|Синхрон|

Запах хлорки въелся в кожу так глубоко, что Ким Сынмин перестал его замечать на второй неделе после закрытых дверей. Сейчас, стоя в тамбуре между «грязной» и «чистой» зонами клиники, он чувствовал только металлический привкус усталости на языке. — Давление падает, шестьдесят на сорок, — голос из динамика рации звучал напряжённо, но ровно. Ян Чонин. Конечно. — Пульс нитевидный. Сынмин, если мы не введём ему прямо сейчас… — Не введёте, — перебил Сынмин, не повышая голоса. Он смотрел на монитор перед собой, где пульсировала кардиограмма пациента, которого Чонин сейчас держал в оцепленном здании аптеки на соседней улице. Данные приходили с портативного датчика, который Чонин умудрился прицепить парню, пока тот корчился в судорогах. — Частота сокращений нестабильна. Если ты поставишь ему адреналин сейчас, сердце остановится через минуту. В динамике повисла тяжёлая тишина. Сынмин представил, как Чонин сжимает зубы, как на его лбу выступает пот, пока он смотрит на умирающего человека и вынужден слушать ледяной голос из рации. — Сынмин, он синеет на глазах, — голос Чонина дрогнул, прорываясь сквозь статику. — Пожалуйста. Ему шестнадцать. — Я знаю, сколько ему лет. Я читал твой рапорт. — Сынмин перевёл взгляд на размашистые каракули в журнале. — Отойди от него на шаг. Измерь сатурацию ещё раз и скажи мне точную цифру. — Да какая разница?! — не выдержал Чонин. — Там нечем дышать! Ему нужен укол, ему нужно… Дверь в тамбур с грохотом распахнулась, впуская облако холодного воздуха и Бан Чана. Главврач был без халата, в тёмной куртке, испачканной чем-то, о чём лучше было не думать. Он бросил быстрый взгляд на Сынмина, на рацию в его руке и молча встал рядом, скрестив руки на груди. Его присутствие всегда действовало отрезвляюще. — Чонин, — голос Сынмина стал ещё тише, но в нём появилась та стальная нотка, которая заставляла подчиняться даже буйных пациентов в приёмном покое. — Цифру. Пауза. Шорох одежды. Тяжёлое дыхание Чонина. — Восемьдесят два, — выдавил он наконец. — Плохо, но не критично. Цвет губ? — Бледно-синие. — Значит, гипоксия нарастает. Адреналин расширит сосуды и заставит сердце биться быстрее, но он и так уже на пределе. Сердце просто порвётся, пытаясь прокачать кровь через спазмированные сосуды. — Сынмин говорил быстро и чётко, словно диктовал историю болезни. — Слушай меня. В левом кармане твоей сумки, в жёлтом пенале, лежит ампула с эуфиллином. Набирай два миллилитра. Медленно, в вену. Он расширит бронхи и даст лёгким вздохнуть. Потом адреналин. Но только после того, как сатурация поднимется до девяноста. Новая пауза. Сынмин представил, как Чонин лихорадочно роется в сумке дрожащими пальцами. — Нашёл, — выдохнул Чонин, и в голосе его слышалось уже не отчаяние, а собранность. — Набираю. — Хорошо. — Сынмин на секунду прикрыл глаза. — Докладывай каждые десять секунд. В динамике слышалось только дыхание Чонина и тихий, сдавленный стон парня. Бан Чан шевельнулся и одними губами произнёс: «Справится». Сынмин не ответил. Он смотрел на монитор, где линия пульса всё ещё плясала в бешеном ритме. Где-то там, в холодной аптеке, Чонин стоял на коленях перед чужим ребёнком и пытался победить смерть его, Сынмина, руками. Эта мысль кольнула сильнее, чем обычно. Он прогнал её. — Пульс… — голос Чонина ворвался в тишину, и в нём впервые зазвучали нотки надежды. — Пульс выравнивается. Сынмин, он розовеет! Сатурация пошла вверх — девяносто три! — Адреналин, — коротко напомнил Сынмин, хотя в груди разлилось странное тепло. — Треть от стандартной дозы. Детская. — Понял. — И уже тише, видимо, пациенту: — Всё хорошо, парень. Ты в порядке. Сейчас станет легче. Сынмин отвернулся от монитора и встретился взглядом с Чаном. Главврач смотрел на него с выражением, которое Сынмин терпеть не мог — смесью гордости и какой-то дурацкой умиления. — Что? — сухо спросил Сынмин. — Ничего, — Чан улыбнулся краем рта. — Просто наблюдаю, как наш ледяной доктор только что спас жизнь, даже не прикасаясь к пациенту. Ты бы слышал себя со стороны. — Я не ледяной. Я методичный. — Ага. И переживаешь ты за Чонина тоже очень методично. Сынмин открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь снова распахнулась. В тамбур, чуть не споткнувшись о порожек, влетел Чанбин. Он был запыхавшийся, в разорванном рукаве и с видом человека, который только что видел нечто, навсегда отпечатавшееся в памяти. — Вы не поверите, — выдохнул он, опираясь руками о стену и тяжело дыша. — Там, в корпусе Б… Я в полном шоке. Честное слово, я думал, что после реанимации меня уже ничем не проймёшь, но нет. Знаете, что они там устроили? Они… — Чанбин, — перебил его Чан, но беззлобно. — Выдохни. Вода в кулере слева. И докладывай по форме. Чанбин кивнул, сделал глоток прямо из бутылки, игнорируя стаканчик, и вытер рот рукой. — Короче. Заражённый проник через вентиляцию в склад с медикаментами. Не сам, его куски. Часть трупа, видимо, оторвало взрывом. И теперь у нас в морге, прости Господи, в тёплом складе, лежит и воняет рука с плечевым суставом. Которая, — он выразительно поднял палец, — до сих пор пытается ползти. Я не шучу. Она шевелит пальцами! Я просто в шоке. Бан Чан закрыл лицо ладонью. Сынмин же, напротив, оживился. Его глаза, до этого тусклые от усталости, блеснули профессиональным интересом. — Пальцы шевелятся? — переспросил он, уже направляясь к выходу. — Сколько времени прошло с момента отделения конечности от тела? — Сынмин, ты куда? — окликнул его Чан. — Там Чонин скоро вернётся с пациентом, надо принять… — Чонин справится, — бросил Сынмин через плечо. — А двигательная активность изолированной конечности — это феномен, который может дать нам новые данные о работе вируса на периферии. Мне нужно это задокументировать. Он вышел, оставив дверь открытой. Чанбин проводил его взглядом, полным уважения и ужаса одновременно. — Я ему сейчас искренне завидую, — признался он Чану. — Потому что его мозг просто отказывается воспринимать этот ужас как нечто, от чего хочется кричать. Он видит в этом научную статью. А я вижу руку, которая ползёт за мной, чтобы задушить. — Это потому, Чанбин, — Чан похлопал его по плечу, направляясь следом за Сынмином, — что ты ещё не утратил способность ужасаться. А он утратил. Или глубоко спрятал. И вот что из этого хуже — я, честно говоря, не знаю. Через полчаса, когда в клинику вкатили носилки с тем самым спасённым парнем, Чонин выглядел измотанным, но довольным. Он передал пациента дежурной медсестре и огляделся в поисках знакомого лица. — А где Сынмин? — спросил он у проходящего мимо Чана. — Я должен был сказать ему… ну, что он молодец. И что я был мудаком, когда орал в рацию. — Сынмин? — Чан с самым невинным лицом указал в сторону корпуса Б. — Он там. Изучает феномен двигательной активности отделённых конечностей. Кажется, он очень увлечён. Чонин нахмурился, не совсем понимая, но кивнул и направился в указанную сторону. Чан проводил его взглядом и тихо хмыкнул себе под нос: — Главный по диагностике и главный по идиотским способам снять стресс. Ну-ну. Посмотрим, что перевесит — жажда знаний или желание убедиться, что Чонин вернулся целым. А в корпусе Б, в тускло освещённом помещении склада, Сынмин стоял на коленях перед отсечённой рукой, которая медленно, но верно скребла пальцами по кафельному полу, и что-то бормотал в диктофон: — Двигательная активность сохраняется… спустя примерно сорок минут после изоляции от ЦНС. Мышечная память или вирусное перепрограммирование? Требуется сравнение с контрольной группой. Жаль, что контрольную группу этично получить сложно. Он не слышал, как за спиной открылась дверь. Он не слышал, как Чонин охнул. И только когда тонкие, тёплые пальцы легли ему на плечо, он дёрнулся и выключил запись. — Ты чего здесь застыл? — тихо спросил Чонин, стараясь не смотреть на пол. — Температура в помещении минусовая, а ты без куртки. Простынешь. Сынмин медленно поднялся, чувствуя, как затекли колени. Он посмотрел на Чонина. Живой. Тёплый. Вернулся. И от этого странного осознания внутри что-то привычно и надёжно встало на место. — Я фиксирую данные, — ровно ответил он. — Пациент в порядке? — В порядке. Спасибо тебе, — Чонин улыбнулся той самой улыбкой, которая делала этот промёрзший мир чуточку выносимее. — Ты меня спас. И его. Сынмин кивнул, принимая благодарность как должное, и уже хотел отвернуться обратно к руке, но Чонин не убирал ладонь с его плеча. — Пойдём. Чанбин там чай заварил, отвратительный, но горячий. Рука никуда не убежит. Вернее… — он запнулся, покосившись на ползущие пальцы, — ну, ты понял. Впервые за последние три часа уголок губ Сынмина дрогнул в намёке на усмешку. — Хорошо. Но я вернусь. — Конечно, вернёшься, — легко согласился Чонин, разворачивая его к выходу и забирая с собой. — Я с тобой приду. Заодно убежусь, что ты хоть что-то съешь. Ты опять, наверное, весь день не жрал. — Я не голоден. — А я не спрашивал. Пошли, док. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась, оставив отсечённую конечность в одиночестве скрести пол в такт уходящим шагам. А в ординаторской Чан уже разливал по кружкам отвратительный чай и заговорщицки подмигивал Чанбину. — Спорим, — тихо сказал он, — Сынмин даже не заметит, что рука, которую он изучал, осталась там. Он будет смотреть только на Чонина. — Я в шоке, что ты это отслеживаешь в такое время, — честно признался Чанбин, но в глазах его плясали смешинки. — Но спорить не буду. Ты выиграешь.