|Синхрон|

Операция длилась три часа. Чанбин ассистировал, подавая инструменты с той механической чёткостью, которая вырабатывается только годами работы в реанимации. Чан контролировал общее состояние, стоя за спиной Сынмина и следя за мониторами. А Сынмин… Сынмин просто делал свою работу. Он штопал разорванные ткани, собирал осколки кости, промывал раны и накладывал швы с тем ледяным спокойствием, которое так пугало пациентов в мирное время и так спасало их сейчас. Руки его не дрожали даже тогда, когда Хёнджин на столе вдруг начинал стонать сквозь остатки наркоза. — Ещё кетгут, — бросил он, не оборачиваясь. Чанбин протянул. Сынмин взял, даже не взглянув. В углу операционной, прижавшись спиной к стене, сидел Чонин. Ему здесь не место было, не положено, нестерильно. Но когда Сынмин, входя в оперблок, увидел его затравленный взгляд, он просто сказал: «Мойся и заходи. Будешь сидеть тихо». Чан тогда удивлённо поднял бровь, но промолчал. Теперь Чонин сидел, сжимая в руках сменную одежду Хёнджина — куртку, которую сняли с раненого перед операцией. Она была в пыли, в крови, в грязи. Но Чонин держал её так, будто это было что-то бесконечно ценное. — Ты как? — тихо спросил Чан, отойдя от мониторов и присаживаясь на корточки рядом с ним. — Нормально, — голос у Чонина сел. — Он выживет? — Сынмин вытащит. Ты же знаешь. — Знаю. — Чонин поднял глаза на склонённую фигуру в синем халате. Сынмин стоял к нему спиной, но даже со спины было видно, как он сосредоточен. — Он всегда вытаскивает. — Кроме себя самого, — тихо добавил Чан. Чонин дёрнулся, но Чан уже поднялся и отошёл обратно к мониторам, оставив фразу висеть в воздухе. --- Когда последний шов был наложен, а Хёнджин переведён в палату под круглосуточное наблюдение, Сынмин вышел в коридор и прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Перед глазами всё ещё плыла красная пелена — цвет крови, цвет мышц, цвет жизни, которую он только что удерживал в этом теле силой своего умения. Три часа без передышки. Три часа, в течение которых одно неверное движение могло стоить парню ноги, а то и жизни. — Док. Голос Чонина выдернул из оцепенения. Сынмин открыл глаза. Чонин стоял напротив, протягивая ему стакан воды. Сам он уже умылся, переоделся в чистую футболку, и даже волосы его, вечно взлохмаченные, были мокрыми и прилипли ко лбу. — Ты ещё здесь? — спросил Сынмин, принимая стакан. — А ты думал, я уйду? — Думал, пойдёшь отдыхать. Ты сегодня вытащил людей из-под завала. Имеешь право. Чонин усмехнулся и сел рядом на пол, привалившись спиной к стене. Сынмин машинально отметил, что тот выбрал место так, чтобы их плечи почти соприкасались. Почти. — А ты имеешь право лечь, — парировал Чонин. — Ты три часа простоял за операционным столом. — Я — врач. Это моя работа. — А я — фельдшер. И тоже не устал. — Врёшь. — Ну, вру, — легко согласился Чонин. — Устал как собака. Но пока ты здесь, я не могу уйти. Сынмин сделал глоток воды, позволяя себе не отвечать. Вода была тёплой и отдавала хлоркой, как всё здесь. Но горло после трёх часов команд «скальпель», «зажим», «тампон» пересохло так, что хоть речную пей. — Почему? — спросил он наконец. — Что почему? — Почему не можешь уйти, пока я здесь? Чонин повернул голову и посмотрел на него. В полумраке коридора, освещённого только тусклыми лампами аварийного освещения, его глаза казались огромными и очень тёмными. — А ты правда не понимаешь? Сынмин молчал. Он понимал. Он всегда всё понимал. Просто предпочитал делать вид, что понимает только цифры, симптомы и протоколы. Потому что с ними было проще. Они не умирали. Не уходили. Не оставляли после себя пустоту, которую ничем не заполнить. — Сынмин, — тихо позвал Чонин. — Что? — Ты когда в последний раз спал? — Не помню. — Ел? — Неважно. — Важно. — Чонин вдруг поднялся и протянул ему руку. — Пошли. Сынмин посмотрел на протянутую ладонь. Она была в мелких царапинах — видимо, когда лез в лаз, ободрал кожу об арматуру. Надо обработать. Надо перевязать. Надо сказать ему, что с такими ранами нельзя ходить без антисептика, иначе начнётся воспаление, а в условиях дефицита антибиотиков это… — Сынмин. Он поднял глаза. — Я обработаю, — сказал Чонин, будто прочитав его мысли. — Чуть позже. Сначала ты поешь и ляжешь. А потом я сяду рядом и дам себя обработать. Договорились? — Это нелогично. Мне нужно сначала занести данные по операции в журнал, проверить показатели Хёнджина через час, составить план послеоперационного ведения, сверить остатки анестетиков… — Чаном всё сделает. — Чонин не убирал руку. — Он уже там, в ординаторской, строчит что-то в своём планшете и, кстати, ждёт нас. Сказал, что заварил новый чай. Чанбин нашёл где-то заварку, представляет? Настоящую, не эту пыль. Ты можешь пропустить такое событие? — Я не люблю чай. — Ты ничего не любишь, кроме своих протоколов. Но это не значит, что тебе не нужно иногда просто посидеть с людьми. — Чонин качнул рукой, приглашая. — Идём. Пожалуйста. На этом «пожалуйста» Сынмин сдался. Он взял Чонина за руку и позволил поднять себя. Чонин не отпустил ладонь сразу — задержал на секунду дольше, чем нужно, словно проверяя, не горячий ли, нет ли температуры. — Я здоров, — сухо сказал Сынмин. — Я знаю. Просто проверяю. — Что? — Жив ли ты вообще. — Чонин наконец отпустил его руку и пошёл вперёд по коридору. — Иногда мне кажется, что ты существуешь только здесь, в этих стенах. Что наружу ты не выходишь. Что тебя нет. — Я есть, — ответил Сынмин, двигаясь следом. — Я просто… — Просто прячешься? — Просто выполняю свою функцию. Чонин остановился и обернулся. — Сынмин, ты не функция. Ты человек. Имеющий право уставать, злиться, бояться и даже пить отвратительный чай в компании идиотов, которые тебя достают. — Я не говорил, что вы меня достаёте. — Ты никогда ничего не говоришь. — Чонин улыбнулся, и в этой улыбке не было обиды, только какая-то бесконечная нежность. — Но мы всё равно знаем. Ладно, пошли, а то Чанбин весь изведётся. Он там, кажется, угадал, кто из нас кому куртку стирает, и теперь у него глаза по пять копеек. Сынмин вздохнул. Чанбин с его «я в шоке» и Чан с его вечными подколками — это было испытание похлеще любой полевой вылазки. Но когда он вошёл в ординаторскую и увидел тёплый свет, трёх человек, которые обернулись к нему с одинаковым выражением облегчения на лицах, и дымящиеся кружки на столе… ему вдруг стало легче. Всего на пару градусов теплее. Но этого хватило, чтобы ледяная корка на сердце дала трещину. — О, явился! — Чанбин подскочил и буквально впихнул ему в руки кружку. — Пей. Это не обсуждается. Ты зелёный, как тот труп, что мы вчера из подвала выносили. И не смотри на меня так, я знаю, что сравнивать врача с трупом — дурной тон. — Крайне дурной, — согласился Чан, жестом приглашая Сынмина сесть. — Но он прав. Ты выглядишь так, будто сам нуждаешься в капельнице. — Я в порядке, — Сынмин сел, держа кружку в руках, но не поднося к губам. — Он всегда в порядке, — Чонин плюхнулся рядом, плечом к плечу, и Сынмин вдруг понял, что его греет не чай, а это дурацкое, навязчивое тепло, которое Чонин излучал просто по факту своего существования. — В порядке настолько, что забывает поесть, поспать и вообще обратить внимание на то, что мир вокруг не состоит из одних только протоколов. — Протоколы спасают жизни, — машинально ответил Сынмин. — А мы? — вдруг спросил Чан. — Мы, живые люди, которые здесь сидят? Мы что спасаем? Сынмин поднял на него глаза. — Вы спасаете меня от меня самого, — тихо сказал он. В комнате повисла тишина. Чанбин открыл рот и забыл его закрыть. Чан замер с кружкой на полпути к губам. А Чонин смотрел на Сынмина так, будто тот только что признался в чём-то невероятном. — Это… — начал Чанбин. — Я знаю, что говорю редко, — перебил Сынмин, и голос его звучал ровно, но в нём впервые за долгое время слышалась какая-то человеческая нота. — Я знаю, что кажусь холодным и отстранённым. Но я вижу. Я вижу, что вы делаете. Для меня. Для других. Для того, чтобы этот кусок бетона, в котором мы заперты, оставался местом, где можно жить, а не просто выживать. И я… — он запнулся, подбирая слово. — Я благодарен. — Охренеть, — выдохнул Чанбин. — Прости, я в шоке. Ты реально это сказал? — Я это сказал. — И не умер? — Пока нет. Чан засмеялся — тихо, устало, но счастливо. — Сынмин, ты не представляешь, как много для нас значат эти слова. Правда. — Представляю, — Сынмин сделал наконец глоток чая и поморщился. Чай был отвратительным. Но горячим. — Я просто не умею их говорить. Но сегодня… сегодня я чуть не потерял Чонина в этом завале. И Хёнджина. И понял, что если молчать всегда, можно однажды просто не успеть. Чонин рядом с ним замер. — Ты чуть не потерял меня? — переспросил он тихо. — Ты полез в лаз первым. Я не мог тебя остановить. Я только мог считать секунды и надеяться, что ты выползешь обратно. — Сынмин поставил кружку на стол и посмотрел на Чонина в упор. — Это было… трудно. Ждать и не знать. Чонин сглотнул. — Сынмин… — Я не закончил. — Сынмин поднял руку, останавливая его. — Я не знаю, что между нами. Я вообще плохо понимаю отношения между людьми. Я привык к цифрам, к закономерностям, к вирусам, которые ведут себя предсказуемо. А ты… ты непредсказуем. Ты тёплый. Ты живой. Ты лезешь туда, где опасно, потому что не можешь иначе. И каждый раз, когда ты уходишь за периметр, я считаю не просто риски. Я считаю вероятность того, что ты не вернёшься. И это мешает мне работать. Тишина стала совсем плотной. Чан и Чанбин сидели не дыша, боясь спугнуть момент. Чонин смотрел на Сынмина во все глаза. — Ты… ты правда это говоришь? — Я же сказал: сегодня я понял, что могу не успеть. — И что? — голос Чонина дрогнул. — Что ты хочешь мне сказать? Сынмин помолчал. Потом медленно, словно через силу, протянул руку и взял Чонина за запястье — там, где бился пульс. Быстро, взволнованно, живо. — Я хочу сказать, что когда ты рядом, мне легче дышать. Даже здесь, в этой хлорке, среди крови и смерти. Ты — мой личный запас кислорода. И если с тобой что-то случится… я просто задохнусь. Чонин выдохнул так, будто его ударили под дых. А потом сделал то, чего никто не ожидал. Он наклонился и поцеловал Сынмина. Коротко. Осторожно. Словно спрашивая разрешения. Сынмин замер на секунду — и ответил. Чанбин уронил кружку. Чан прикрыл глаза ладонью, но сквозь пальцы было видно, что он улыбается во весь рот. Когда они отстранились, Чонин смотрел на Сынмина с таким выражением, будто тот только что совершил чудо. — Ты… ты это серьёзно? — Я никогда не говорю ничего несерьёзно, — ответил Сынмин. Голос его слегка охрип. — Но если ты сейчас начнёшь задавать глупые вопросы, я пожалею о своей откровенности. — Не начинай, — Чонин улыбнулся своей солнечной улыбкой, от которой даже стены, казалось, становились теплее. — Ни за что не начинай. Я просто… я так долго этого ждал. — Я знаю. — Знал? — Я врач. Я вижу симптомы. — Сынмин чуть заметно улыбнулся. — Тахикардия в моём присутствии, расширение зрачков, учащённое дыхание. Классический случай. — Ты лечил меня? — Наблюдал. Лечение — это уже твоя задача. Чонин засмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. Чан убрал руку от лица и театрально вздохнул. — Ну всё, теперь они точно нас не замечают. Чанбин, ты как? — Я в шоке, — честно ответил Чанбин, поднимая с пола упавшую кружку. — Но, кажется, в хорошем смысле. Надо же, дожил. Сынмин признался в чувствах. Я думал, это случится только в случае угрозы ядерной войны. — У нас апокалипсис, — напомнил Чан. — Считай, что это она и есть. — Тогда ладно. — Чанбин поднялся и хлопнул Чана по плечу. — Пойдём, оставим их. А то мы тут лишние. — Лишние? — Чан притворно возмутился. — Я главный сплетник этой клиники! Я имею право наблюдать за развитием событий! — Будешь наблюдать издалека. Пошли, поставлю тебе тот самый чай, который ты так хвалил. Они вышли, прикрыв за собой дверь. В ординаторской остались только двое — те, кто всё это время был рядом, но только сейчас наконец оказались по-настоящему близко. Чонин положил голову Сынмину на плечо. — Устал, — признался он. — Я знаю. — Ты всё знаешь. — Не всё. — Сынмин осторожно коснулся губами его макушки. — Но самое главное знаю. — И что же самое главное? — Что ты здесь. Со мной. И что я сделаю всё, чтобы ты остался. Чонин закрыл глаза. — Это лучшая страховка в мире, док. За окном выл ветер, где-то далеко слышались звуки, которые лучше было не идентифицировать, а в клинике заканчивались лекарства и еда. Но здесь, в этой маленькой комнате с тусклым светом, было тепло. По-настоящему тепло. Впервые за долгое время.