|Синхрон|

Три дня на базе отца Чонина пролетели как один. Сынмин почти не выходил из лаборатории — доделывал анализы, фиксировал результаты действия сыворотки, строил графики и таблицы. Тхэсон шёл на поправку быстрее, чем он ожидал: температура нормализовалась, рана заживала, и уже на второй день пациент требовал нормальной еды, а не бульона. — Этот парень выкарабкается, — сказал Чонав, заглянув в палату. — Ты сделал невозможное. — Я сделал то, что должен был, — привычно ответил Сынмин, не отрываясь от записей. Чонав усмехнулся и вышел, оставив их с Чонином наедине. Чонин сидел на стуле у койки Тхэсона и чинил свой карабин — разбирал, чистил, смазывал. Пальцы двигались быстро и уверенно, даже несмотря на ещё не до конца зажившую рану. — Ты мог бы попросить отцовского оружейника, — заметил Сынмин. — А я люблю сам. — Чонин подул на затвор, сдувая пылинку. — Успокаивает. — Тебя что-то беспокоит? — Нет. — Чонин помолчал. — Да. Мы уже три дня здесь. В клинике нас ждут. Чан, Чанбин, Наён, Хёнджин. Они, наверное, уже волнуются. — Чан знает, что мы на базе. Я передал с бойцами, когда они возили лекарства. — Знаю. Но всё равно… мне кажется, мы слишком задержались. Сынмин закрыл тетрадь и посмотрел на него. — Ты прав. Завтра утром выдвигаемся. Я уже договорился с твоим отцом. — А Тхэсон? — Останется здесь. Ему нужно ещё минимум неделю наблюдения. Его люди тоже здесь — Хосок и остальные. Они подождут. Чонин кивнул, но тревога в глазах не исчезла. — Чонин, — тихо сказал Сынмин. — Что-то не так? — Всё так. Просто… я скучаю по дому. — По клинике? — По нашей комнате. По этому отвратительному чаю, который заваривает Чан. По тому, как Чанбин постоянно говорит «я в шоке». По Хёнджину, который улыбается даже после операции. — Он поднял глаза. — По нашему месту. Понимаешь? Сынмин подошёл и сел на подлокотник его стула. — Понимаю. Я тоже скучаю. — Ты? — Я. Там… — он запнулся, подбирая слова, — там я впервые за долгое время почувствовал, что могу быть не только врачом. Что могу быть… человеком. С тобой. С ними. Чонин отложил карабин и прижался щекой к его руке. — Завтра поедем домой, — сказал он. — Домой, — повторил Сынмин, пробуя слово на вкус. Оно оказалось тёплым. --- Утром они загрузили в машину ящики с лекарствами, антибиотиками, перевязочными материалами — всё, что могло понадобиться в клинике. Чонав лично проследил за погрузкой и выделил для сопровождения троих бойцов. — Это тебе, — сказал он, протягивая Сынмину увесистый кейс. — Портативная лаборатория. Можешь делать анализы на месте, не таская образцы туда-сюда. Сынмин взял кейс, открыл. Внутри был микроскоп, набор реактивов, пробирки — всё, о чём он мог только мечтать. — Это… — он поднял глаза на Чонава. — Это дорогого стоит. — Ты дороже. — Чонав хлопнул его по плечу. — Ты спас моего сына. Не раз. И спас Тхэсона. И моих людей в тот день, когда банда напала на клинику. Это меньшее, что я могу сделать. — Спасибо. — Не благодари. Просто… береги его. — Чонав кивнул в сторону Чонина, который уже сидел в машине, проверяя снаряжение. — Он у меня единственный. — Я знаю, — сказал Сынмин. — Я буду беречь. Они тронулись в путь, когда солнце только начинало подниматься над лесом. Чонав и его люди стояли у ворот, провожая их взглядами. Сынмин смотрел в зеркало заднего вида, пока фигура Чонава не растворилась в зелени. — Он хороший, — сказал Чонин. — Просто не умеет показывать это. — Я заметил. — Сынмин перевёл взгляд на дорогу. — Вы похожи. — Я не военный. — Ты такой же упрямый. Чонин фыркнул, но спорить не стал. --- Они добрались до клиники к вечеру. Солнце уже садилось, когда знакомые очертания здания показались из-за поворота. Ворота были открыты, на крыльце стояли люди — Сынмин насчитал пятерых, прежде чем машина остановилась. Чан вышел вперёд, щурясь от света фар. — Живые! — крикнул он, и в голосе его слышалось такое облегчение, что Сынмин вдруг понял: они действительно волновались. Сильно. Чонин выпрыгнул из машины первым и тут же оказался в объятиях Чана. — Мы привезли лекарства! — выпалил он. — Целую машину! И оборудование! И… — И моя рука? — раздался голос из темноты. Сынмин, вылезавший из кабины, замер. На крыльце, опираясь на костыль, стоял Хёнджин. Он выглядел намного лучше, чем когда они уезжали, — щёки порозовели, глаза блестели. Но выражение лица было… странным. — Твоя рука? — переспросил Чонин. — Какая рука? — Та, — Хёнджин махнул костылём в сторону склада. — Которая до сих пор там ползает. Вы что, забыли? Наступила тишина. Потом Чанбин, стоявший за спиной Хёнджина, заржал. — Я в шоке, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Вы там, на базе, лекарства, оборудование, а у нас тут на складе рука, которая уже третью неделю пытается доползти до стерильных бинтов. И мы не знаем, что с ней делать! Чан, который пытался сохранить серьёзное лицо, не выдержал и тоже рассмеялся. — Я, конечно, всё понимаю, — сказал он, обращаясь к Сынмину. — База отца Чонина, важная миссия, спасение жизней. Но у нас там твоя рука на складе. Что с ней делать? Мы её уже кормить пробовали — не ест. Мы её стерилизовать пытались — шевелится. Чанбин предлагал её в формалин заспиртовать, но я подумал: вдруг это ценный научный материал? — Я предлагал её закопать! — возмутился Чанбин. — Это ты сказал, что надо дождаться Сынмина! — Потому что он у нас главный по странным конечностям! Сынмин стоял посреди двора, смотрел на эту сцену и чувствовал, как напряжение последних дней отпускает. Отпускает не постепенно, а разом — как волна, которая накрывает с головой, и некуда бежать, и не надо. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — запрокинув голову, глядя в темнеющее небо, — громко и свободно, как не смеялся, наверное, с самого начала апокалипсиса. Чонин смотрел на него с изумлением. — Сынмин? Ты… ты смеёшься? — Смеюсь, — выдохнул Сынмин, вытирая глаза. — Я смеюсь, потому что… — он сделал паузу, пытаясь собраться, но смех снова накрыл его. — Потому что я три недели пытался понять природу вируса, мутирующего в мёртвых тканях, а вы тут… руку кормили! — Она не ела! — в голосе Чана слышалась гордость. — Мы старались! — Чем вы её кормили?! — Кашей! Чониновой кашей! Думали, если Чонин готовил, то это жертвенно! — Я в шоке, — повторил Чанбин, но теперь уже от того, что Сынмин смеётся. — Ты реально смеёшься. Я это вижу своими глазами. Это не галлюцинация? — Не галлюцинация, — подтвердил Чонин, и в голосе его тоже слышался смех. — Он правда смеётся. Я слышу это впервые. — Я слышал один раз, — сказал Хёнджин, ковыляя ближе. — Когда вы целовались в моей палате. Он тогда почти улыбнулся. — Это была не улыбка, — возразил Сынмин, но голос его дрожал от смеха. — Это был тик. — Тик, который целует фельдшера в ответ? — А ну иди сюда, — Чонин схватил Сынмина за руку и притянул к себе. — Раз ты такой весёлый, поцелуй меня при всех. — Чонин, мы на улице… — И что? Твоя рука на складе ползает, а ты стесняешься? Сынмин посмотрел на него, на Чана, который уже доставал телефон, чтобы сфотографировать этот исторический момент, на Чанбина с открытым ртом, на Хёнджина, который улыбался во весь рот, опираясь на костыль. И поцеловал. Прямо посреди двора, под светом фар, под взглядами всех, кто вышел встречать. — Ура! — заорал Чанбин. — Я это заснял! — завопил Чан, поднимая телефон. — Я в шоке, — сказал Чанбин, но уже без всякого удивления — просто потому, что это была его любимая фраза. Сынмин отстранился от Чонина и посмотрел на него. — Доволен? — Очень. — Чонин улыбался так, будто ему только что подарили весь мир. — А теперь пойдём посмотрим на руку. — Что?! — На руку. Я хочу посмотреть, что с ней стало за три недели. Если она до сих пор проявляет двигательную активность, это может дать новые данные для… — Сынмин! — в голосе Чонина смешалось всё: возмущение, нежность, смех и отчаяние. — Ты только что меня поцеловал при всех, и теперь хочешь идти смотреть на руку?! — Работа есть работа. — Ты невыносим! — Знаю. Они пошли к складу — Чонин, возмущённо размахивающий руками, и Сынмин, спокойный и сосредоточенный, с лёгкой улыбкой на губах. За ними — Чан, Чанбин, Хёнджин и ещё несколько выживших, которые вышли посмотреть, что за шум. — Я никогда не думал, что доживу до дня, когда Сынмин будет смеяться, — сказал Чан, идя рядом с Чанбином. — Это исторический момент. Надо занести в летопись. — А рука? — спросил Чанбин. — Что будем с рукой? — Руку Сынмин заберёт в лабораторию. Будет изучать. А мы будем пить чай и вспоминать, как главный инфекционист этой клиники смеялся посреди двора, потому что мы кормили отрубленную конечность Чониновой кашей. — Это была не каша, — обиделся Чонин, оборачиваясь на ходу. — Это был питательный бульон! — Она не ела! — напомнил Хёнджин. — Потому что она рука! — А я в шоке, что мы это обсуждаем! — заключил Чанбин. Сынмин шёл и слушал этот галдёж, и в груди у него разливалось тепло. Там, за стенами клиники, был мир, полный смерти, заражённых, голода и отчаяния. Но здесь, внутри, был островок жизни — безумной, нелепой, но настоящей. — Сынмин, — позвал Чонин, беря его за руку. — Ты чего улыбаешься? — Ничего. — Врёшь. — Просто… я рад, что мы вернулись. Чонин сжал его пальцы. — Я тоже. Они вошли на склад, где в углу, под слоем пыли и паутины, всё ещё шевелилась та самая рука. Пальцы её медленно, но упорно скребли по полу, оставляя на бетоне едва заметные борозды. — Ну, — сказал Сынмин, приседая рядом и включая фонарик, — давайте посмотрим, что ты такое. — Ты говоришь с рукой, — заметил Чонин. — Я всегда разговариваю с пациентами. Это помогает. — Она не пациент. Она рука. — У неё есть пальцы. Значит, она может слышать. Чонин открыл рот, закрыл и посмотрел на Чана, который стоял в дверях, снимая всё это на телефон. — Ты это снимаешь? — Это для истории, — серьёзно ответил Чан. — Для будущих поколений. Чтобы знали, каким был главный инфекционист клиники. — Безумным? — предположил Чанбин. — Гениальным, — поправил Чан. — Безумно гениальным. Сынмин, не обращая на них внимания, достал стерильный контейнер и аккуратно, с помощью пинцета, поместил руку внутрь. — Поехали, — сказал он, поднимаясь. — Чонин, пошли в лабораторию. Нужно сделать срезы тканей, пока они ещё активны. — Сейчас? — голос Чонина сорвался на фальцет. — А что, у тебя есть другие планы? — Я планировал поесть! Поспать! Побыть с тобой без руки в качестве третьего лишнего! — Рука не мешает, — невозмутимо ответил Сынмин, направляясь к выходу. — Иди сюда. Чонин вздохнул, посмотрел на небо, на звёзды, которые только начали проступать сквозь облака, на смеющихся друзей, и пошёл следом. — Я люблю тебя, — сказал он, догоняя. — Я знаю. — Ты когда-нибудь перестанешь так отвечать? — Когда перестанешь задавать глупые вопросы. — Это не глупый вопрос. Это вопрос о наших чувствах. — Наши чувства в порядке. А вот рука — нет. Иди сюда, держи пробирку. Чонин взял пробирку, чувствуя, как внутри всё переворачивается от смеха, от любви, от этого безумного, невозможного счастья. Они шли по коридору клиники — врач с контейнером в руках и фельдшер с пробиркой, — и за ними оставался смех, который разгонял тьму лучше любого света. --- В лаборатории Сынмин работал быстро и сосредоточенно, а Чонин сидел на стуле, положив голову на сложенные руки, и наблюдал. — Знаешь, — сказал он, — я думал, что после всего, что случилось — банда, база, сыворотка, — мы отдохнём. Ну, хоть денёк. — Мы отдохнём, — ответил Сынмин, не отрываясь от микроскопа. — Когда рука будет изучена. — Рука может ждать. — Вирус не ждёт. Чонин вздохнул, поднялся и подошёл к нему со спины, обнимая за плечи. — Ты слишком много работаешь. — Я всегда много работаю. — После того, как мы чуть не погибли, ты имеешь право отдохнуть. Сынмин оторвался от микроскопа и повернулся к нему. — Я отдыхаю. — Где? — Здесь. — Сынмин кивнул на контейнер с рукой. — Это моя работа. Моя жизнь. Я не умею отдыхать иначе. — А я? — тихо спросил Чонин. — Я тоже твоя жизнь? Сынмин смотрел на него долго, очень долго. — Ты — не работа, — сказал он наконец. — Ты — то, ради чего я работаю. Чонин моргнул, прогоняя предательскую влажность. — Ты невыносим, — прошептал он. — Знаю. — И я тебя люблю. — Тоже знаю. Чонин наклонился и поцеловал его, прямо над контейнером с рукой, которая в последний раз дёрнула пальцами и затихла — словно даже она поняла, что сейчас не время. А в дверях лаборатории тихо стоял Чан с телефоном, снимая эту сцену для потомков. — Это войдёт в историю, — прошептал он себе под нос. — Поцелуй над ампутированной конечностью. Главный роман нашей клиники. — Ты это снимаешь? — раздалось сзади. Чан обернулся. Чанбин стоял с кружкой чая в руках и смотрел на экран телефона. — Это для научных целей, — серьёзно ответил Чан. — Сынмин оценит. — Он тебя убьёт. — Он меня убьёт, если я не дам ему эти кадры для анализа эмоционального состояния персонала. Это же диагностика! Чанбин покачал головой. — Я в шоке, — сказал он. — Просто в шоке. И они пошли пить чай, оставив Сынмина и Чонина наедине с их рукой, их любовью и их бесконечным, нелепым, невозможным счастьем.