|Синхрон|

Чай и правда был отвратительным. Сынмин сделал глоток и поставил кружку на край стола так осторожно, словно она могла взорваться. Чанбин, развалившийся на продавленном диване у стены, хмыкнул в свою порцию кипятка с подгоревшим привкусом. — Можешь не пить, — великодушно разрешил он. — Мы все знаем, что ты существуешь на чистом кофеине и чувстве долга. — Чувство долга некалорийно, — заметил Чан, появляясь в дверях с планшетом в руках. Он выглядел так, будто не спал сутки, но умудрялся держать спину прямо. — Сынмин, у нас проблема. Чонин, который успел стащить с себя грязную куртку и теперь сидел на корточках у небольшого электрокамина, грея руки, поднял голову: — Какая? Только не говори, что та рука и правда доползла до склада с перевязочными материалами. — Хуже. — Чан подошёл к столу и развернул планшет экраном к ним. На нём была карта района, испещрённая красными пометками. — Связь с южным блоком пропала восемь часов назад. Мы думали, помехи. Но разведгруппа вернулась только что. Там завал. Полный. Сынмин мгновенно оказался рядом, вглядываясь в пометки. Чонин встал и подошёл к ним, втиснувшись между Чаном и Сынмином, чтобы тоже видеть. От него пахло улицей, холодом и тем особенным запахом страха, который не выветривается даже после того, как опасность миновала. — Люди? — коротко спросил Сынмин, не поднимая глаз от карты. — Шестеро наших. Двое гражданских, которых мы взяли на прошлой неделе. — Чан провёл пальцем по экрану. — Они в подвале. По данным нашего человека, который успел отправить сигнал, вход завален плитами перекрытия. Воздух есть, еды нет. И главное — там раненый. — Кто? — Чонин уже натягивал куртку обратно, и Сынмин краем глаза заметил, как побелели костяшки его пальцев на молнии. — Хёнджин. Тот парень из аптеки, помнишь? Он прикрывал отход. Сынмин помнил. Двадцать три года. Бывший спортсмен. Улыбался всегда, даже когда ему зашивали рваную рану на руке без анестезии, потому что анестезия кончилась ещё неделю назад. — Я пойду, — Чонин застегнул куртку и уже двинулся к выходу, но Чан поймал его за локоть. — Стой. Я не закончил. Завал серьёзный. Нам нужен не просто фельдшер, нам нужен кто-то, кто сможет оценить состояние раненого на месте и принять решение, тащить его или оказывать помощь там, если вытащить не получится. Все трое посмотрели на Сынмина. Он молчал ровно три секунды. Потом снял очки, протёр их краем халата и так же молча направился к шкафчику с личными вещами. — Сынмин, — окликнул его Чан. — Ты не полевой врач. Твоё место здесь, в диагностике. — Моё место там, где можно минимизировать потери, — ответил тот, не оборачиваясь. — Чонин примет решение на эмоциях. Если раненый нетранспортабелен, он останется с ним и погибнет. Если транспортабелен, но мы ошибёмся с эвакуацией, он умрёт по дороге. Нужен кто-то, кто сможет просчитать риски холодно. — Ты не выходил за периметр три недели, — напомнил Чанбин, поднимаясь с дивана. Он уже тоже собирался, машинально проверяя своё снаряжение — привычка, въевшаяся в кровь. — Реакция может подвести. — Реакция у меня в порядке, — Сынмин обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вызов. — Анализ крови я делаю каждое утро. Вируса нет. Физическая форма — в норме. Возражения? Чанбин поднял руки в примирительном жесте. — Я просто предупредил. Пойдёшь — я тебя прикрою. Но если начнёшь читать лекцию заражённым о патогенезе, я тебя там оставлю. — Договорились. Чонин смотрел на Сынмина так, будто видел его впервые. Тот всегда казался ему частью клиники — неподвижной, как аппарат ИВЛ, необходимой, как стерильные перчатки. Сынмин не выходил наружу. Он анализировал, систематизировал, приказывал. Но сейчас он надевал поверх свитера старую, видавшую виды тактическую куртку, и Чонин вдруг понял, что она ему велика. — Это моя, — тихо сказал он, узнав потёртый рукав. — Я знаю. — Сынмин застегнул молнию и поднял воротник. — Ты оставил её в процедурной позавчера. Я взял, потому что моя порвалась. — Она же грязная была. — Я постирал. Чонин открыл рот и закрыл. Чан за их спиной кашлянул в кулак, но ничего не сказал. Чанбин выразительно закатил глаза к потолку. — Всё, — оборвал неловкость Сынмин. — Выдвигаемся через пять минут. Чанбин, бери лом и трос. Чонин, твоя аптечка удвоенная, плюс кровоостанавливающие. Я беру диагностический набор и регистратор данных. Если там будет интересная клиническая картина, я обязан зафиксировать. — Там Хёнджин под завалом, а ты про интересную картину, — не выдержал Чонин. Сынмин посмотрел на него в упор. Взгляд его был спокоен, но в глубине зрачков Чонин увидел то, чего не замечал раньше. Не холод. Сосредоточенность. И что-то очень похожее на страх, только загнанный глубоко-глубоко, под кору головного мозга, где ему не место. — Если я перестану мыслить как врач, — тихо сказал Сынмин, — мы все умрём. И Хёнджин в том числе. Ты хочешь его спасти или хочешь просто побыть героем? Чонин сглотнул. — Спасти. — Тогда собери аптечку и не трать время на морализаторство. Герои умирают первыми. Врачи живут дольше, чтобы вытаскивать следующих. Он вышел, оставив после себя запах антисептика и тишину. Чонин стоял, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри закипает что-то — то ли злость, то ли восхищение, то ли непреодолимое желание доказать этому ледяному человеку, что быть живым — не значит быть слабым. — Он так разговаривает, потому что… — начал Чан, но Чонин перебил: — Потому что боится. Я знаю. Чан удивлённо приподнял бровь. — Ты уверен? — Я вижу. — Чонин наконец оторвал взгляд от двери и начал быстро собирать аптечку, двигаясь с той чёткостью, которая появлялась у него только в деле. — Он боится не за себя. Он боится, что кто-то из нас ошибётся. Или что он сам ошибётся. И тогда виноват будет он, потому что он всё просчитал неправильно. Чанбин присвистнул. — Ты за три минуты раскусил его лучше, чем мы за полгода работы. — Я просто смотрю, — Чонин запаковал аптечку и повесил её через плечо. — А вы смотрите на цифры и отчёты. Он тоже смотрит на цифры. Но иногда, когда никто не видит, он смотрит на людей. — И давно ты за ним наблюдаешь? — с интересом спросил Чан, убирая планшет. — С того дня, как он впустил меня сюда, — Чонин направился к выходу, но на пороге обернулся. — У меня не было допуска. Я был никто, просто студент, который прибежал к дверям клиники, потому что больше некуда было идти. Он мог меня не пустить. Сказать, что мест нет, что я рискованный, что я обуза. Но он посмотрел на мои руки. На мои грязные, дрожащие руки. И сказал: «Пальцы не трясутся, когда ты сжимаешь кулак. Значит, сможешь держать скальпель. Заходи». Он вышел. Чан и Чанбин переглянулись. — Я в шоке, — тихо сказал Чанбин. — Он что, реально тогда запомнил его руки? — Сынмин запоминает всё, — Чан покачал головой, но в голосе его звучала странная гордость. — Просто не говорит. А Чонин… Чонин видит. И тянет его обратно. Может, это и есть тот самый баланс, который нас держит. --- Дорога до южного блока заняла сорок минут. Они шли быстро, цепочкой, прижимаясь к стенам зданий. Чанбин впереди, с ломом наперевес и внимательным взглядом, сканирующим каждую тень. Сынмин за ним, Чонин замыкающим — так решил Сынмин, аргументировав это тем, что у Чонина самый острый слух и он услышит приближение заражённых раньше, чем остальные. На самом деле Чонин подозревал, что Сынмин просто хочет держать его в поле зрения. Завал встретил их тишиной. Трёхэтажное здание бывшей поликлиники осело внутрь себя, словно уставший великан, прилёгший отдохнуть. Гора бетона, арматуры и битого стекла. Где-то под этим всем — шесть человек и раненый парень с улыбкой, которая теперь, наверное, погасла. — Хёнджин! — крикнул Чонин, не дожидаясь команды. Сынмин дёрнулся, но промолчал. Крик мог привлечь заражённых, но если под завалом есть живые, им нужно знать, что помощь пришла. Тишина. — Хёнджин! — снова позвал Чонин. — Это Ян Чонин! Мы здесь, слышишь?! И тогда из-под груды камней донёсся звук. Тихий, слабый, но отчётливый. Кто-то царапал металл. — Там! — Чонин рванул вперёд, но Сынмин перехватил его за капюшон куртки и дёрнул назад. — Стоять. Чанбин, оцени структуру завала. Чонин, не смей подходить, пока мы не поймём, что не обрушится сверху. И замри. Чонин замер, но всем телом дрожал от напряжения. Где-то там, под тоннами бетона, человек царапал стенку в надежде, что его услышат. И Чонин слышал. Чанбин быстро, но осторожно обошёл завал, подсвечивая фонариком. Вернулся через минуту. — Есть лаз. Сбоку, видимо, от удара образовалась полость. Узко, но пролезть можно. Если стены не поедут, то… — он посмотрел на Сынмина. — Я полезу. Я самый тяжёлый, если что, меня так просто не придавит. — Самый тяжёлый — это не аргумент, — отрезал Сынмин. — Если стены поедут, ты просто умрёшь первым. Полезу я. Я легче и смогу оценить состояние раненого на месте. — Нет, — выдохнул Чонин, и оба обернулись к нему. — Полезу я. Я самый узкий в плечах. И я умею успокаивать людей. Если он там в панике, нужен не врач, а тот, кто скажет, что всё будет хорошо. Сынмин открыл рот, чтобы возразить, но Чонин шагнул к нему и положил руку ему на грудь — туда, где под курткой бешено колотилось сердце. — Ты будешь здесь. Будешь командовать. Если я скажу, что его нельзя тащить, ты скажешь мне, что делать. Ты — мой мозг, помнишь? Я — твои руки. Так всегда было. Сынмин смотрел на него. Вокруг был холод, смерть и горы бетона. Но в глазах Чонина горело что-то настолько живое, что отказать было невозможно. — Пять минут, — сказал он наконец. — Если за пять минут не оценишь ситуацию, я лезу за тобой. И запомни: если там вирус, если есть хоть малейший риск заражения — не прикасайся к нему без перчаток и маски. У тебя в кармане респиратор. — Есть, — Чонин улыбнулся, и эта улыбка была как глоток кислорода. — Не переживай, док. Я вернусь. — Я не переживаю, — автоматически ответил Сынмин. — Я просчитываю риски. — Ага. — Чонин сжал его руку на прощание и полез в лаз, прежде чем Сынмин успел сказать что-то ещё. Чанбин присел на корточки рядом с Сынмином, который застыл, глядя в чёрную дыру лаза. — Просчитываешь риски? — тихо спросил он. — Заткнись. — Я ничего не сказал. — Ты своим тоном всё сказал. Чанбин усмехнулся и положил тяжёлую руку ему на плечо. — Он справится. Он же твоими мозгами думает, а ты у нас гений. — Мозгами думаю я, — процедил Сынмин, не отрывая взгляда от лаза. — А он думает сердцем. И когда эти две системы дают сбой, мы все рискуем. — Или наоборот — спасаем друг друга, — философски заметил Чанбин. — Слушай, я, конечно, в шоке от того, что мы вообще обсуждаем это в такой момент, но… ты когда-нибудь ему скажешь? — Что скажу? — Что куртку его ты постирал не потому, что она была грязная. А потому, что она пахла им. И что ты выходишь за периметр не из-за Хёнджина. А из-за него. Сынмин медленно повернул голову и посмотрел на Чанбина. Взгляд его был ледяным. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Я просто говорю, что он заслуживает знать. Ты, может, и живёшь цифрами, Сынмин, но он живёт чувствами. И он не дурак. Он и так всё видит. Просто ждёт, когда ты перестанешь прятаться за протоколами. В лазу что-то зашуршало, и Сынмин резко обернулся. Показалась голова Чонина, перепачканная пылью, с блестящими глазами. — Он жив! — выпалил Чонин, вытирая пот со лба грязной рукой. — Хёнджин жив! У него нога зажата плитой, но кровь я остановил. Он в сознании. Просит передать, что его улыбка никуда не делась, просто её сейчас плохо видно в темноте. Сынмин выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал все эти пять минут. — Оценка состояния? — Пульс — сто двадцать, дыхание — поверхностное, возможен пневмоторакс, но он дышит. Травма ноги — открытый перелом. Тащить можно, если быстро. Если будем копать долго — не выживет. — Чанбин, — Сынмин уже встал, голос его обрёл привычную чёткость, — трос и лом. Работаем с той стороны, где нет риска обвала. Чонин, лезешь обратно, будешь держать ему голову и говорить, чтобы не отключался. И надень маску, у тебя всё лицо в пыли, дышишь чем попало. — А ты? — А я буду считать секунды. И молиться, если придётся. Чонин улыбнулся, надел маску и полез обратно в темноту. Чанбин покачал головой и взялся за лом. — Молиться, значит? Не знал, что ты верующий. — Я не верующий. — Сынмин взялся за трос, проверяя натяжение. — Но иногда, когда сердце колотится так, что мешает думать, очень хочется, чтобы кто-то сверху взял на себя часть просчётов. — А снизу? — Чанбин кивнул в сторону лаза. Сынмин промолчал. Но Чанбин и так знал ответ. --- Они вытащили Хёнджина через сорок минут. Когда его, бледного, но живого, уложили на импровизированные носилки, Сынмин уже стоял наготове с капельницей. Чонин, сидящий рядом с раненым, держал его за руку и что-то тихо говорил. — Давление? — коротко спросил Сынмин, втыкая катетер. — Сто на шестьдесят, падает, — ответил Чонин, не прекращая бормотать. — Ты молодец, Хёнджин, ты такой молодец, сейчас мы тебя уколем, и станет легче, ты только не засыпай, слышишь, не смей засыпать… — Чонин, дай мне руку, — перебил Сынмин. Чонин протянул свободную руку, не понимая зачем. Сынмин сжал её на секунду — сильно, до боли в костяшках, — и отпустил. — Пульс в норме. У тебя тоже. Продолжай. И отвернулся к раненому. Чонин застыл на мгновение, глядя на свою руку, где ещё горело тепло чужой ладони. А потом улыбнулся так, что даже Хёнджин, несмотря на боль, слабо улыбнулся в ответ. — Ты чего лыбишься? — прошептал раненый. — Так, — Чонин снова взял его за руку. — Просто понял одну вещь. — Какую? — Что некоторые люди умеют говорить «я тебя не брошу» молча. Без единого слова. Сынмин, занятый капельницей, сделал вид, что не слышит. Но щёки его под слоем пыли чуть порозовели. Чанбин, тащивший носилки с другой стороны, переглянулся с подошедшим Чаном, который встретил их на полпути к клинике. — Ну что? — одними губами спросил главврач. — Живы все, — так же тихо ответил Чанбин. — И, кажется, ещё чуть ближе друг к другу. Хотя Сынмин, конечно, будет это отрицать до последнего. — Это их дело, — Чан улыбнулся своей фирменной, тёплой улыбкой. — Главное, чтобы отрицали вместе. А впереди, разрезая холодный воздух, уже виднелись огни клиники. Тёплый свет в окнах первого этажа, где их ждали, где можно было отогреться и выпить отвратительного чая. И Сынмин вдруг поймал себя на мысли, что хочет туда. Не в свой кабинет, не к отчётам и анализам. А туда, где Чонин сейчас с кем-то рядом, улыбается, и этот свет в его глазах согревает лучше любого камина. — Быстрее, — сказал он вслух. — Ему нужна операция. Но имел в виду совсем другое.