Путь к себе

Август, 2025г. POW Эндрю Третий час ночи с четверга на пятницу. Время, когда нормальные люди пытаются урвать оставшиеся часы сна перед последним на этой неделе рабочим днем. Но посетители ночного клуба «Райские сумерки», видимо, не были нормальными, либо просто решили, что сон — это для слабаков. Музыка еще долбила из колонок, но уже без прежней настойчивости. Диджей собирал треки на добивку, пока охранники вежливо предупреждали еще вменяемых посетителей о скором закрытии, а невменяемых бесцеремонно выводили за шкирку. Воздух был густым и липким. Не самая приятная смесь из пота, дешевого парфюма, пролитого алкоголя и чего-то, что даже угадывать не хотелось. Эндрю стоял за барной стойкой и методично протирал ее поверхность, деликатно приподнимая за волосы мужика, который отключился здесь еще час назад. Тот даже не шелохнулся. Блондин стянул его на пол, к стойке — пусть досыпает там, охрана разберется. Он посмотрел в зал. Танцпол напоминал поле боя после отступления армии: разбросанные стаканы, забытые тут и там вещи, липкие лужи, впитывающиеся в дешевый ламинат. Неон уже выключили, оставив только тусклый желтый свет, беспощадно высвечивающий все несовершенства, которые еще час назад скрывала щадящая тьма. Под утро здесь всегда становилось мерзко. Но Эндрю даже нравилось это. Отрезвляющее напоминание, что у любого удовольствия есть обратная сторона. Он закончил с посудой, вытер руки о полотенце и полез в карман джинсов за кольцами. Набор серебряных колец, тонких и тяжелых, которые он каждое утро распределял по пальцам в определенном порядке. Знакомый холод металла принес ощущение целостности — будто последние детали пазла встали на место. — Эндрю, — осторожно позвал Роланд, второй бармен и по совместительству друг с привилегиями. Эндрю нехотя поднял взгляд, продолжая нанизывать кольца на длинные пальцы. Вопросительно изогнул бровь. — Я хотел поговорить с тобой, — Роланд мялся, что было ему несвойственно. Обычно этот парень не знал слова «неловкость». — Говори уже. — Помнишь, я рассказывал тебе про Райана? — продолжал тянуть резину высокий крашеный блондин. Эндрю помнил Райана. В первую очередь, потому что последние два месяца Роланд только о нем и говорил. Иногда даже во время того, как Эндрю ему отсасывал. Это требовало определенного навыка — слушать чужую влюбленность, занимаясь с этим человеком сексом. Во вторую очередь — потому что у него была эйдетическая память, и он вообще все помнил. Но раздражение уже начинало подниматься где-то в груди. — И? — В общем, у нас теперь вроде как официальные отношения, — Роланд переминался с ноги на ногу, — и надо прекратить то, чем мы с тобой занимаемся. — Ладно. — Ладно? — Роланд моргнул, явно не ожидая такой легкости. — Вот так просто? Я думал, ты разозлишься. Эндрю снова вопросительно изогнул бровь. Одну. Выразительней уже некуда. Но обычно этого было достаточно. — С чего бы? Мы вроде не клялись в любви до гроба. Да и вообще ни в чем, — хмыкнул он, направляясь к служебному выходу. Роланд поплелся следом. — Конечно нет, просто мы с тобой долго этим занимались, и я не знал, как ты отреагируешь. Дело не в тебе, понимаешь? Просто я влюбился. — Как ты задолбал, — Эндрю толкнул дверь, выходя на улицу. — Я сказал «ладно». Именно это оно и значит. Больше никакой дрочки и минетов в подсобке. Я понял, успокойся, Ромео. Он прислонился к влажной кирпичной стене, достал сигарету и прикурил от своей блестящей в свете желтых фонарей zippo. Вдохнул глубоко, чтобы жгло внутри и выпустил дым в серое лондонское небо, которое даже ночью не было черным. В переулке пахло мусором, мочой и сыростью. Привычный букет. — Ты обязательно найдешь себе кого-нибудь, — Роланд, облегченно выдохнув, шагнул ближе и попытался приобнять его за плечо. — Ты парень видный. Эндрю скинул его руку быстрым, отточенным движением. — Я тебя сейчас ударю, — процедил он сквозь зубы. Без злости. Просто констатация факта. — Понял, понял, — Роланд поднял руки отступая. — Но мы все равно друзья, так ведь? — Непременно, — Эндрю пустил струю дыма в ноги, рассматривая результаты безудержного веселья под ногами. Стало тошно самому. Скорее морально. — Тогда до воскресенья! — Роланд улыбнулся и, насвистывая что-то попсовое, направился в сторону проезжей части. Эндрю остался один. Он не злился. Не расстраивался. Ему не было больно. Просто это стало маленькой, крошечной проблемой. Последние два года они с Роландом были удобными вариантами друг для друга. Друзья с привилегиями. Вопреки всем клише, за это время они не влюбились. Это действительно был просто секс. Даже не совсем секс в прямом смысле. У Эндрю были проблемы с сексом. Их обеспечили ему ублюдки, которые считали, что ребенок — прекрасный вариант для плотских утех. Эндрю не мог позволить себе все опции гейского секса. Да и доступные шли с ограничениями. Он не любил прикосновений. Не любил придурков, которые не знают слова «нет». Найти партнера для регулярного секса, который умел бы держать руки при себе и беспрекословно следовал инструкциям, оказалось практически невозможно. Партнер еще должен привлекать Эндрю и не бесить одним своим существованием. Условия практически невыполнимые. Поэтому Роланд был неплох. Держал руки при себе. Соглашался ровно на то, что Эндрю готов был дать. Никаких обид, никаких попыток залезть дальше разрешенного. Идеальная схема. Миньярд давно уже не развлекался с кем-то другим. Случайные связи в туалетах и подсобках оставляли после себя неприятный осадок. Слишком много лишних рук, слишком много вопросов, слишком много попыток сделать что-то, о чем не просили. С Роландом было удобно. И вот теперь удобство кончилось. Эндрю докурил одну и прикурил следующую. В голове в довесок с утра назойливо и отвлекающе крутилась одна и та же фото-карусель. Голубые глаза. Рыжие волосы. Веснушки. Внимательный взгляд. Сегодня в трамвае тот красивый парень так завороженно на него смотрел, что застрял в голове на целый день. На Эндрю часто смотрели незнакомцы. Это понятно — семьдесят процентов тела покрыто татуировками. Тридцать проколов. Его броня. Оно и было задумано так, чтобы привлекать внимание. Но ему показалось, что это был не тот взгляд, что обычно. Люди рассматривали его либо как урода, либо как произведение искусства. Тот рыжий скорее относился ко второй категории, но он так раздражающе смущался и краснел, выходя за рамки сухого любопытства. Он думал о нем сегодня немного. Большую часть дня, если быть точным. В перерывах между клиентами, во время обеда, когда набивал какую-то банальную розу, от которой не удалось отговорить, на чьем-то плече. Мысли соскальзывали на рыжие вихры, на то, как он смущенно отвел глаза, когда Эндрю посмотрел вупор, а потом продолжал рассматривать исподтишка, думая, что Эндрю не видит. Именно сегодня, именно в эту ночь Эндрю рассчитывал позвать Роланда в подсобку чтобы сбросить напряжение, которое этот рыжий случайно создал. Чтобы перестать думать о нем. Чтобы голова наконец заткнулась. Увы. Эндрю выдохнул дым, наблюдая, как серая струя тает в темноте, ничуть не помога. В переулке было тихо, только где-то вдалеке проехала машина и стеклянная бутылка ударилась о дно железной мусорки, звонко разбившись. Он смотрел на баки, на грязные лужи, на стену, расписанную бездарными граффити, понятными только авторам этих каракуль, и думал о том, что через несколько часов наступит утро. Он снова поедет на работу на трамвае, где уже вряд ли будет тот парень. «И что мне теперь с этим делать?» — подумал он, но ответа не было. Поспать. Поработать. Выпить. Только такие варианты лезли на ум. Эндрю затушил сигарету о многострадальную стену, бросил окурок в урну к его собратьям по несчатью и побрел в сторону дома. Хорошо, что квартира была рядом, пешком не дольше семи минут. После клуба хотелось побыть немного в тишине и наедине с самим собой, поэтому новым трекам, что Рене скинула послушать, придется подождать. Какой-то безработный записался на тату в девять утра. Поспать удастся часа три, в лучшем случае. Потом днем, после сеанса на диване в студии, если свободное окно не займут консультацией. Он шел по пустынной улице, и в голове, вопреки всему, продолжал маячить рыжий силуэт с глазами цвета утреннего неба, заполняя собой все свободное пространство. — Черт, — выдохнул Эндрю в пустоту, в бессилии остановившись посреди дороги.

***

Квартира встретила его тишиной, той особенной, глубокой тишиной, которая бывает только под утро, когда даже город за окнами замирает. Эндрю скинул тяжелые мартинсы у порога, но поставил их ровно, носками к стене, а затем направился к лестнице на второй этаж, где располагались жилые комнаты. Деревянные ступени привычно скрипнули под весом. У них была двухэтажная квартира в старом доме с высокими потолками. Ники говорил, что здесь мог бы жить Шерлок Холмс, если бы тот переехал в Кэмден. Эндрю тогда промолчал, но про себя согласился. Место и правда было хорошее. Тихое и свое. Ему нравилось, хоть оно и не было идеальным. Аарон и Ники всегда под боком, хоть Хэммик и планирует в скором времени переехать к своему жениху, Эрику. Наверху, за закрытыми дверьми, спали Ники и Аарон. Эндрю задержался на секунду у двери близнеца и прислушался. Тишина. Значит, на сегодня он уже закончил изводить себя учебниками по анатомии. Иногда он не так глуп, как кажется. В своей комнате он первым делом стянул одежду, пропитанную запахом клуба — дешевым табаком, чужим потом и той особенной вонью, которая въедается в кожу, если провести ночь в месте, где люди забывают, кто они такие. Бросил все в стиральную машину. Все завтра. Или уже сегодня? Вода в душе была обжигающей. Эндрю предпочитал такую, чтобы кожа на нетронутых чернилами островках краснела, чтобы пар заполнял легкие, чтобы горячо было настолько, что мысли на время отступали. Он стоял под струями, закрыв глаза, и пытался не думать. Не думать о Роланде, который сегодня отказался от их негласной сделки. Не думать о том, что ему почти двадцать четыре, а он ни разу не был в отношениях. Не думать о рыжих волосах и дурацких носках разного цвета. Не получалось. Он открыл глаза и посмотрел на свои предплечья. Вода стекала по татуировкам, делая их похожими на потеки чернил, словно грязь сходила с него. Но это лишь иллюзия. Трайблы бесконечными линиями перекрывали другие линии, которые когда-то в обмен на боль дарили облегчение. Он продолжал вредить себе, но теперь более социально приемлемым способом. И потакал таким же как он бедолагам. Все это было частью брони. Его вечные доспехи. Все идет в гору, — напомнил он себе. Забавно, что подобные вещи нередко приходилось доставать из заднего угла памяти, где они неизменно соседствовали с парочкой позитивных воспоминаний из детства, в то время как самые темные и грязные — всегда на сцене сознания. — «Мы переехали из Америки. Мы открыли салон. Ники счастлив с Эриком. Аарон копит на учебу. У меня есть работа, хобби, подписчики в тиктоке». С каждым днем его аккаунт набирал все больше просмотров. Люди писали в комментариях, какие у него золотые руки, как им нравятся его эскизы. Эндрю никогда не отвечал, но читал все. Это было… приятно. Наверное. Главное, что он сам считает свои работы сносными. Что-то все еще было не на месте. Эндрю давно понял, что материальными благами это перекрывается на очень непродолжительный срок. У него есть разные вещи, которые он хотел годами. Дорогие и красивые, престижные, коллекционные. Есть хоть что-то. До шестнадцати лет не было абсолютно ничего своего. Даже собственное тело ему не принадлежало. Если бы тому ребенку сразу сказали, что это скребущее чувство никогда не прекратится, как ты эти дыры ни затыкай. Всегда будет что-то более размытое и непостоянное, не имеющее физического воплощения, не из металла, не из пластика, не из дерева. Что-то, что никогда с уверенностью в голосе не сможешь назвать своим. Его бы сейчас здесь не было. Но люди с психиатрическим образованием решили за него, что он остается. В его этом выбора не было тоже. Хотелось бы сделать это всем назло. Но, как было сказано ранее, он уже не тот ребенок, а с взрослением пришла непрошенная ответственность за других. За внезапно упавшего на голову брата-близнеца, за чересчур наивного кузена. Жизни для себя никогда не существовало. Приходится жить ради них, но вот когда они уйдут, как уходят все… Так, так, так… Об этом точно не стоит думать. По крайней мере не сейчас. Он уперся лбом в холодный кафель и выдохнул. «Я ничего не хочу», — повторял он себе годами. — «Если ничего не хотеть — невозможно разочароваться». Рабочая схема, проверенная годами. Так почему сейчас она перестала работать? Почему внутри, где-то под ребрами, жило это глухое, ноющее чувство, будто он забыл что-то важное? Будто у всех вокруг есть нечто, чего у него нет и никогда не будет? Будто он смотрит на мир через мутное стекло, а все остальные живут по ту сторону, где тепло и светло, а он — здесь, в полумраке и никогда не сможет выйти? Эндрю резко выпрямился, ударил кулаком по старому кафелю. Боль пришла ровно через секунду — резкая и отрезвляющая. Он посмотрел на разбитую костяшку, на выступившую кровь, смешивающуюся с водой, и улыбнулся этому жалкому зрелищу. Он давно не разговаривал с Бетси. Психотерапевт, которого ему назначил суд еще в Америке. Тринадцатый по счету. Шесть лет они вместе доставали из его головы всякую грязь. Шесть лет она учила его, что откаты — это нормально, что депрессия — это болезнь, а не слабость, что таблетки надо пить вовремя, даже когда кажется, что все хорошо. Он не пил их сегодня. И вчера тоже пропустил. Идиот. Это не связано с Роландом. Точно не связано. Роланд просто выбрал нормальные отношения — со свиданиями и глупыми сопливыми сообщениями на ночь. С доверием и принятием. Или что там у них? То, чего у Эндрю никогда не было и, скорее всего, не будет. И это нормально. Он же ничего не хочет, верно? Он сел прямо в ванну, обхватив себя руками за плечи. Вода все лилась, горячая, равнодушная к его немой истерике, а его парадоксально трясло. Крупная дрожь била тело, хотя кожа на груди и плечах уже покраснела от температуры. Пар застилал глаза, делая мир размытым и почти нереальным. «Испорченное, никому не нужное ничтожество», — шептал голос внутри. — «До смешного плохо притворяешься нормальным. Никто никогда тебя не полюбит. Ты слабый. Ты сломанный. Ты ничего не стоишь». Эндрю сжался сильнее, вдавливая ногти в чернильные предплечья. Дрожь не проходила. «Таблетки», — всплыла где-то на поверхности мысль. — «Ты просто не выпил таблетки. Все дело в таблетках». Главное — найти виноватого. Бетси не погладит его по голове, если узнает. Скажет своим ровным, тошнотворно спокойным голосом: «Эндрю, мы обсуждали это. Ты знаешь, что происходит, когда ты пропускаешь прием. Это не делает тебя слабым. Это делает тебя человеком, который забыл принять лекарство. Все поправимо». Надо встать, — приказал он себе. — Выпить таблетки. Лечь спать. Утром будет лучше. Он повторил это три раза, прежде чем смог заставить себя пошевелиться. Вода хлынула в лицо, пытаясь утопить, когда он выпрямился. Эндрю выкрутил кран, и тишина стала оглушительной. Только капли, падающие на кафель, и его собственное дыхание — слишком частое и громкое в ночной тишине дома. Поток воздуха и старо, никогда не закрывающейся до конца двери, отрезвил за мгновение. Эндрю вышел из душа, натянул чистые боксеры и, даже не вытираясь, прошлепал на кухню, оставляя за собой мокрые следы ног, которые будут чей-то проблемой завтра. Там, в верхнем шкафчике, стояла коробка с его лекарствами. Он вытряхнул по одной таблетки из четырех оранжевых баночек на ладонь и проглотил, запив водой прямо из-под крана. Понадобилось несколько горстей, чтобы смыть этот мерзкий горький вкус, каждый день напоминающий, что ему никогда не стать как все. Надо заесть сладким срочно. Он спрятал от Аарона упаковку Meller в чашке у дальней стенки шкафа, что осталась от домовладельцев. Приторная сладость сменила горечь и успокаивающе прилипла к зубам. В спальне было темно. Он рухнул на кровать, не зажигая света, и уставился в потолок. Глаза постепенно привыкали к темноте, выхватывая знакомые очертания: стопка скетчбуков на столе, барабаны в углу, книжный шкаф с аккуратно расставленными книгами, блэкаут шторы, полностью скрывающие рассвет. «Утром будет лучше», — снова пообещал он себе. — «Ты просто устал. Ты просто не выпил таблетки. Утром будет лучше».

***

Проснувшись от мерзкого звонка будильника, который давно пора сменить, Эндрю всерьез задумался на тем, чтобы бросить работу в баре, потому что спать вот так — пролонгированный суицид. Да, он пытается помочь Аарону накопить на учебу в медицинском, но делать это ценой своего здоровья как будто бы иронично. Тем более, что развитие тату-салона неуклонно идет в гору. Он всерьез подумает об этом позже. А пока он планирует на автомате собраться на работу и попытаться прийти в себя до девяти утра, чтобы не прибить очередного клиента. Парень, что придет сегодня на трехчасовой сеанс ему не понравился уже по переписке. Во-первых, он настаивал, чтобы Эндрю набил ему эскиз другого мастера, а после категорического отказа возмущался, почему разработка индивидуального эскиза на ту же тему стоит как треть самой татуировки. Эндрю тогда отписался сухо и максимально официально, но в голове уже прокручивал варианты, как сделать этот сеанс максимально болезненным без нарушения техники безопасности. В общем, день обещал быть «веселым». Почистив зубы и приведя в порядок волосы отточенным до мастерства способом, он натянул на себя обычную черную худи и черные джинсы с дизайнерскими потертостями. Синяки под глазами были выдающимися — хоть на выставку, но пирсинг удачно перетягивал внимание на себя. Внизу на кухне он никого не обнаружил. Родственники еще спали, потому что у Аарона первый клиент только в одиннадцать, а Ники, который работает в их салоне администратором, приходит ближе к открытию, которое в девять. Эндрю чаще всего приходит раньше, чтобы приготовить все необходимое к сеансу. Так ему спокойнее и есть время проснуться. Он точно знал, что к его приходу там уже будет Рене — второй тату-мастер, и, как ни странно, друг, потому что она вчера осталась там ночевать. Она часто так делала, потому что могла увлечься новым эскизом и потерять счет времени. Миньярд заварил себе кофе, сдобрив его пятью ложками сахара и поставил разогреваться в микроволновку вчерашний пирог из «Lidl» за 99 пенсов, тесто которого напоминало смазанный вареньем картон. Вкус оставлял желать лучшего, тем не менее был спасительной дозой углеводов. Эндрю обязательно отработает эти калории в спортзале, но сейчас в мыслях была только приятная сладость и тишина утренней кухни. Внезапно вместе с положительными эмоциями, которые принес с собой пирог, в голове возник вчерашний рыжий парень из трамвая. Сердце быстро забилось, в горле встал ком. Аппетит сразу пропал. Будь он проклят! Лишил его лучшего на сегодняшний день — приема пищи! Он обязательно разберется с ним, когда встретит в следующий. А вот каким именно образом — вопрос… Будет сюрприз для них обоих. Миньярд допил кофе и, быстро сполоснув чашку, поставил ее на сушилку. Настенные часы показывали восемь часов утра. Самое время выходить. Разложив по карманам телефон, наушники, ключи и вооружившись потрепанным скетчбуком, он вышел на улицу и вдохнул сырой лондонский воздух, который успел стать родным. И почему-то, вопреки всему, внутри шевельнулось что-то, похожее на предвкушение.

***

Напустив на себя преувеличенно бесстрастный вид, Эндрю вошел в трамвай на остановке «Sandilands» под играющую в наушниках Red Lorry Yellow Lorry — Hand on Heart. Он сразу увидел желанно сидящего на вчерашнем месте парня, но не подал виду. Сел напротив, предварительно окинув незнакомца оценивающим взглядом. Это что-то новое. На голове у рыжего была укладка, которая превратила его пушистые кудри в послушные медные волны. Одет он был в атласную оверсайз-рубашку цвета ночного неба, пересеченную хаотичными серебристыми линиями. Ткань струилась, подчеркивая силуэт, который на первый взгляд мог показаться хрупким, но шея и виднеющиеся из-под расстегнутых верхних пуговиц ключицы намекали на подтянутое тело. Там же усматривалась россыпь веснушек. Just trying to touch you, but never to hold you Это было невыносимое зрелище. Он — угроза. Эндрю покраснел бы, умей он краснеть. Брюки были черными, со стрелками и синими тонкими лампасами. На ногах красовались черные блестящие броги с выглядывающими, опять же, синими носками. Вся эта одежда выглядела совершенно новой и очень дорогой. In this burning confusion, with hands made of clay Темно-синяя рубашка. Светло-голубые глаза. Эндрю смотрел на это сочетание и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Не на него. На себя. Потому что он уже запомнил и никогда не сможет это забыть. Это синее недоразумение с ним навсегда. You've got your hand on my heart Там, где рубашка была расстегнута на верхние пуговицы, открывалась бледная кожа. Эндрю смотрел на этот треугольник и не мог отвести взгляд. Веснушки. Много. Они рассыпались по ключицам хаотичным узором, который хотелось рассматривать. Изучать, запоминать расположение каждой крапинки. You've got your hand on my heart Одна — прямо над левой ключицей, чуть крупнее остальных. Две — там, где шея переходит в плечо. Дальше — россыпь, уходящая вниз, под ткань. Туда, куда Эндрю старался не смотреть. Плохо старался. Потому что взгляд все равно соскальзывал вниз по этой бледной коже, по рыжим точкам, которые, кажется, были везде. И от этого пересыхало во рту. You've got your hand on my heart Все это сидело на нем так, будто он всю жизнь только и делал, что выгуливал дизайнерские коллекции по подиумам. Будто не было вчерашних разноцветных носков и грязных кед. Будто он просто проснулся другим. Что за черт? Вдруг это его брат-близнец? Забавно, что это не первый вариант, что пришел ему в голову. Тогда у Эндрю проблем в два раза больше. You've got your hand on my heart Блондин моргнул. Перевел дыхание. Снова поднял взгляд и снова застрял на линии его шеи. Там, где светлая кожа встречалась с темной тканью воротника. Эта граница резко выделялась. Почему-то хотелось провести по ней пальцем. Проверить, такая же она на ощупь, как на вид. In this prison of nowhere, you've played my emotions Он смотрел. И смотреть хотелось еще. И еще. И это было неправильно. Потому что он не должен был хотеть смотреть. Он вообще ничего не должен был хотеть. А потом организм напомнил о себе. Теплая, тяжелая волна где-то внизу живота. Медленная, вязкая, растекающаяся ниже. Эндрю почувствовал это сразу и захотел провалиться сквозь пол трамвая прямо на рельсы. Пусть его переедет трамвай. Пожалуйста? You've stretched my condition, my head is all fire Спокойно, — приказал он себе мысленно. — Просто не думай об этом. Он попытался представить что-то другое. Работу. Клиента, который сегодня будет бесить. Роланда и его счастливые отношения. Все, что угодно, кроме бледной кожи и веснушек у линии ворота. Не помогло. Члену было плевать на его ментальную эквилибристику. Он реагировал на картинку, которая все еще стояла перед глазами, независимо от того, куда Эндрю смотрел. Теперь она будет жить там, пульсировать где-то под ребрами и напоминать о себе в самые неподходящие моменты. Emotional torture is a game you enjoy Образ добивал пухлый том Джека Лондона, в который парень был погружен с головой. «Мартин Иден» — гласила надпись. Из первой половины книги густо торчали зеленые закладки. Эндрю читал эту книгу несколько лет назад и прекрасно помнил сюжет. Необразованный моряк начинает читать запоем, чтобы безуспешно впечатлить понравившуюся девушку из высшего общества. Потом становится известным писателем и кончает с собой. Это очень иронично. Пока Эндрю рассматривал незнакомца, тот ни разу не перевернул страницу, но периодически поглядывал на него и снова краснел. Очень интересно. На секунду промелькнула мысль, что весь этот маскарад — чтобы впечатлить его, но это было бы слишком самонадеянно, поэтому Эндрю сразу отбросил такую крамольную мысль. It's a dicey situation I have found myself in Миньярд позабыл о покоящемся на коленях скетчбуке, решив смотреть на парня в упор. Тот поднял взгляд и замер. Потом вернулся к книге и наконец-то перевернул несчастную страницу. Достал из кармана потрепанный айфон последней модели, начал в нем что-то строчить. Поднял девайс на уровень глаз. И о-о-о — мигнула ослепляющая вспышка. It's a dicey situation I have found myself in Поняв, что произошло, рыжий широко раскрыл глаза и поспешно убрал телефон обратно. Эндрю очень хотел рассмеяться. Похвально сдержался, но дернувшийся уголок рта предательски выдал его. Это было умилительно. В голове стоял оглушительный шум, но ни одного плана действий. Стоило заговорить. Или подойти. Может, пошутить про фото. Попросить удалить. Сделать хоть что-нибудь, но его словно парализовало. You've got your hand on my heart Очнувшись, он понял, что они прибыли на остановку парня. Но тот не двигался, просто смотрел на него в ответ. Эндрю кивнул на выход: мол, твоя остановка. Парень резко вскочил и выбежал из трамвая. Замер на платформе, продолжая смотреть на Эндрю сквозь широкое свежевымытое стекло, которое не могло скрыть особенность момента. Эндрю не мог отвести взгляд. You've got your hand on my heart Парень робко поднял руку и невинно помахал. Ему. Трамвай тронулся (или это Эндрю тронулся), окончательно оставляя Миньярда без ответов. В полном неведении и с предательски трепыхающимся сердцем. Одно Эндрю знал точно — он ненавидит этого парня. You've got your hand on my heart Он ненавидит его за то, что тот заставил его чувствовать что-то, чему он не мог найти названия. За то, что влез в его голову и поселился там, не спрашивая разрешения. За то, что после двух минут в его присутствии весь тщательно выстроенный мир Эндрю давал сбой. Трамвай увозил его дальше, к салону, к обычному дню, к клиенту, которого он ненавидел хотя бы меньше, чем этого рыжего. You've got your hand on my heart

***

Эндрю отпер тяжелую стеклянную дверь с каллиграфической черной надписью «Beat The Devil's Tattoo». В ноздри ударил запах свежесваренного кофе. Нормального, а не того, что дома. Потому что Рене его готовить умеет. Странных талант хороших одиноких людей. Сам он хорошо кофе варить не умеет, поэтому планирует воспользоваться трудом подруги. Пройдя тяжелыми шагами к своему рабочему месту, он бросил на стол нетронутый скетчбук и стянул через голову худи одним ловким движением, оставшись в черной футболке «Pink Turns Blue». Эндрю посмотрелся в зеркало, что занимало большую часть стены — белое лицо на черном фоне замерло в немом крике. Парень почувствовал солидарность с футболкой и поправил волосы ловким движением. — Привет, — к его отражению прибавилось изображение невысокой девушки с каре платинового цвета, кончики которого испачкала радуга. В руках она заботливо держала две кружки. Одну свою, зеленую, тело которой было сделано в виде чешуи, а ручкой служил изогнутый хвост, другую его — крупную черно-белую посудину, которая представляла из себя ухмыляющуюся голову Джека Скеллингтона. Кружку она ему подарила на прошлое Рождество со совами: «Это ты». Тогда он закатил глаза на такой комментарий, но втайне берег подарок от неловких рук Ники, который в их прошлом салоне умудрился разбить штук пять предметов посуды. — Только из турки, — похвасталась Рене и передала живительный напиток ему в руки. Эндрю большими глотками выпил сразу половину, игнорируя травмоопасную температуру. — Тяжелая ночь в «Сумерках»? — осторожно поинтересовалась она. —Мгммг, — дал утвердительный ответ он, не доставая носа из чашки. Она заметит. Она все узнает. Догадается обо всем по одной только интонации, по тому, как он держит чашку, по едва заметной заминке перед ответом. Это же Рене. Лучше сегодня ей на глаза особо не попадаться. Эндрю кивнул ей коротко и полез в ящик стола за сегодняшним эскизом. Бумага под пальцами была привычно шершавой, линии — выверенными до миллиметра. Вчера он переделывал этот рисунок три раза, хотя клиент утверждал, что и первый вариант был «просто бомба». Эндрю плевать хотел на «просто бомбу». Если он ставит свое имя под работой, она должна быть идеальной. Даже если этот придурок не оценит. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — голос Рене был мягким, ненавязчивым, но от этого еще более опасным. Она не сталкивала со скалы, просто по-дружески предлагала упасть, если вдруг захочется. Эндрю промолчал. «Если я буду игнорировать это, оно уйдет». Разложил эскиз на столе, поправил лампу, проверил запас игл. Руки делали привычную работу. Ничто не сможет сбить его с намеченного пути. — Ладно. У тебя сегодня кто первый? — поинтересовалась Уокер. — Придурок, который хочет чужой эскиз. — Оу. Сочувствую. — И она ведь действительно сочувствует. Чертова католичка. — У тебя что? — Цветы. Много цветов. Девушка захотела пионы на всю лопатку. — Скука, — заключил Миньярд. — Она сказала, что это напоминание о покойной бабушке. — Рене улыбнулась своей тихой, теплой улыбкой. Эндрю сейчас расплачется. Лондон за окном просыпался медленно, нехотя, серый и сонный. Эндрю залип в окно, снова отвлекшись мыслями на рыжую глупость. Что, твою мать, конечно не укрылось от чуткого взора Уокер. — Что-то случилось? Ты всегда можешь мне рассказать, знаешь же. — Участливо предложила она. Уокер знает, что у него бывают «эти дни». Би сказала, что делиться с близкими своим состоянием полезно. Еще полезно не отталкивать их в трудный момент и просить о помощи. Эндрю очень медленно этому учится. Иногда он даже пользуется этой опцией «помощь друга». В такие дни он зовет ее к себе смотреть «Турецкий для начинающих» или еще какой-нибудь тупой сериал нулевых под шведский стол из мороженого и чипсов. Или читать вслух любимые моменты их «Красного, белого и королевского синего» по ролям. Иногда к ним присоединяются Ники и Аарон. Тогда правда становится немного легче. Он не благодарит их, чтобы не возомнили о себе чего. С каждым разом все менее позорно признаваться самому себе, что ему нужна помощь. Но все страшнее от мысли, что всего этого может в один день снова не стать. Пф. Испарилось. Что ты наделала, Би? — Все в порядке, — неубедительно солгал он. — Прости, я не хочу тебя допытывать, но ты пять минут смотрел в окно и не притронулся к эскизу. Не похоже на твою норму. Если ты плохо себя чувствуешь, может, стоит перенести клиента. Твое здоровье — превыше всего. — Иногда Миньярду казалось, что Рене — дочка Бетси или ее уменьшенная копия или, что по ней плачет факультет психологии, пока она тут тратит понапрасну свой талант. — Один придурок в трамвае, — рискованно бросил Эндрю. — Что, снова назвал тебя сатанистом или что похуже? — заинтересованно спросила она, радуясь, что что-то начинает проясняться. — Сфотографировал, — ответил парень и сжал челюсти. — Думала, тебя давно такое не волнует. Может, ему просто понравились тату на тебе, и он пойдет выпрашивать такие у своего мастера. Тогда круг тату-страданий замкнется. — Она хихикнула, прикрывая рот ладонью, в глазах играли чертята. — Не волновало до сегодняшнего дня, — он сжал карандаш в кулаке слишком сильно, но у него еще был шанс на жизнь. Рене выжидающе посмотрела на него. Она умеет ждать. Это ее супер-сила. Эндрю ненавидит это и ценит больше всего на свете. — Он не просто сфотографировал. Он смотрел на меня вчера все утро, — в горле пересохло, а чашка была предательски пустой. — И? — осторожно подтолкнула подруга. — А сегодня он вырядился как на показ мод. Уложил волосы. Надел рубашку, брюки и ботинки, которые стоят как три мои зарплаты. Еще книгу читал типа умный дохуя. А потом сфотографировал. Чуть не проехал свою остановку, а потом помахал мне через окно. Рене молчала. Ее глаза чуть расширились от удивления. — Был весь красный, как будто ему плохо. — Продолжил Эндрю уже чуть более возмущенно. А потом Рене улыбнулась — той самой улыбкой, от которой хотелось блевать радугой. Наверное, так это и случилось с ее волосами. Бедолага. — Эндрю, — сказала она заговорщическим шепотом. — Ты понимаешь, что это значит? — Что он идиот? — Хмыкнул блондин, скрестив руки на груди. — Что ты ему нравишься. — С чего ты взяла? — послышался хруст дерева, ознаменовавший смерть мученика-карандаша. — Он прихорашивался. Для тебя. Он читал книгу, чтобы казаться интереснее. Для тебя. Он фотографировал тебя, потому что ты красивый. — Рене подалась вперед, ее голос стал мягче. — Ты правда не видишь? Эндрю смотрел на сломанный карандаш и чувствовал, как внутри что-то странно екает. То ли страх, то ли надежда — он давно разучился их различать. — Может, он просто тупой и не умеет пользоваться телефоном, — буркнул он. — Может, — согласилась Рене. — Но тупой, которому ты понравился. Она встала, взяла из его руки обломки карандаша и выбросила в урну. — Подумай об этом, — сказала она просто. — И Эндрю, — добавила Рене уже стоя у двери. — Если он тебе правда нравится — может, стоит с ним заговорить? А не ждать, пока он сам догадается. С сообразительностью у него, видимо, не очень. Она вышла, оставив его наедине со спутанным клубком неуместных мыслей. Пора приступать к работе. Навязчивые мысли — пока-пока. Эндрю разложил напечатанный эскиз на столе и принялся его изучать. Прикинул, как линии лягут на голень — место, выбранное клиентом. Все должно быть идеально. Для него это вопрос профессиональной чести. Он тщательно вымыл руки до локтей, словно хирург перед операцией. Надел одноразовые черные перчатки — на его руках они почти не видны. И совсем не думал о рыжем. Эндрю прошел в подсобку к автоклаву, взял обработанные инструменты, которыми сегодня планировал причинять красоту. Проверил срок годности на пакетах — индикаторы изменили цвет, значит, стерильность в норме. Удовлетворенно кивнул сам себе, вскрыл упаковки. И совсем не думал о рыжем. Вернувшись в комнату, приступил к подготовке рабочего места. Сначала методично заклеил стрейч-пленкой все, до чего мог дотянуться во время работы: тату-машинку, холдер, лампу, тумбочку, баллончик с мыльным раствором. Каждая поверхность теперь под защитой. И совсем не думал о рыжем. На тумбочку выложил иглы, колпачки с краской, ватные диски, стерильные салфетки, бумажные полотенца. Все строго по порядку — Эндрю ненавидел, когда во время сеанса приходилось что-то искать. Закончив, отошел на шаг, оценивая результат. Идеально. Все замотано пленкой, инструменты разложены, свет настроен. Декстер Морган гордился бы им. Эта шутка никогда ему не надоест, хотя Рене каждый раз закатывает глаза. А стоило бы похвалить, что он не убивает самых доставучих клиентов. Пока что. Час пробил. В студию вплыл Ники с парнем лет тридцати на прицепе. — Знакомься, это Эндрю, сегодня он набьет тебе лучшую в твоей жизни татуировку. Не бойся, он не кусается. Эндрю, это Кайл. Не сожри его. Из чистого принципа Миньярд клацнул зубами, оставляя остальное лицо нетронутым эмоциями. Ники довольно хмыкнул и удалился на свой пост. Эндрю кивнул на кушетку. Парень выглядел зажатым, будто на эшафот пришел. Видимо, из тех, кто только в интернете горазд пиздеть, а в реальности похож на котенка. — Первая тату? — голос ровный, без намека на осуждение. — Ага, — парень рухнул на кушетку, как приговоренный на плаху. — На какой ноге будем делать? — На левой. — Он сглотнул так, словно собрался сигать с моста. — А это сильно больно? — Не сильно, если не будешь дергаться. А если будешь — больно станет по другим причинам. Парень моргнул, переваривая, а потом вдруг улыбнулся. Напряжение чуть отпустило. — Я постараюсь. — Тогда ложись на живот. Буду ногу брить. Кайл послушно перевернулся. Исполнительных клиентов Эндрю любил. С ними можно было работать молча, не отвлекаясь на истерики. Изначально парень прислал ему эскиз другого мастера. Там была Медуза Горгона, выполненная хорошо, но по кодексу тату-мастеров он никак не мог ее набить. Да и зачем, когда может сам сделать лучше. Доказав этому парню, что его вариант стоит своих денег, он добавил еще один эскиз в личную умозрительную копилку против синдрома самозванца. Такую ему сказала завести Би. Она перестала быть нужной около года назад, но он продолжал это делать, теша свое эго. Получившийся эскиз ему и правда нравился. Он бы и себе набил подобную, только вот места осталось не так много. Прибережет для чего-нибудь более значимого. Впрочем, сейчас он уже не бьет что не нравится. Было много дерьма в начале его пути: всякие розочки, бантики, простигосподи, Микки Маусы. Но тогда и клиенты были не то, что сейчас — сплошь бананы апельсины и искусственная кожа. Еще один минус его памяти — он не может забыть свои первые работы. Хорошо, что он больше не живет в Америке и его нельзя найти и за них спросить. Впрочем, вряд ли наркоманы, которые согласились за те татуировки отдать по пять долларов, чем-то недовольны. Татуровка будет выполнена полностью черной краской, в смешанной технике випшейдинга и автодота. Отлично, чтобы отключить голову на несколько часов. Идеально — если парень не будет болтать. Пока-пока, рыжик. Дальше все пошло как по накатанной. Привычный порядок действий, успокаивающая константа его жизни, где все было предсказуемо и правильно. Эндрю достал одноразовый станок, намылил голень. Легкими уверенными движениями сбрил волосы — ровно, чтобы потом не было раздражения. Протер кожу антисептиком, нанес трансферный гель. В голове всплыло: «интересно, ковер подходит к шторам» Стало мерзко от самого себя. Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Не время. Приложил распечатку с эскизом к коже, прижал, подождал полминуты. Аккуратно снял край — рисунок перенесся четко, ни одной смазанной линии. — Смотри. Он протянул Кайлу зеркало. Тот долго рассматривал, поворачивал ногу, щурился. — Круто… — выдохнул он наконец. — Реально круто. Лучше, чем тот эскиз. — Знаю. Эндрю дал рисунку подсохнуть, снова обработал кожу, нанес тонкий слой вазелина. Вставил иглу в машинку, проверил ход педалью. Жужжание ровное, частота правильная. Налил черную краску в колпачок. — Готов? — Готов, — выдохнул Кайл, вцепляясь в края кушетки. Первое касание — самое важное. Эндрю опустил иглу, провел первую линию. Четкую, уверенную, идеальную. Кайл дернулся, но смолчал. Молодец. Эндрю вошел в ритм. Машинка жужжала, краска ложилась ровно, кожа принимала рисунок. Он двигался медленно, методично, выверяя каждое движение. Глаз наметан, рука не дрожит. Через полчаса Кайл расслабился достаточно. Еще через час он даже рискнул заговорить: — Слушай… а ты давно работаешь? — Достаточно. — А где учился? — В Америке. — Ого. А чего переехал? Эндрю промолчал. Кайл, кажется, понял намек и заткнулся. Хороший мальчик. Мысли снова попытались ускользнуть к рыжему, но Эндрю поймал их за шкирку и вернул обратно в рисунок. Медуза Горгона смотрела на него с голени Кайла пустыми глазами. Ей было плевать на личную жизнь мастера. Ей нужно было, чтобы линии были ровными, а тени — мягкими. Эндрю продолжил работу. Через три часа он отложил машинку. Спина затекла, глаза слегка устали, но результат того стоил. Медуза смотрелась идеально — черная, детальная, живая. — Готово, — сказал он, откладывая инструменты. Кайл приподнялся, посмотрел на ногу, и его лицо расплылось в улыбке. — Охренеть… — выдохнул он. — Это реально охренеть. Эндрю уже обрабатывал тату: промыл, промокнул, нанес заживляющую мазь. Накрыл пленкой, закрепил пластырем. — Три дня не мочить. Потом снять и мазать кремом, который даст Ники. Через месяц запись на коррекцию, если понадобится. Все написано в памятке. — Спасибо, — Кайл все еще рассматривал ногу, не веря своему счастью. — Реально, чувак, спасибо огромное. — Не за что. Кайл кивнул и выплыл из кабинета, сияя, как рождественская елка. Эндрю остался один. Собрал использованные иглы в контейнер для отходов, выбросил колпачки с остатками краски, снял пленку со всех поверхностей. Протер стол антисептиком. Руки работали на автомате, а мысли снова ускользнули. Опять он. Перемирие с головой длилось недолго. —У тебя сегодня больше никого нет, пойдешь домой? — Участливо спросил Ники. Что бы он без него делал. — Еще эскизы заказали, поработаю пару часов, — ответил Эндрю, наливая себе кофе. — Ты, наверное, устал после бара, тебе стоит поспать. А то вы с Аароном будете одинаковые, как братья-близнецы, — сказал кузен и рассмеялся во весь голос над своей же тупой шуткой. Эндрю невпечатленно посмотрел на него, отхлебывая жидкий сахар. — Нет, — лишь ответил Эндрю и вернулся к работе под опечаленный взгляд Ники. Клиенты Рене тоже закончились. Салон медленно погружался в вечернюю тишину, нарушаемую только приглушенной музыкой из колонок и возней Ники на ресепшене. Он собирался после работы поехать к своему ненаглядному Эрику. Аарон уже ушел — у него были какие-то дела, наверное, опять библиотека. Рене задерживалась в подсобке, перебирая свои эскизы. Эндрю остался за своим столом. Не потому что надо было, просто не хотелось домой. В пустой квартире было слишком тихо, слишком много места для мыслей, которые он предпочел бы оставить здесь. Он достал чистый лист и карандаш. На завтра нужно было подготовить пару эскизов для новых клиентов: один просил что-то «кельтское и брутальное», вторая — «нежного дракона». Эндрю кривился от формулировок, но работа есть работа. Он начал с кельтского узора. Линии ложились ровно, переплетались в замысловатый узор, уходящий в бесконечность. Это было просто, почти механически — руки помнили, мозг отдыхал. Эндрю позволил себе расслабиться. И конечно, мысли свернули туда, куда сворачивали последние два дня. В глаза цвета июньского неба, которые смотрели на него с такой смесью страха и интереса, что это было почти осязаемо. Карандаш дрогнул. Кельтский узор пошел криво. Эндрю выдохнул, отложил лист в сторону и взял новый. Начал заново. Линии, узлы, переплетения. Безопасная зона. Но перед глазами стоял не узор. Перед глазами стоял он. Как он наклонял голову, рассматривая книгу. Как покусывал губу, когда задумывался. Рука снова дрогнула. — Твою мать, — прошептал Эндрю и отложил карандаш и скомкал лист. Он посидел минуту, глядя на скомканный кельтский узор. Потом резко выдохнул, взял новый лист и твердо, без колебаний, начал рисовать. Глаза. Он начал с глаз. Овалы, радужка, зрачок. Карандаш ложился мягко, создавая тени. Он помнил эти глаза до мельчайших деталей — голубой хрусталь, с темными крапинками, с длинными рыжеватыми ресницами, которые отбрасывали тень на нижнее веко. Потом нос. Прямой, с легкой горбинкой, которую Эндрю раньше не замечал, а теперь вдруг вспомнил. Веснушки. Он выводил их почти с нежностью, легкими касаниями карандаша, располагая в том порядке, который запечатлелся в памяти с первой же встречи. Волосы. Самые сложные. Вечно взлохмаченные, торчащие в разные стороны, но в тот день уложенные. Эндрю помнил, как это выглядело: попытка приручить хаос, которая провалилась, но провалилась красиво. Он рисовал, не замечая времени. Мир вокруг исчез, остались только лист, карандаш и лицо, которое жило теперь в его голове настолько отчетливо, что казалось, стоит обернуться, и он будет стоять за спиной. — Эндрю? Голос Рене вырвал его из транса. Он дернулся, инстинктивно прикрывая лист рукой, но было поздно. Рене стояла в дверях подсобки, глядя на него с тем особенным выражением, которое она приберегала для моментов, когда заставала его за чем-то личным. — Я… — начала она, но осеклась, увидев его лицо. — Ничего не говорю. — Вот и молчи, — огрызнулся Эндрю, но в голосе не было злости. Только усталость и легкая паника от того, что его застали врасплох. Рене подошла ближе, встала у него за спиной, глядя на рисунок через плечо. Эндрю чувствовал ее дыхание, но не отстранился. — Красивый, — тихо сказала она. — Очень живой. Эндрю промолчал. — Это тот самый из трамвая? Пауза. Короткий кивок. Рене положила руку ему на плечо — легонько, почти невесомо. — Ты хорошо его запомнил. — Я все хорошо запоминаю. — Да, — она улыбнулась, хотя он не видел. — Но таких деталей не запоминают просто так. Такие детали запоминают, когда человек… важен. Эндрю сбросил ее руку, но без злости. — Иди уже домой. Я закрою. Рене кивнула, но у двери обернулась. — Знаешь, Эндрю… Может, стоит ему показать? Когда будешь готов. — Показать что? — Каким ты его видишь. Дверь закрылась. Эндрю остался один. Он смотрел на рисунок. На эти глаза, которые смотрели на него с листа почти так же, как этим злосчастным утром — смущенно, но открыто. На веснушки, разбросанные по переносице. На легкую улыбку, которую он сам не заметил, когда рисовал, но которая теперь была там, на бумаге. — Показать, — повторил он шепотом. — И что я скажу? «Я рисую тебя по вечерам, потому что не могу перестать думать»? Он откинулся на спинку стула и провел рукой по уставшему лицу. Усталость навалилась внезапно, обиженная, что ее игнорировали столько времени. В углу листа, рядом с подбородком портрета, он машинально вывел маленький трамвай. Просто линию с колесами. Символ, который понял бы только он сам. — Идиот, — сказал он рисунку. Рисунок невинно улыбался в ответ. Эндрю убрал его в папку, подальше от посторонних глаз. Потом все-таки дорисовал кельтский узор. Собрал вещи, выключил свет, закрыл дверь. На улице моросил дождь. Закурил. Он шел к остановке трамвая и думал о том, что завтра суббота, и вряд ли незнакомец работает. Чем бы он там ни занимался. Да и ему утром никуда не надо… Может это наваждение пройдет за выходные. Стоит попробовать подцепить кого-нибудь в воскресенье в «Сумерках». Желательно рыжего и голубоглазого с глупым лицом. Должно помочь.

***

Расположившись за широким длинным столом, на котором легко размещались многочисленные папки с эскизами, батареи маркеров, краски всех видов в чистеньких баночках (потому что Эндрю терпеть не мог грязь), карандаши, нож для заточки, который раньше применялся совсем для других целей — но это в прошлом. Теперь он просто точил им карандаши. Иногда Эндрю ловил себя на мысли, что это странный способ переписать историю, но Би сказала, что это нормально. «Ритуалы помогают». В восемнадцать лет он избил двух парней около клуба. Ублюдки приставали к Ники, называя пидором. Говорят, те парни чудом остались в живых. Эндрю совершенно не помнит этого. Забавно. Только раскаленная ярость, застилающая глаза. Хотел бы он помнить их лица, превращенные в кровавое месиво. Увы. Очередная глупая шутка судьбы. Тогда ему присудили полгода принудительного стационарного лечения. Судебная психолого-психиатрическая экспертиза сделала вывод, что он псих. Очевидно, тактика игнорирования вперемешку с черным юмором была не слишком умной. Он честно отсидел этот срок. Было хреново. Назначенные лекарства ему точно не подходили, делали вялым и вызывали даже большую ангедонию, чем было обычно. Удобно для медперсонала, меньше возьни. Условия были не лучшие, но сноснее, чем во многих приемных семьях или колонии для несовершеннолетних, где ему доводилось бывать. В лучшие дни там он рисовал. Много. И читал. Те дерьмовые книжки, что предлагала библиотека больницы. Приходилось довольствоваться малым. Все еще лучше, чем ничего. Когда его выписали и назначили два года принудительного амбулаторного наблюдения, он окончательно смирился, что уже никогда не станет полноценным членом общества. К нему приставили Би. Удивительно, что из всех специалистов, что пытались разговаривать с ним за тот год, эта наивная добрая женщина смогла достучаться до него. Естественно, не сразу. Он не был бы собой, не сопротивляйся он несколько месяцев. В конечном счете сошлись на двух сеансах психотерапии в неделю и новой схеме лекарств, которая ни в какое сравнение не шла с больничной. Би сказала, что ему изначально поставили неправильный диагноз, позволяющий применить к нему такую меру наказания. Плюс был только в том, что его принудительно лечили, а не посадили в тюрьму. Плюс, опять же, очень сомнительный. Но хотя бы зона свободная от насильников. Контингент там был просто не в силах на подобное. А вот в тюрьме… Кто знает, смог бы он это пережить. «Эксперты» поставили ему диагноз «Психопатоподобная шизофрения», которая подразумевала ассоциальное поведение, немотивированную жестокость, беспринципность, расторможенность влечений. В целом, все это имело место быть, однако означало, что это вызвано эндогенными причинами и возникло независимо от внешних причин. Эндрю было плевать, каким диагнозом его решили клеймить врачи. Он опасен. Псих. И навсегда таким останется. Но Би смогла его переубедить. Внушила такому наивному, что не один он несет ответственность за свои действия, но может постараться взять жизнь под свой контроль. А контролировать он ой как любил. Поэтому это сработало. Дурачок. Выписали его с диагнозом «Диссоциальное расстройство личности». Этот диагноз уже предполагал, что лечить его бесполезно. К двадцати годам его личность полностью сформировалась и ничего уже не поделать. Бетси сказала, что таким образом от него решили полностью откреститься. Хотя она неоднократно подавала отчеты об улучшении его состояния. Мать Тереза. Принудительное лечение закончилось, но они продолжили встречаться раз в неделю. Бетси предложила ему «правильный диагноз» — «Комплексное посттрамватическое стрессовое расстройство». Оно снова ставило его в позицию жертвы, какой он больше никогда не хотел быть. Но это было тем, что стоит принять. Просто стоит признать, что стало лучше, хоть кризисы и продолжали происходить. Он лучше стал понимать, что именно происходит. В итоге каждый день пьет по два нормотимика, антидепрессант и нейролептик без радужного прогноза на отмену лекарств. Обычно удобное кресло на колесиках, которое он выбирал несколько недель, чтобы точно не болела спина, сегодня предательски дало сбой. Было неудобно. Эндрю ерзал и никак не мог устроиться — весь как на иголках. Он пытался откинуться на спинку, садился прямо, подгибал ногу под себя — все было не то. Сдавшись, он решил принять положение, создающее иллюзию, что у него не все так плохо. Хорошая мина при плохой игре, которой не обмануть Добсон. Но он бессмысленно продолжал пытаться. Есть в этом небольшой элемент игры. В конце концов, если притворяться достаточно долго, может, однажды станет правдой. Вытерев влажные ладони о джинсы, Эндрю нажал кнопку вызова, внутренне надеясь, что она не ответит. Вдох. Выдох. Конечно, она ответила. Он снимает с себя всякую ответственность. На экране появилось такое знакомое доброе лицо в крупных очках, неизменно вызывавшее ненужные родственные чувства. Каждый раз, видя ее, Эндрю вспоминал, что у терапевтов не должно быть таких теплых улыбок. Это нарушало все протоколы безопасности. — Эндрю! Рада тебя слышать, — приветствовала она его, словно он — не ее работа, а кто-то действительно важный. Он никогда в это не поверит. Всегда будет подозревать, что это неискренне. Ему никто не может быть рад по-настоящему. Но Би, кажется, было плевать на его подозрения. Она просто продолжала улыбаться и радоваться, как будто это было самое естественное дело в мире. — Давно не виделись, как твои дела? Ты просто поболтать или чем-то поделиться? Скорее всего, это непрофессионально. Уже давно они перешли на более неформальный уровень общения. Иногда созванивались просто чтобы поговорить. Она отказалась брать с него деньги, но он продолжал их отправлять, потому что терпеть его бесплатно — самопожертвование. Сначала она отправляла их обратно, но вскоре сдалась. Наверное, поняла, что с ним проще не спорить. — Сегодня придется поработать, Би, — он виновато опустил голову, делая вид, что поправляет что-то на коленях. В действительности чувствовал себя провинившимся школьником. Каждый раз не веря, что не разочаровывает ее, как бы она ни старалась показать обратное. — Я не пил таблетки вчера и позавчера. Все еще такой же эффект. — Забыл или сделал это намеренно? — спросила она, прекрасно зная, что забыть он не мог. Но Би всегда оставляла ему пространство для маневра. Маленькая дверца, через которую можно выйти, не потеряв лица. — Хотел проверить, — Миньярд громко сглотнул отчего-то ставшую вязкой слюну. — Проверить что случится? — подтолкнула его она. — Вдруг что-то изменилось. И мне больше не надо. Он смотрел в угол экрана, туда, где беспощадные цифры на часах сменяли друг друга. Не хотелось смотреть в эти преданные глаза, хоть они и не могли нормально различить его в темноте комнаты. Но он знал, что они там. Добрые. Все понимающие. И от этого было только хуже. — Эндрю, — ее голос был мягким, но в нем появились те нотки, которые он называл про себя «учительскими». — Посмотри на меня. Он поднял глаза. — Ничего не изменилось. И не изменится, если ты будешь проверять. Ты же знаешь, как это работает. Таблетки не лечат, они помогают тебе справляться. Как костыли. Ты же не проверяешь, срослась ли нога, прыгая с крыши? — Костыли хотя бы видно, — буркнул Эндрю. — А эти… я просто чувствую себя нормально, а потом бах и я уже час смотрю в стену, не помня, как это началось. — И поэтому ты решил, что нормально — это навсегда? — Я решил, что, может, я просто притворяюсь. — Притворяться, что тебе лучше — это тоже часть выздоровления, — Би поправила очки. — Мозг учится новым реакциям. Даже если сначала это игра. Со временем игра становится реальностью. Эндрю промолчал. Он слышал это уже сто раз. Но сегодня, после утра, после Рене, после этого дурацкого рыжего в трамвае, слова звучали иначе. — Что-то еще случилось? — спросила Би. — Ты какой-то… другой. — Другой — это хорошо или плохо? — Это просто другой. Рассказывай. Эндрю откинулся на спинку кресла, которое наконец перестало быть неудобным. Или он просто перестал обращать внимание. — Там один парень… в трамвае. — И? — И я не знаю, что с этим делать. Би улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой хотелось одновременно провалиться сквозь землю и поверить, что все будет хорошо. — Эндрю, может, это как раз то, с чем не надо ничего делать. Может, просто пустить на самотек. — Я не умею «пускать на самотек». — Стоит начать пробовать. — Она помолчала. — А таблетки пей. Договорились? — Ладно, — он раздраженно закатил глаза. Они попрощались, и экран погас. Эндрю остался в темноте, глядя на свое отражение в черном мониторе. Он потянулся к ящику стола, достал оранжевые баночки и вытряхнул на ладонь необходимое количество. Проглотил, запив холодным кофе. Скоро подействует. А пока можно поставить винил из огромной коллекции. Его сокровища. Пластинки были расставлены по алфавиту, поэтому искать долго не пришлось: «The Best Of Joy Division» — самое то, чтобы провалиться в нейролептический сон. — Пустить на самотек, — пробормотал он в потолок, удобно устроившись на кровати прямо в одежде. — Легко сказать.