по мнению его коллеги, Мэтта) и откровенно сексуальный (по твердому убеждению подруги Элисон) мужчина нашел в его истеричном, вечно на взводе дяде? Ладно, это были лишь язвительные шутки, вызванные в большей степени ежедневным накопившимся недовольством от ощущения постоянной слежки. К самой слежке Нил привык давно — она была саундтреком его жизни. Но если раньше каждый тенистый прохожий, каждый незнакомый автомобиль означали потенциальную угрозу жизни, то теперь парадоксальным образом, за ним следили, чтобы сохранить эту самую жизнь — жизнь, которая вот уже несколько лет как не находилась в реальной опасности. И за три года Нилу так и не удалось достучаться до Стюарта и объяснить полную нецелесообразность и контрпродуктивность его действий. Нил любил Стюарта. Искренне и преданно. Да и к Ичиро за эти годы успел проникнуться глубокой, пусть и своеобразной, привязанностью. Но главная проблема его детства — абсолютное отсутствие свободы и личного пространства — не исчезла. Она лишь видоизменилась, обернувшись в дорогие ткани, обставив себя антикварной мебелью и поставив у дверей охрану в костюмах от Brioni. И теперь Нил, в свои двадцать три, был вынужден вести себя как пятнадцатилетняя пубертатная язва: упрямиться, хамить, надевать самые нелепые вещи лишь бы выхватить у судьбы эти жалкие, драгоценные крупицы самостоятельности в своей роскошной, безупречной, золотой клетке. Нил опаздывал, поскольку проспал на тридцать минут. Довольно пунктуальный по жизни, он часто стал просыпать и удивительным образом именно работу. Говорят, люди просыпают то, что не хотят делать и опаздывают туда, куда предпочли бы не попадать вовсе. Нил решил, что готов упрочить своим примером данную умозрительную статистику. Он истощился от своей работы в книжном магазине. В чем же заключалась нужда такому парню как Нил Абрам Хэтфорд, наследнику дяди-миллионера, ходить на ненавистную низкооплачиваемую работу вот уже полгода? Ответ снова предсказуем и довольно понятен: он хотел показать дяде, что легко может стать независимым от него. Поэтому в один из дней, после очередного утомительного разговора о том, что Нилу нужно поступать в Оксфорд на специальность, связанную с бизнесом вопреки его желанию, после трехэтажного мата, который выдал Нил в ответ, и который в дальнейшем припоминался ему при каждом последующем его приступе «неблагодарности», он решил поступить как «зрелый» молодой мужчина. Напялив на себя первую попавшуюся одежду, которая словно насмехалась над его дядей и намеревалась спровоцировать его безвременную кончину от сердечного приступа, как считал сам Стюарт. Одежда эта не имела ничего общего с множеством дорогущих костюмов, сорочек, галстуков, итальянских кожаных туфель, которые стоили смехотворно много для Нила, который до двадцати лет одевался в бесплатную одежду, что сдавали в храмы для малоимущих. Обычно Нил даже не утруждал себя тем, чтобы бросить взгляд на то, что в очередной раз ему принес один из мальчиков на побегушках дяди. Просто относил новоприбывшие оболочки в антикварные платяные шкафы гостевых комнат, которых было несчетное количество в громадине, которую можно было назвать домом с большой натяжкой. Но шел уже четвертый год его пребывания в этих хоромах и свободное место грозилось закончится в ближайший год. Еще одна причина накопить хотя бы какие-то гроши и снять какую-нибудь крошечную квартиру четыре на четыре метра с древним ремонтом и без мебели, где-нибудь в гетто, желательно на другом конце города, лишь бы не делить пространство с двумя озабоченными его безопасностью геями, их прихвостнями и кучей бездушных скафандров из шерсти, шелка, кашемира и прочих дорогих тканей. Так что его порыв сию же секунду устроиться на работу, который на тот момент уже несколько месяцев использовался как пустая, по наивной оценке Стюарта, угроза приобрела более реальные очертания. После того дня, как потом по секрету или же наоборот из манипулятивных соображений, поделился с ним Ичиро, Стюарт начал ежедневно пить успокоительное и несколько раз даже проверялся у кардиолога. Опять же, Нил не жестокий, вовсе нет, и любит своего дядю, просто он видит, что старик излишне накручивает себя и необходимо ненавязчиво сформировать в его мозгу идею неизбежной сепарации. Тем более Нилу, как наиболее стрессоустойчивому в их кровной семье, но в той же мере уступающем в этом аспекте Ичиро, было очевидно, что физическому здоровью старшего Хэтфорда уж точно ничего не угрожает. Такой вывод он сделал из следующих наблюдений: 1) его дядя с завидной регулярностью для человека, занимавшего столь высокое положение, посещает их огромный спортзал и проводит в нем минимум полтора часа в день; 2) хотел бы он стереть это из памяти, но судьба жестока, так что ему довольно часто приходится слышать, насколько успешен Стюарт в удовлетворении своего не менее спортивного молодого мужа; 3) Стюарт питается довольно правильно, тем, что многие назвали бы мерзким на вкус месивом, убивающим счастье. Однако тут Нил разделял его пристрастие, но не из соображений здорового образа жизни, а потому что так вышло, что он в основном предпочитал фрукты, овощи и физически плохо переносит сладкое, острое, жирное и жареное. Не переживая за здоровье дяди, Нил выскочил на улицу в одежде, что первая выпала из шкафа, не думая о том, что в таком облике и правда будет непросто устроиться на мало-мальски приемлемо оплачиваемую работу, но в тот момент это его волновало в последнюю очередь. Как и в старые времена, первый порыв — сбежать, будь то физически или мысленно. Домочадцы уже привыкли к такому его поведению и начинали названивать спустя рекордные три часа, а не жалкие двадцать минут, как это было в первый его месяц в Лондоне. Но звонками ограничивалось, если Нил не забывал взять с собой чертов мобильник, который Стюарт без надобности ему покупал каждый раз новый с выходом нового айфона. Если телефона с собой не оказывалось — последствия были суровыми: Стюарт давал разнарядку своим людям прочесывать улицы Лондона на вопиюще броских дорогих машинах с тонированными стеклами, не оставлявшими случайному свидетелю разглядеть пассажира такого транспортного средства. Если люди дяди не могли найти его, прочесывая улицы на колесах, они приступали к крайним и пугающим мерам — начинали показывать его фотографию каждому встречному-поперечному, что у Нила вызывало панические атаки, с его то паранойей. Если раньше ему скрываться было не так уж сложно, он был в этом довольно хорош (спасибо покойной матери). Это ему удавалось с помощью вышеупомянутой потрепанной и непримечательной одежды, карих линз в глазах, которые скрывали его, как любит говорить Элисон, незаконно голубые глаза. Медного цвета вихры на голове, которые каждый месяц тщательно камуфлировались темной дешевой краской с заправки. Однако скрыть свой броский рост не представлялось возможным. Нарисовали себе эту плачевную, на взгляд Нила, картину? Двадцатитрехлетний парень, который согласно статистике, неуклонно стремящейся к валидной (мнение человек десяти друзей и знакомых), выглядящий на девятнадцать или четырнадцать (если оценка производилась кассирами, продающими алкоголь или сигареты). Ростом 160 см, который на планете Земля двадцать первого века считался для мужчины значительно ниже среднего и не рассматривался женщинами для продолжения рода вовсе. Броскими медно-рыжими кудрявыми волосами, которые третий месяц напрашивались на стрижку. Льдисто-голубыми глазами внушительного размера и веснушками, которые покрывали процентов двадцать лица перманентно и двадцать пять в особо солнечные дни, каких в Лондоне, слава Богу, было раз два и обчелся, большую часть рук и плеч. Он часто слышал, как о его внешности отзывались, как о милой, красивой, очаровательной, или даже сексуальной, но это не делало ему абсолютно никакой погоды в плане самооценки. Хэтфорд младший уж точно не строил свою самооценку на внешних или внутренних критериях идеала наружности (которых у него даже не было), что нередко случается с нормальными людьми, которые озабоченными поиском спутника на всю жизнь или хотя бы на всю ночь. Можете считать его сломанным, больным, импотентом, но за двадцать три года у него ни разу не встал член на человека, будь то девушка, парень, бабушка, дедушка или, упаси Господь, ребенок. Он просто-напросто никогда не испытывал полового влечения. Он никогда не раздевал случайных прохожих взглядом и уж тем более не представлял секса сними, что, как оказалось, делали многие люди. Не поймите неправильно, вроде как физиологически с ним все было в порядке (дядя проверял его у врача!), технически, член у него вставал, по утрам, например, как это обычно бывает с парнями его возраста. С такой «проблемой», иначе это он назвать не мог, он обычно справлялся как можно быстрее в душе, зажмурив глаза, не получая особого удовольствия и уж точно не представляя в этот момент своих знакомых или конвенционально красивых знаменитостей. Он пытался «исследовать свою сексуальность», как ему посоветовала его подруга по обмену языковым опытом и многочасовому зависанию в GeoGuessr, Каталина Альварес или просто Кэт, которую он ни разу не видел в реальной жизни, но слышал с завидной регулярностью. Она была подкована в теме секс-просвета и всего, что касалось LGBTQ++++++ или как там, потому что сама была лесбиянкой и имела много друзей из сообщества. Она доверяла Нилу, как и он ей, многие свои переживания. Она прошла через большое количество дерьма в связи со своей ориентацией, но сейчас уже находилась в этом плане в гармонии с собой, чему Нил был безмерно рад. Однако практически ежедневной темой их бесед была ее лесбийская паника, вызванная одногруппницей Лайлой. Нил старался быть хорошим поддерживающим другом, каким Кэт была для него, но получалось через раз. А учитывая актуальную тему, все реже и реже, потому что в вопросах романтических отношений Нил был полным профаном и из личного опыта в багаже имел только поцелуй с одноклассницей в седьмом классе, который был довольно жестоко и неожиданно прерван его матерью. Тот акт насилия с ее стороны до сих пор возникает неприятными всполохами в сознании при мыслях об интимных отношениях, да и не почувствовал он ничего во время того поцелуя, просто было интересно, во круг чего столько восторгов у одноклассников. Поскольку Каталина хорошо разбиралась во всей этой теме и слыла диванным экспертом с хорошо развитым радаром, однажды она решила продиагностировать Нила и спустя вопросов десять констатировала, что он демисексуал, либо же вовсе асексуал. Она объясняла это в заумных терминах, но суть, вроде как, была в том, что он не может почувствовать сексуальное влечение, пока не установит прочную эмоциональную связь с человеком. Пусть так, Нил не стремился навешивать на себя ярлыки. Да и как это доподлинно узнать, если он никогда не чувствовал этой треклятой «прочной эмоциональной связи»? Нил пробовал смотреть порно… он видел всякое дерьмо. Он пробовал разные сочетания, кинки, позы, но вывод был один: его это ни коим образом не занимало и даже не смущало, только иногда он задавался вопросами, вроде того, как подобные вещи могу приносить удовольствие и почему все эти люди согласились заниматься этим на весь интернет за деньги. Нил провел за своими исследованиями часов 10, но так и не нашел ничего, что вызвало бы хотя бы намек на интерес. Но в качестве бонуса (ну или минуса, тут как посмотреть), Нил лучше стал понимать пошлые шутки друзей, а в редких случаях даже мог прокомментировать их сексуальные переживания и дать бесстрастный, но, как потом оказывалось, действенный совет. Дэн, его коллега по книжному магазину, узнав об этом, назвала его Отисом из сериала «Половое воспитание». Когда он не понял, о чем она, она устроила ему полунасильственный марафон этого достаточно неплохого сериала, который еще углубил его познания по теме и окончательно убедил в том, что большинство людей — извращенцы. После всей этой информации он стал настороженней относиться к многочисленным девушкам и парням, что стабильно по нескольку раз в неделю просили его номер телефона или инстаграм, либо звали куда-нибудь выпить. С чего бы ему хотеть выпить пива с незнакомцем, которого он видит первый раз в жизни, он так и не понял. У него сейчас много друзей, гораздо больше, чем он мог себе помыслить несколько лет назад. Иногда их слишком много, не столько количественно, сколько эмоционально. И ни к кому из них он не чувствовал романтической симпатии, хотя он в целом был согласен с мнением Элисон о том, что у них в компании исключительно красивые и симпатичные люди. Кроме Кевина Дэя, который, на его взгляд, был не слишком приятным на внешность, поскольку она была как будто олицетворением высокомерия и занудства. Самое забавное, что в этой же компании все единогласно считали его самым красивым. Кажется, Нил все же не до конца усвоил уроки Элисон, которая ежедневно за обедом показывала ему каких-то знаменитостей, о которых он не имел никакого представления, но знал теперь кучу ненужной ему информации, вроде той, кто с кем встречается и кто какой скандал учинил. Так вот, в тот день, когда он поссорился со Стюартом и отправился искать работу, он прошел через многое. Буквально. Он вышел из дома, чувствуя на спине тяжелый взгляд из окна. Стюарт следил, как он, сын его покойной сестры, потенциальный наследник теневой империи, идет устраиваться на работу. Куда? Куда угодно. Лишь бы не оставаться дома без дела. Он решил действовать наобум и надеялся на авось. Первая остановка: паб «The Crown & Anchor». Дверь издала стонущий звук, впустив Нила в царство полумрака, табачного духа прошлого века и кисловатого запаха старого пива, впитавшегося в дерево пола. Даже в два часа дня здесь сидело несколько завсегдатаев, чьи силуэты казались частью интерьера, сросшиеся с барными стульями и привычной тоской во взгляде. Нил почувствовал, как его легкое утреннее напряжение сменилось тяжелым, липким чувством: он явно был здесь лишним. За стойкой возвышалась массивная фигура бармена. Лысый, с рукавами татуировок на мощных предплечьях и массивным кольцом в носу, он с гипнотической сосредоточенностью полировал бокал. Нил подошел, стараясь казаться увереннее. — Простите, вы не ищете случайно помощника? Бармен не поднял глаз. — Резюме есть? — голос у него был низким и слегка хриплым, как скрип двери этого самого паба. — Нет, — честно признался Нил, чувствуя, как его уверенность дает трещину. — Но я быстро учусь. Только тогда бармен оторвался от бокала. Его взгляд, холодный и оценивающий, пополз от ниловых взъерошенных волос, зацепился за дешевую, мятую рубашку, спустился к потертым джинсам и завершил осмотр парой не первой свежести кед. В глазах мужчины не было злобы, только усталое, скептическое сомнение. — Тебе хоть восемнадцать есть? — спросил он, скрестив руки на груди. Мускулы под татуировками напряглись. Внутри Нила что-то екнуло — знакомое, чувство из детства, когда его не воспринимали всерьез. Он выпрямился, пытаясь добавить себе хоть сантиметр роста. — Будь уверен, — парировал он с дерзостью, которой не чувствовал. Вышло скорее вызывающе, чем уверенно. Бармен усмехнулся одним уголком рта. Не отвечая, он ловко протянул руку под стойку и, будто фокусник, достал оттуда идеально чистый стакан для пинты. Он приподнял его, ловя стеклом тусклый свет неоновой вывески, и испытывающе уставился на Нила. На его устрашающем лице играла легкая, почти отцовская насмешка. — Это что? — спросил он, как будто задавая самый простой вопрос в мире. Нил замер. Его мозг лихорадочно работал. Это ловушка? Проверка на профпригодность? Он почувствовал, как по спине пробегают мурашки. — Эээ… стакан? — выдавил он, и его голос предательски дрогнул, выдав неуверенность. В глазах бармена что-то потухло. На смену насмешке пришла плоская, окончательная убежденность. Он поставил стакан на стойку с тихим стуком. — Свободен, мелкий, — произнес он тоном, не предполагающим обжалования. Это был приговор, вынесенный на основе беглого осмотра и одного неверного ответа. — Ладно, — пробормотал Нил, уже отступая к выходу. Жар стыда разлился по его щекам. «Не очень-то я и хотел тут работать», — яростно подумал он про себя, пытаясь сохранить остатки достоинства. Но внутри скребла противная, холодная мысль: а где он тогда хотел бы работать? И хотел ли вообще? И есть ли в этом огромном городе место, где его не будут с ходу отправлять «гулять» только за то, что он выглядит как потерявшийся подросток, а не как готовый к труду взрослый? Дверь паба снова застонала, выпуская его обратно в слишком яркий, равнодушный к его переживаниям день. Первая попытка завершилась унизительным провалом, длившимся не больше пяти минут. Впереди был еще долгий день. Вторая остановка: круглосуточная прачечная самообслуживания. Желтая записка, криво прилепленная скотчем к замутненному стеклу витрины гласила: «Требуется кассир. Спросить внутри». Слова казались такими же выцветшими и усталыми, как и все за мутным стеклом. Нил толкнул дверь, и его встретила стена звука. Не просто шум, а оглушительный, вибрирующий гул — тяжелое бормотание двадцати сушильных барабанов, дребезжащая тряска центрифуг, резкие щелчки механических замков. Воздух был густым и влажным, пропитанным едким химическим запахом отбеливателя, кондиционера для белья и чем-то еще — затхлостью, запахом мокрого белья и безысходности. Свет мигал, отбрасывая тени на ряды белых машин, похожих на выстроившихся в ряд роботов в каком-то индустриальном аду. За стеклянной перегородкой кассы, на табуретке, сидела женщина. Ей можно было дать и сорок, и шестьдесят — возраст затерялся под слоем такой глубокой усталости, что она стала ее основным выражением лица. Глубокие складки у рта, темные круги под глазами, взгляд, устремленный куда-то в пустоту за пределами журнала учета, который она механически заполняла. Нил подошел, пересиливая желание заткнуть уши. Она подняла на него глаза без интереса. — Вы нанимаете? — почти прокричал он поверх гула. Она кивнула, отложив ручку. Ее голос, хриплый от сигарет и, возможно, от вечного перекрикивания машин, выстрелил отточенными, как гвозди, фразами, которые, видимо, повторяла уже сотый раз: — График ночной. С десяти вечера до шести утра. Без выходных. Оплата наличными, без договора. Нил почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Ночной». В этом сыром, гудящем склепе. Он придирчиво оглядел помещение: потолок с пятнами от протечек, линолеум на полу, липкий от влаги и порошка, одинокую лампу дневного света, жужжащую над кассой. — А сколько платите-то? — спросил он, уже зная, что ответ его не обрадует. Женщина даже не моргнула. — Пятнадцать фунтов. В голове у Нила мелькнул быстрый, наивный расчет: еда, проезд, начать откладывать на съем квартиры, минералы… — В день? — поспешил уточнить он, пытаясь поймать ее взгляд. Ее губы искривились в чем-то, что было далеко от улыбки. Она снова уткнулась в журнал, выводя следующую цифру. — В неделю. На секунду Нил замер, уверенный, что ослышался сквозь грохот машин. Пятнадцать фунтов. В неделю. Это было даже не смешно. Это было оскорбительно. Его взгляд сам собой скользнул по зеленым стенам, по одинокой фигуре в дальнем углу, сгорбленной над стиральной машиной. Неужели кто-то действительно соглашается на это? Мысль была леденящей. Это была не работа, а добровольное рабство. Его мечта о независимости тут же испарилась в этом пропитанном химикатами воздухе. Он отступил на шаг, чувствуя, как та самая сырость начинает пропитывать и его куртку. — Я… я подумаю еще. Вернусь, если что, — пробормотал он, не пытаясь уже звучать убедительно. Это была пустая фраза для отхода, белый флаг. Хозяйка лишь коротко кивнула, даже не утрудившись поднять на него. Ее «ага» прозвучало так же безразлично, как гул сушилки. Она уже вычеркнула его из списка потенциальных кандидатов, которого, возможно, и не существовало. Он был для нее просто очередным шумом в этой и без того шумной дыре. Нил выскочил на улицу, и тишина после прачечной оглушила его. Он сделал глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от запаха порошка. Два отказа. Два удара по и без того шаткой уверенности. Следующий отказ случился в святилище лживого оптимизма и картофельного крахмала — сетевом ресторане быстрого питания. Воздух здесь был густым, маслянистым, перемешанным с визгом детей в игровой зоне и назойливой трелью кухонных таймеров. Нил заполнял анкету, сидя на дешевом пластиковом стуле, пытаясь придумать правдоподобную ложь для графы «Опыт работы». Чистый лист. Менеджер, который вызвался его «собеседовать», был парнем лет двадцати пяти с лицом, на котором юность вела неравную битву с плохим питанием и хроническим недосыпом: угревая сыпь, тени под глазами. Но главным в нем был не возраст, а взгляд. Пустой, выгоревший, лишенной надежды на светлое будущее. В этом взгляде читалась полная, безоговорочная капитуляция перед системой, которую он представлял. Он взял анкету, пробежался глазами по пустой графе, и его стремящиеся друг к другу темные брови поползли вверх. — Тааак, — протянул он, и в его голосе зазвучало нескрываемое презрение человека из рабочего класса к тунеядцу. — Тебе двадцать два. И это… впервые пытаешься куда-то устроиться? — Он сделал театральную паузу, давя на слово «впервые», словно это был диагноз. — Чем занимался все это время? Сидел на шее у родителей? Вопрос ударил Нила точно в солнечное сплетение, но по совсем не тем причинам, о которых думал менеджер. Родители. Мать. Отец. Бегство. Выживание. Горькая ирония подступила комом к горлу. — Путешествовал, — буркнул Нил, глядя куда-то мимо плеча собеседника, на яркий постер с улыбающимся бургером. Это была самая близкая к правде и одновременно бесполезная ложь. — Хм, — менеджер фыркнул, и его выгоревшие глаза снова скользнули по фигуре Нила, проводя безошибочную инвентаризацию недостатков. — Понимаешь, у нас тут график жесткий. Нормы выработки. Командная работа. — Он произнес это с важным видом полководца, ведущего войну с картошкой фри. — Думаю, ты не потянешь. Слишком… неорганизованный. Его взгляд, острый и липкий, на секунду прицельно задержался на вороте Ниловой рубашки. Тот, в спешке и волнении, застегнул ее не на ту пуговицу, и теперь весь воротник криво топорщился, выдавая внутренний хаос с унизительной наглядностью. Эта мелкая деталь, казалось, стала для менеджера исчерпывающим доказательством всей его профессиональной несостоятельности. Он положил анкету на стол между ними, отодвигая ее в сторону за ненадобностью. — Мы вам перезвоним, — произнес он фальшивой улыбкой, уже глядя поверх Нила в пространство, где маячил следующий «соискатель». Абсурдность момента достигла пика. Перезвонят. Ему даже не дали дописать номер телефона. Это была не просто вежливая отмазка — это был плевок, обернутый в подарочную упаковку. «К черту этого высокомерного урода», — прошипело у Нила в голове, но ярость была слабой, кратковременной вспышкой. Ее мгновенно затопила другая, гораздо более знакомая волна. Не гнев. Стыд. Желание сжаться, раствориться, провалиться сквозь липкий пол. Стать невидимым. Перестать быть вот этим парнем в криво застегнутой рубашке, которого отшивают за то, что он не вписывается в картину нормальной жизни. Он встал, не сказав ни слова, и вышел. Дверь за его спиной захлопнулась, отсекая запах масла. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Он стоял на тротуаре, чувствуя, как границы его тела становятся размытыми и ненадежными. Инстинкт, отточенный годами, сработал безотказно: беги. Скрывайся. Он резко рванул с места, не разбирая направления. Не бегом, но быстрым, сбивчивым шагом. Просто двигаться, чтобы заглушить этот голос в голове, чтобы стряхнуть с кожи липкий взгляд того парня за прилавком. Пройти квартал. Еще один. Вентилировать голову. Выдуть из нее этот сладковато-тошный запах поражения. Но он знал — какой бы далекой ни была эта пробежка, он просто уносил этот стыд с собой. От себя не убежишь. Он понял это уже давно, но по глупости продолжал пытаться. Нил остановился возле небольшого торгового центра, когда его настиг голод. Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба, оставив грязноватую полосу на руке, и зашел внутрь, поддавшись инстинкту найти хоть какую-то еду. Внутри пространство, обманчиво маленькое снаружи, раскрывалось в настоящий лабиринт маленьких, но самобытных магазинчиков. Справа от входа витал сладковатый запах пачули и воска магазина ароматических свечей. Сразу за ним — чайный магазин, в котором царил иной, строгий порядок: бесчисленные жестяные банки с каллиграфическими надписями и библиотека ароматов от дымного лапсанга до цветочного жасмина. Слишком по-британски, чтобы быть китчем, и слишком ассоциировалось со Стюартом, чтобы быть Нилу интересным. Его внимание на секунду приковал магазин корейской косметики слева: ослепительно-белый, с розовым неоновым светом и рядами баночек, чьи надписи обещали чудеса. А дальше… зоомагазин. Вернее, не зоомагазин, а нечто иное. На витрине не было ни кормов, ни клеток с хомячками. За стеклом виднелась густая зелень и приглушенный свет. Табличка гласила: «Southwest Pets». Инстинкт исследователя, всегда живший в Ниле, сподвиг зайти внутрь. Его встретили: тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды где-то в глубине; влажный, теплый воздух, пахнущий сырой древесной корой и чем-то еще — незнакомой жизнью; и полумрак, разбитый точечными лампами, которые подсвечивали заросли папоротников и лиан, имитирующих джунгли в миниатюре. Это было не магазином, а клочок иного мира. И в центре этого мира, в большом вертикальном террариуме, восседал он. Хамелеон. Не маленькая букашка, а солидный экземпляр, длиной с его предплечье. Он сидел на толстой коряге, его тело было раскрашено в невероятные цвета: глубокий, бархатный синий с четкими черными полосами, а вокруг глаз и уголков рта горели ярко-желтые пятна, как маска. Его глаза, похожие на узкие рассинхронизированные перископы, медленно вращались, оценивая владения. Хвост был закручен в идеальную, тугую спираль. Табличка гласила: «Стивен. Пантеровый хамелеон (Furcifer pardalis). Остров Нуси-Бе». Нил с его обширными познаниями в географии даже примерно не представлял, где это. Он, забыв про голод и отказы, прилип к стеклу. В его собственном хаосе эта древняя, неторопливая, невероятно яркая жизнь казалась островком абсолютного спокойствия. Стивен, заметив движение, совершил неспешный, почти царственный разворот головы. Один глаз зафиксировался на Ниле. Затем, он медлительно поднял одну из своих причудливых лап с двумя противопоставленными пальцами, похожими на крошечные клешни, и прислонил ее к стеклу. Прозрачная перегородка вдруг стала поверхностью для контакта. Нил расценил это как приглашение. Кто такой Нил, чтобы отказывать королю в его собственном замке? Загипнотизированный, он поднял свою руку и осторожно, почти благоговенно, прислонил указательный палец к холодному стеклу снаружи, прямо напротив крошечной лапки. — Привееет, — прошептал он тем глупым, сюсюкающим тоном, которыми люди разговаривают с младенцами и зверушками, и тут же внутренне поморщился от собственной сентиментальности. — Ты что, идиот? — раздался у него за спиной голос. Низкий, ровный, окрашенный легким, но неоспоримым французским акцентом. В нем не было вопроса. Был холодный вердикт. Нил вздрогнул и обернулся, не отрывая пальца от стекла, как школьник, пойманный за шалостью. И замер. Над ним высилась фигура. Очень высокая, так что Нилу пришлось неловко запрокинуть голову. Темноволосый, почти черноволосый, с густыми кудрями. Лицо бледное, резкое, с высокими скулами и хмурым, откровенно раздраженным выражением. Но больше всего обращали на себя внимание глаза. Светло-серые, почти ледяные. Проницательные, лишенные тепла и полные такой глубокой тоски, что по спине Нила пробежали мурашки. Над грудным карманом его графитовой рубашки красовался бейджик: «Жан. Консультант.» — Что? — глупо переспросил Нил. — Я спросил, — повторил Жан, не меняя интонации, будто разговаривал с очень тупым ребенком, — ты что, идиот? — Почему? — Нил был искренне озадачен. Он ведь ничего плохого не сделал. Жан закатил глаза так выразительно, что Нил испугался, что они могут там и остаться. — Ты пугаешь его. — Да? — Нил снова обернулся к террариуму. Стивен по-прежнему невозмутимо сидел, его лапка все так же лежала на стекле, а один глаз теперь изучал Жана. — Он совсем не выглядит напуганным. — Как ты думаешь, — начал Жан, скрестив руки на груди в позе, не терпящей возражений, — сколько таких, как ты, приходит сюда за день, чтобы поглазеть и потыкать пальцем в его дом? Двести? Триста? — Эээ… не знаю, — пожал плечами Нил, оглядывая пустое помещение. — Не много. Не похоже на популярное место. Жан издал страдальческий, протяжный вздох, в котором было больше усталости, чем злости, будто он вынужден был проживать этот диалог в сотый раз в своем персональном аду. — Ладно, валяй, — сдался он, махнув рукой. — Но если из-за твоего идиотизма мне снова придется лечить его от депрессии, — он сделал паузу, и его ледяной взгляд почти заставил Нила признать свою вину, — я найду тебя. И заставлю оплачивать весь курс реабилитации. До последнего пенни. — У хамелеонов бывает депрессия? — вырвалось у Нила с искренним удивлением. Жан посмотрел на него так, словно он только что спросил, есть ли у животных сознание. — Как и у всех, кто вынужден терпеть назойливое внимание, не имея возможности уйти, — произнес он с убийственной простотой и повернулся, чтобы уйти. Его черный силуэт растворился в зелени дальних стеллажей. Нил задержался еще на секунду, глядя на Стивена. Рептилия медленно отвела лапку от стекла и принялась с невозмутимым видом тереть глаз. — Пока, Стивен, — тихо сказал Нил. — Не хворай. Выйдя обратно в яркий, шумный молл, он почувствовал странное опустошение. Его только что назвали идиотом, пригрозили финансовой расправой, но это было не так унизительно, как отказы в пабе или ресторане. Это было… честно. И в глазах этого Жана была такая знакомая тоска по покою, что Нил, сам того не желая, почувствовал к нему что-то вроде симпатии. Под впечатлением от такой странной встречи Нил вышел и побрел дальше изучать торговый центр. На первом этаже обнаружился и магазин со всякими сладостями. Он был поистине впечатляющим. На минуту Нил даже пожалел, что не любит сладкое. Леденцы, мармеладки были разнообразных форм и цветов: карамель на палочке в виде арбуза размером с теннисный мяч, которую было непонятно как есть, шоколадная туфля на ногу женщины среднего роста, целое поседение марципановых смурфиков, которое и стоило примерно, как это поселение. В общем, как в музей сходил. На втором этаже его встретило множество разных магазинов, которые Нил счел женскими. Тут был магазин женского белья, который продавал веревки вместо трусов; маникюрный салон, непременно в розовых тонах; парфюмерный магазин, от которого духами несло за версту и магазин с какими-то дизайнерскими платьями. Второй этаж впечатлял не так сильно, даже немного отталкивал, поэтому Нил быстро двинулся к эскалатору на третий этаж, табличка над которым обещала долгожданный футкорт. Выбор еды был небогатым: McDonald’s, Subway, Baskin-Robbins и Panda Express. Недолго думая, Нил направился к вывеске с пандой. Получив свой том-ям с креветками, Нил направился за один из свободных столиков, которыми были все столики, и устроился на не очень удобном складном белом стуле за шатающимся столом. Это отозвалось в груди приятной ностальгией. Стоило три года кормить его устрицами, одевать в шелка и пичкать макбуками, чтобы в конце концов теплые чувства вызывали пластиковые стулья и хлипкие столы. Как иронично. Он бы хотел вырваться из этого душного с лоском мира дяди и жить вот так, питаться каждой день готовой едой, но пока что это было невозможно. Пока большинство его сверстников стремилось к успеху и богатству, Нил размышлял, как бы ему понизить уровень жизни, но обрести желанную независимость. Опечаленно поедая свою маслянистую лапшу вок, Нил по привычке картографа и беглеца начал сканировать окружающее пространство. Фуд-корт был его временной нейтральной территорией, и ее нужно было изучить — выходы, укрытия, потенциальные угрозы в лице лениво передвигающийся от стола к столу уборщицы. Первое, что бросилось в глаза — стайка женщин в яркой, обтягивающей спортивной форме. Они с шумом и смехом вываливались из стеклянного пространства, залитого агрессивной красной подсветкой. Над дверью горели неоновые буквы: «Fitness First». Из того же портала, будто излучая собственную ауру солнечного света, вышел молодой парень. Он был загорелым до золотистого оттенка, непонятно откуда добытого в. Пасмурном Лондоне, в фирменной оранжевой футболке, обрисовывающей рельеф плеч и груди, и коротких красных шортах. Его лицо, с правильными чертами и белоснежной улыбкой, казалось, было создано для рекламы витаминов или счастливой жизни, из тех, что с лабрадорами и обязательно апельсиновым соком. Он помахал рукой уходящим клиенткам. — До субботы, дамы! Не расслабляемся! — крикнул он вслед, и его голос, звонкий и бодрый, легко пересек гул толпы. Улыбка, которую он при этом продемонстрировал, была настолько искренней и обезоруживающей, что даже у Нила, погруженного в свои мысли, на секунду стало чуть светлее на душе. Парень скрылся обратно в недра зала, оставив после себя почти осязаемый шлейф доброжелательности. И тут до Нила донеслись обрывки оживленной беседы. Женщины, спускаясь по эскалатору прямо под ним, не могли сдержать восхищения. — Ну разве не милашка? — вздохнула одна, лет тридцати пяти, с лицом, покрасневшим от тренировки. — Каждое занятие с ним как мини-отпуск. — О, еще бы! — тут же подхватила вторая, блондинка с невероятно сложной, изящной прической, больше подходящей для свидания, чем для спортзала. Она поправила непослушную прядь. — Мне кажется, он на меня запал. Видела, как он смотрел на меня сегодня у тренажера? Уже второе занятие подряд! — Да перестань, Сара, — фыркнула третья, практичного вида женщина с бутылкой воды в руке. — Он гей. Сто процентов. — Быть того не может! — возмутилась блондинка, Сара, и в ее голосе прозвучала неподдельная обида, будто в миг обесценили ее личное достижение. — С такой-то внешностью? И он так со мной разговаривает… Дальнейшие аргументы потонули в шуме и удалились вместе с группой, спустившейся на первый этаж. Но этой щепотки информации хватило Нилу, чтобы дорисовать картинку. Этот улыбчивый Аполлон в оранжевом был не просто тренером. Он был локальной достопримечательностью, объектом всеобщего восхищения и предметом горячих споров. Крайне популярен среди женской клиентуры, которые, судя по всему, разбивались на два лагеря: тех, кто мечтал о его внимании, и тех, кто с сожалением констатировал его предполагаемую недоступность. Мир обычных людей с их обычными интересами: спортзал, флирт, сплетни — казался ему сейчас такой же далекой и чуждой планетой, как и Нуси-Бе, откуда привезли Стивена-хамелеона. Нил допил остатки бульона прямо из огромной картонной миски, неловко подняв ее к лицу, и не забыл пролить немного бульона на себя. Горячая жидкость обожгла подбородок и оставила темное пятно на уже не первой свежести рубашке. Он брезгливо сморщился и вытер подбородок рукавом, оставив новый засаленный след. «Идеально, — мрачно подумал он. — Точно возьмут с таким видом». И в этот момент, подняв взгляд, он увидел ее. Витрина слева от него сияла, как алтарь порядка: безупречно блестящее стекло, за котором ровными рядами выстроились корешки новинок и бестселлеров, а над ними горели элегантные, стильные буквы — WATERSTONES. Но не это, не эта монументальная респектабельность, привлекла его внимание. На идеально отполированном стекле, прямо на уровне глаз, криво висела табличка. Не напечатанная, а написанная от руки черным маркером. Буквы съезжали вниз, будто автор писал ее на скорую руку «СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ СОТРУДНИК». И ниже, уже другим, более женским почерком: «СПРОСИТЬ ДЭН». Сердце Нила дернулось в груди с такой силой, что он аж подался вперед. Это была не просто вакансия. Это был знак. Кричащий о том, что он в чем-то может быть полезен. Он резко отодвинул от себя пустую миску, чуть не опрокинув ее, и небрежно вытер руки о бока джинсов. Нил поднялся так быстро, что стул неприятно скрипнул и отъехал назад. Ноги сами понесли его к стеклянным дверям, будто к краю утеса, с которого можно либо взлететь, либо сорваться. Внутри царил хаос, пахнущий новой бумагой. Три сотрудника метались туда-сюда между стеллажами. Белый парень комически высокого роста, с такой впечатляюще развитой мускулатурой, что его синяя футболка казалась вот-вот лопнет по швам. Он сновал туда-сюда, в каждой руке по огромной коробке, которые, казалось, в его руках не весят ничего. Следующей внимание Нила привлекла темнокожая девушка среднего роста в джинсовом комбинезоне и полосатой водолазке. Короткие, плотные кудри вздымались вокруг ее головы, как темное облако. Она, стоя около стойки кассы, раздавала указания, тыча пальцем то в стопки книг, то в коробки, параллельно пытаясь что-то вбивать в компьютер. Ее голос был резким, но не злым, скорее выдавал ответственный подход к делу. Невысокая девушка с волосами цвета рубина, собранными в небрежный хвост двигалась между стеллажами с поразительной, почти медитативной легкостью, расставляя книги по полкам с такой точностью, будто могла делать это и с закрытыми глазами. Ее спокойное лицо совершенно не вписывалось в обстановку хаоса. Командир, заметив замершего в дверях Нила, громко бросила ему со своего поста: — Молодой человек, мы закрываемся через пятнадцать минут! Советую поторопиться с выбором! — Нет, я… — Нил сделал шаг вперед, голос прозвучал хрипло от волнения. — Я по поводу работы. — Большим пальцем он указал за спину, где на стекле висело объявление. В магазине на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. Потом гигант с коробками громко, почти благоговейно выдохнул: — Слава тебе, Господи! Командир — Дэн, как Нил позже увидел на бейджике, вышла из-за стойки и смерила его оценивающим взглядом. Не таким, какой был у бармена — не осуждающим, а практичным. Ей нужны были дополнительные руки и как можно быстрее. — Отлично, — сказала она без лишних церемоний. — Вот тебе тестовое задание. Помоги Мэтту, — она кивнула на гиганта, — перетащить коробки в подсобку. Те, что с пометкой «склад». Нил лишь коротко кивнул, сбросил с плеч свою потрепанную куртку на ближайший стул и подошел к первой коробке. С Мэттом они не обменялись ни словом, только взглядами и кивком. Сработались моментально, как будто делали это годами. Нил брал коробки, которые мог поднять, Мэтт ворочал те, что весили как небольшой бегемот. Коробок было много, и они были на удивление тяжелыми — книги, оказалось, имеют солидный вес. Он мог бы узнать это раньше, если бы читал хоть что-то кроме карт. Мускулы на руках и спине Нила заныли непривычным, но приятным огнем. Он обнаружил, что у него неплохая выносливость. Он не выдыхался, просто методично, шаг за шагом, раз за разом выполнял задачу. «Если придется делать это каждый день, — подумал он с неожиданной долей азарта, — руки. подкачаю». Когда последняя коробка с глухим стуком встала в углу подсобки, тишина снова накрыла магазин, но теперь она возвестила о победе над коробками. Дэн, сидевшая на корточках перед одной из множества полок, поставила последнюю книгу, вытерла пот со лба тыльной стороной руки и обернулась. — Принимай работу, начальник, — бодро отрапортовал Мэтт, широко улыбаясь. Дэн окинула взглядом пространство торгового зала. Ни одной коробки. Книги ровными рядами. На ее усталом лице проступило что-то вроде облегчения, смешанного с удивлением. Она поднялась, подошла к Нилу и протянула руку. Ее ладонь была одновременно нежной и уверенно твердой. — Считаю, ты отлично справился с заданием, — сказала она, и ее улыбка, хоть и вымученная, была искренней. — Думаю, что могу нанять тебя. На правах… — она на секунду задумалась, глядя на его неказистый вид и пятно от супа на рубашке, — заместителя главного менеджера. Звучит солидно, да? Тебе лучше согласиться сейчас, потому что Кевин, наш официальный главный менеджер, может быть… излишне переборчив, когда вернется с больничного. Сможешь приступить уже завтра? В 8:30. Через пару дней подготовим нормальный контракт. В голове у Нила пронеслась мысленная папка отказов: паб, прачечная, ресторан. И здесь, среди книг и хаоса, ему говорят «да» спустя двадцать минут молчаливой работы. — Да! — вырвалось у него громче, чем планировалось, и он подтвердил свое согласие быстрым, решительным кивком, боясь, что предложение вот-вот испарится. — Отлично, — Дэн снова улыбнулась, на этот раз чуть шире. — Меня, кстати, Даниэль Уайлдс зовут. Можно просто Дэн. Это Мэтт Бойд, наш курьер и грузчик в одном лице, — парень лучезарно улыбнулся и махнул огромной ладонью. — А это Робин Кросс, наша лучшая консультантка и, кажется, единственный человек здесь, кто реально читает то, что продает, — красноволосая девушка с места лениво подняла руку, усыпанную серебряными кольцами. — А тебя как зовут, наш спаситель? Он замер на секунду. «Нил Хэтфорд» звучало слишком громко. Ему нужна была чистая страница. — Нил, — сказал он. — Просто Нил. И на его лице, запыленном от таскания коробок, впервые за долгие недели расцвела настоящая, легкая, почти невесомая улыбка. Она не решала всех его проблем. Но она означала начало. Маленькую, шаткую, но свою собственную точку опоры в этом огромном, равнодушном городе.

***

*** Нил вернулся домой ближе к полуночи, когда призрачный лунный свет уже скользил по острым шпилям ограды. особняка, отбрасывая сизые, вытянутые тени на кирпичную кладку. В кармане джинсов телефон тяжелел от непрочитанного: с десяток сообщений и пара пропущенных вызовов. Не самый плохой расклад, ожидалось хуже. Отперев тяжелую, резную дверь из темно-красного дерева, Нил затаил дыхание и, как тень, попытался проскользнуть в густую темноту холла. На что он только надеялся. Стоило ему, согнувшись в три погибели, наклониться к шнуркам своих грязных кед, как справа, из глубины гостиной, послышался щелчок выключателя. Яркий, безжалостный электрический свет разрезал темноту, заставив Нила инстинктивно прикрыть глаза ладонью, как вора, пойманного с поличным на месте преступления. В слепящем сиянии люстры его фигура в мятой рубанке и старой ветровке показалась особенно жалкой и неуместной. — Ну что? — с интонацией «что я говорил» обрушился на него голос. Стюарт стоял в проеме гостиной, обманчиво вальяжно прислонившись к косяку, но каждый мускул в его позе был напряжен. — Нашел работу? — Нашел! — выпалил Нил, агрессивнее, чем рассчитывал, его голос прозвучал слишком громко в тишине холла. — Поломойкой или мусорщиком? — продолжил Стюарт, не меняя позы, в его голосе зазвучало ядовитое злорадство. — Ничего подобного! — рявкнул Нил в ответ, передумав возиться со шнурками. Он с силой наступил ногой на пятку другой, пытаясь стянуть кроссовок, балансируя на одной ноге. — Сразу в проституты пошел? — не унимался дядя. — Да что не так с тобой?! — закричал Нил, запыхавшийся от неудачных попыток разуться и от нахлынувшей ярости. Наверху, на лестнице, послышались торопливые, легкие шаги. — Что у вас тут случилось? — сонным, но настороженным голосом спросил Ичиро, спускаясь со второго этажа. Он был в атласной пижаме черного цвета, и вид у него был такой, словно он уже безропотно смирился с мыслью, что этой ночью сна ему не видать. Что, учитывая состояние Стюарта, было вполне вероятно. — Нил нашел работу, представляешь? — саркастично отозвался Стюарт, жестом приглашая Ичиро присоединиться к своему злорадству. — Ого, — мягко сказал Ичиро, его темные глаза перепрыгивали с мужа на племянника. — Поздравляю, Нил. — На его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то, максимально похожее на улыбку, — тонкая, едва заметная трещинка в маске спокойствия. — Вот, дядя! — воскликнул Нил, в искренней, детской благодарности указывая обеими руками на Ичиро, как на живое воплощение адекватности. — Учись, как надо реагировать, когда твой любимый племянник устраивается на первую в жизни работу! — Рано радуешься, Ичи, — парировал Стюарт, не сбавляя градус стервозности. — Мы пока только на проститутках остановились. — Ты стал проститутом? — спросил Ичиро, и в его голосе прозвучало глубокое сомнение. Он склонил голову набок, изучая Нила, будто редкий экспонат. — Да нет же! — взорвался Нил, наконец-то стаскивая второй кроссовок и швыряя его в угол. — А то я уже удивился, — с легким, искренним облегчением выдохнул Ичиро. — Ты, конечно, симпатичный и все такое, но в сексе ты же полный ноль. — Ты говоришь о моем племяннике! — завопил Стюарт, и в его крике смешались возмущение, защита и абсурдное ханжество. — Теперь я еще и в проститутки не гожусь?! — от чего-то глубоко и иррационально оскорбился Нил. Обида, усталость и накопившееся напряжение слились в один горький ком. — Ну и семейка! С меня хватит! Он перешагнул через брошенные на пол кеды и, грубо проигнорировав Ичиро, двинулся к лестнице, наступая на каждую ступеньку с такой силой, будто хотел проломить дерево. В спину ему доносились обрывки фраз, смешанные в неразборчивый гул: «Мы еще не закончили!», «Неблагодарный ребенок!», «Утром поговорим!». Нил уже не слушал, затыкая уши внутренним криком. В голове, раскаленной от гнева и унижения, родилась дикая, мстительная мысль: «А чего бы и нет? Пойти и попробовать себя в проституции. Или на веб-каме. Просто всем назло. Не может же это быть так сложно? Сто процентов моя «проблема» решается парой таблеток виагры…» Закрыв за собой дверь спальни с глухим стуком, он прислонился к ней спиной. И только тогда, в тишине и уединении, на него обрушилась усталость — тяжелая, липкая, всепоглощающая, которой не было всего две минуты назад в пылу перепалки. Она накатила волной, подкосив ноги. Закрыв глаза, он прислонил ладони к лицу и провел ими вниз, грубо растирая кожу. В уголках глаз выступила предательская влага. Не давая себе ни секунды на раскачку и самоанализ, он резко оттолкнулся от двери, сорвал с кровати мятую желтую футболку с потертым принтом и салатовые спортивные шорты и направился в ванную. Стоя под обжигающими струями душа долгих пятнадцать минут, он пытался смыть с себя не только грязь дня, но и ощущение липкого стыда и бессильной злости. Нил вытерся наскоро, оставив волосы мокрыми и слипшимися, и, не удосужившись даже провести по ним пальцами, повалился на огромную, прохладную кровать, оставляя на подушке мокрый отпечаток своей головы. Она казалась последним оплотом уединения и комфорта в этом враждебном доме. Он уже начал проваливаться в пучину забытья, как мозг, верный своему долгу сводить его с ума, дернул его обратно: Работа. Завтра. С трудом вытащив из-под подушки телефон с треснутым экраном, он проверил маршрут. Трамвай. Тридцать пять минут. Установил будильник на 7:20, воткнул зарядку. На экране, среди прочих уведомлений светились два сообщения от Кэт: «Ты как?» и «Куда пропал?». Он ткнул пальцем в скопление трещин, набирая ответ: «Пиздец просто. Но я нашел работу». Отправил. И, выронив телефон на одеяло, провалился в небытие, где не было ни Стюарта, ни работы, ни унизительных вопросов, которые мучали его весь день.