|Синхрон|

Утро началось с крика. Сынмин вскочил с кушетки в ординаторской, даже не успев осознать, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло — сказались три часа сна после бессонных суток. Крик повторился. Хриплый, отчаянный, полный боли. — Хёнджин! — выдохнул Чонин, который спал рядом, положив голову Сынмину на грудь, и теперь тоже проснулся, мгновенно включившись в реальность. — Это из послеоперационной. Они вылетели в коридор одновременно, даже не успев обменяться взглядами. Ноги несли сами, по пути Сынмин машинально отметил, что Чонин бежит босиком — забыл обуться. Значит, температура пола низкая, простудится. Надо будет потом заставить надеть носки. Мысли цеплялись за бытовое, потому что впереди было страшное. В послеоперационной уже был Чан. Он стоял у кровати Хёнджина, пытаясь удержать его за плечи, но парень выгибался так, что, казалось, кости сейчас хрустнут. Глаза его были открыты, но взгляд — отсутствующий, устремлённый внутрь собственного кошмара. — Не подходите! — крикнул Чан, заметив их. — Он не в себе! Укусит — и всё! Чонин замер на пороге. Сынмин — нет. Он шагнул вперёд, игнорируя окрик, и оказался рядом с койкой ровно в тот момент, когда Хёнджин, издав очередной душераздирающий вопль, дёрнулся так сильно, что сломал фиксаторы на здоровой руке. — Хёнджин, — голос Сынмина прозвучал негромко, но с той особенной интонацией, которая заставляла пациентов слушаться даже в самом тяжёлом бреду. — Ты в клинике. Ты в безопасности. Смотри на меня. Хёнджин не слышал. Он продолжал биться, и Сынмин видел, как набухают швы на прооперированной ноге — ещё немного, и они разойдутся, открыв рану для инфекции. — Чёрт, — выдохнул Чан. — Надо его фиксировать, иначе… — Не надо, — перебил Сынмин. Он повернулся к Чонину, который так и стоял в дверях, бледный как полотно. — Чонин, иди сюда. Сядь с другой стороны койки. Говори с ним. — Что говорить? — Что угодно. Он тебя знает. Ты вытащил его из-под завала. Твой голос — якорь. Чонин шагнул вперёд, хотя было видно, как ему страшно. Страшно подойти к человеку, который через секунду может вцепиться зубами в горло. Но он пошёл. Сел на край койки, осторожно взял здоровую руку Хёнджина в свои ладони. — Хёнджин, это я, Чонин, помнишь? Мы в аптеке встретились, ты ещё шутил, что у меня руки замёрзли, как у трупа. А я сказал, что трупы обычно не мерзнут, потому что у них кровь не циркулирует. Ты смеялся. Помнишь? Давай, возвращайся. Тут страшно только сначала. А потом мы чай пьём. Отвратительный, но горячий. Он говорил и говорил, не останавливаясь, и по мере того как звучал его голос — спокойный, чуть хриплый со сна, но такой родной, — тело Хёнджина начало расслабляться. Судороги отпускали медленно, словно нехотя. Сынмин сидел с другой стороны, держа руку на пульсе и следя за дыханием. Когда Хёнджин наконец затих и веки его дрогнули, прикрывая глаза, Сынмин поднял взгляд на Чонина. В глазах Чонина стояли слёзы. — Он… он вернулся? — прошептал тот. — Да. — Сынмин кивнул. — Ты справился. Чонин выдохнул и уткнулся лбом в край койки, всё ещё не выпуская руки Хёнджина. Чан, стоявший всё это время наготове, медленно опустил импровизированный фиксатор, который держал в руках. — Я каждый раз поражаюсь, — тихо сказал он. — Как вы двое работаете. Слова не надо — уже понимаете друг друга. — Надо было, — Сынмин поднялся, разминая затёкшую спину. — Чонин, вставай. Пол холодный. Заболеешь. Чонин поднял голову, вытер глаза рукавом футболки и послушно встал. — Осмотрю его, — продолжил Сынмин, уже переключаясь в режим врача. — Чан, подготовь седативные, если повторится. Чонин, иди обуйся и принеси мне историю болезни. — Сейчас, — Чонин кивнул и вышел, но на пороге обернулся. — Сынмин? — М? — Спасибо. Что позвал. Сынмин ничего не ответил, но Чонин и не ждал ответа. Он просто улыбнулся — устало, но светло — и ушёл. Чан проводил его взглядом и хмыкнул. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — спросил Сынмин, склоняясь над Хёнджином и проверяя швы. — Он тебя боится до сих пор. Немного. Самую малость. Но идёт к тебе каждый раз, когда ты зовёшь. Потому что доверяет больше, чем себе. Сынмин замер на секунду. — Я это знаю, — ответил он тихо. — И это самое страшное. — Почему? — Потому что я могу ошибиться. А он пойдёт за мной даже в ошибочном решении. Чан подошёл ближе и положил руку ему на плечо. — Сынмин, ты ошибаешься реже, чем атомные часы. Перестань уже себя есть. Вы хорошая команда. И не только в работе. Сынмин поднял на него взгляд — впервые за долгое время без защиты, без брони. — Я не знаю, как это — быть в команде. В смысле — в такой команде. Где не только работа. — А ты не думай. — Чан улыбнулся своей тёплой улыбкой. — Просто будь. Остальное придёт. --- День тянулся бесконечно. Хёнджин больше не буйствовал — седативные сделали своё дело, и теперь он спал глубоким, тяжёлым сном, изредка вздрагивая. Сынмин сидел рядом, заполняя карту и периодически проверяя показатели. Чонин мотался между послеоперационной, складом и входом, где сегодня дежурил Чанбин. Несколько раз Сынмин ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре — его шагам. Лёгким, быстрым, чуть подпрыгивающим, словно Чонин всегда был готов сорваться в бег. — Хватит прятаться за работой, — раздалось от двери. Сынмин поднял голову. В проёме стоял Чанбин, замотанный в тёплую куртку, с красным от холода носом. — Я не прячусь. Я работаю. — Ты прячешься. Я Чонина только что встретил. Он тащит тебе обед, который сам разогревал, и так переживает, что ты опять ничего не ел, что аж приплясывает на месте. А ты сидишь здесь и делаешь вид, что тебе ничего не нужно. — Мне действительно ничего не нужно, кроме… — Кроме него, — закончил Чанбин. — Я знаю. Но ему нужно, чтобы ты принимал эту заботу. Понимаешь? Ему это важно. Сынмин отложил ручку. — Я не умею принимать заботу. — Учись. — Чанбин отлепился от косяка и подошёл ближе. — Слушай, я, конечно, в шоке от того, что даю тебе советы по личной жизни, но вы двое — лучшее, что случилось с этой клиникой за последние месяцы. Не облажайся. — Я не собираюсь… — Ты уже облажался. — Чанбин присел на корточки рядом, чтобы смотреть снизу вверх. — Ты сидишь здесь с трёх часов ночи. Уже обед. Ты не ел, не пил, не спал. А он там места себе не находит. Ты думаешь, это справедливо по отношению к нему? Сынмин молчал. — Он же не просит невозможного, — тихо продолжил Чанбин. — Он просто хочет, чтобы ты был рядом. Иногда — ел. Иногда — спал. Иногда — позволял себя обнять. Это же не подвиг, Сынмин. Это просто жизнь. В коридоре послышались шаги — те самые, лёгкие, быстрые. Чанбин поднялся и хлопнул Сынмина по плечу. — Я пошёл. И запомни: если ты не съешь то, что он принёс, я лично прослежу, чтобы тебе больше никогда не доставалось нормального кофе. Он вышел, столкнувшись в дверях с Чонином, который нёс в руках тарелку с дымящейся кашей и кружку. — О, Чанбин! Ты уже уходишь? — Ага. Дела. — Чанбин подмигнул ему и скрылся в коридоре. Чонин вошёл, поставил тарелку на тумбочку и сел на стул, который стоял с другой стороны койки Хёнджина. — Ешь, — сказал он без предисловий. Сынмин посмотрел на тарелку. Каша была жидковата, явно разведённая водой, чтобы растянуть порцию. Но от неё шёл пар, и в этом паре было что-то до неприличия домашнее. — Ты сам готовил? — спросил он. — Ага. Чанбин показал, где вчера нашёл крупу. Сказал, что это наш неприкосновенный запас, но для тебя можно. — Для меня? — Для тебя. — Чонин упрямо смотрел на него. — Ешь, Сынмин. Пожалуйста. Сынмин взял ложку. Каша была пресной, без соли и сахара. Но он ел, чувствуя, как тепло разливается по груди. Не от каши. От взгляда Чонина, который следил за каждым его движением с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела жизнь. — Спасибо, — сказал он, доев. Чонин просиял. — На здоровье. В смысле, я рад, что понравилось. Хотя каша так себе, я знаю. Но это всё, что у нас есть. — Этого достаточно. Чонин замер. — Чего? — Этого достаточно. — Сынмин отложил ложку и посмотрел на него в упор. — Ты. Твоя забота. Твоё присутствие. Этого достаточно. Мне не нужно больше ничего. Чонин открыл рот и закрыл. Потом открыл снова. — Ты… ты правда это говоришь? — Я же говорил тебе вчера. Или ты думал, это была случайная слабость? — Я думал, может, ты пожалеешь, — тихо сказал Чонин. — Утром. Когда проснёшься. Подумаешь — ну зачем мне это, он же тёплый и живой, а я холодный и мёртвый внутри… — Ты дурак, — перебил Сынмин. Чонин моргнул. — Что? — Ты дурак, если так думаешь. — Сынмин встал, обошёл койку и остановился прямо перед ним. — Я не мёртвый внутри. Я просто… законсервированный. А ты — тот, кто меня размораживает. И если ты сейчас начнёшь сомневаться в том, что я чувствую, я… — Что? — Чонин поднял на него глаза. Сынмин наклонился и поцеловал его. Медленно. Осторожно. С той же тщательностью, с какой проводил самые сложные операции. Чонин выдохнул ему в губы и обнял за шею, притягивая ближе. На койке заворочался Хёнджин. Они отпрянули друг от друга, как нашкодившие подростки. Но было поздно — Хёнджин смотрел на них мутными со сна глазами и пытался сфокусировать взгляд. — Я… — прохрипел он. — Я сплю? Или вы тут реально… — Ты спишь, — быстро сказал Чонин, краснея до корней волос. — Закрывай глаза и спи. — Ага, — Хёнджин слабо улыбнулся. — Сплю. И мне снится, что наш ледяной доктор целует фельдшера. Какой забавный сон. Сынмин вздохнул и вернулся на своё место. — Давление в норме, пульс — сто двадцать. Для человека, который должен спать после седативных, многовато. Но учитывая обстоятельства — простительно. Хёнджин хихикнул — тихо, болезненно, но вполне осознанно. — Вы такие милые. Я в шоке. — Не выражайся как Чанбин, — машинально ответил Сынмин, заполняя карту. — И спи. Завтра будет тяжёлый день. — Почему? — спросил Чонин, всё ещё красный, но уже успевший взять себя в руки. Сынмин поднял на него взгляд. — Потому что завтра нам придётся объяснять Чану, почему Хёнджин всё видел. А Чан — главный сплетник. Чонин застонал и закрыл лицо руками. Хёнджин засмеялся — впервые за двое суток. А Сынмин поймал себя на мысли, что этот смех, этот стыдливый румянец на щеках Чонина и даже предстоящие подколки Чана — всё это стоит того. Всего того, через что они прошли. И всего того, что ещё предстоит пройти. — Сплетник, говоришь? — раздалось от двери. Все трое обернулись. В проёме стоял Чан с планшетом в руках и выражением кота, который только что нашел сметану. — Я, может, и сплетник, — продолжил он, входя и садясь на свободный стул. — Но я ещё и главный врач. А главный врач обязан знать всё, что происходит в его клинике. Включая то, что наш уважаемый инфекционист наконец-то перестал прятать чувства за протоколами. — Чан, — предупреждающе начал Сынмин. — Молчу-молчу. — Чан поднял руки в примирительном жесте. — Я вообще пришёл по делу. Связь с северным блоком восстановлена. Они запрашивают помощь. Там вспышка. Не среди людей — среди запасов. Гниют овощи, портится мясо. Нужен кто-то, кто разбирается в хранении и санитарии. — Я поеду, — тут же сказал Чонин. — Нет, — одновременно с ним ответил Сынмин. Чонин повернулся к нему. — Сынмин, я фельдшер, я должен… — Ты должен быть здесь. Ты сегодня не спал, не ел нормально, замёрз, бегая босиком по холодному полу. У тебя самой лёгкой инфекции достаточно, чтобы свалиться. А там нужен не столько медик, сколько человек с руками. Чанбин поедет. — Чанбин уже согласился, — подтвердил Чан. — Он как раз собирается. Но ему нужен кто-то, кто сможет оценить, что из продуктов ещё можно спасти, а что — только в расход. Сынмин, твоя кандидатура. Сынмин кивнул и уже начал подниматься, но Чонин схватил его за руку. — Нет. — Что значит «нет»? — Ты тоже не спал. Ты тоже не ел. Ты тоже устал. Если кто-то и должен ехать, то я, потому что я моложе и восстанавливаюсь быстрее. — Чонин, это не обсуждается. — Обсуждается! Хёнджин на койке переводил взгляд с одного на другого, забыв закрыть рот. Чан с интересом наблюдал за перепалкой, явно наслаждаясь моментом. — Я не пущу тебя туда, — голос Сынмина стал тише, но в нём появилась та стальная нотка, которая обычно не оставляла шансов. — Ты нужен мне здесь. Чонин замер. — Что? — Ты нужен мне здесь, — повторил Сынмин. — Живой. Тёплый. В безопасности. Я не могу работать, когда ты за периметром. Я уже говорил. — Но… — Никаких «но». Чанбин поедет со мной. Ты остаёшься с Хёнджином и приглядываешь за клиникой. Это приказ. Чонин открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты не мой начальник, — выдавил он наконец. — Я главный по диагностике и протоколам безопасности. В вопросах заразы и рисков заражения я имею право приказывать кому угодно. Даже тебе. — Это нечестно! — Жизнь вообще нечестная штука. — Сынмин уже надевал куртку — ту самую, Чонинову. — Я вернусь через несколько часов. И тогда ты сможешь меня ругать сколько угодно. Он вышел, даже не обернувшись. Чонин смотрел на дверь, и в глазах его закипали слёзы — злые, бессильные. Чан подошёл и сел рядом. — Он не потому, что не доверяет, — тихо сказал он. — Он потому, что боится за тебя. По-настоящему боится. Так, как не боялся ничего и никогда. — Я знаю, — голос Чонина дрогнул. — Но от этого не легче. — Знаю, что не легче. — Чан обнял его за плечи. — Но ты держись. Он вернётся. Он всегда возвращается. — А если нет? — Чонин. — Чан развернул его к себе. — Посмотри на меня. Он вернётся. Потому что там, снаружи, холодно и страшно. А здесь — ты. И он теперь это знает. Он не захочет терять. Чонин вытер глаза и кивнул. А Хёнджин с койки тихо сказал: — Я, конечно, в шоке от всего этого, но… может, мне тоже кого-нибудь обнять? А то как-то одиноко. Чонин фыркнул сквозь слёзы и рассмеялся. — Иди ты. — Не могу, у меня нога. Но если подойдёшь сам — не откажусь. Чан покачал головой и улыбнулся. — Жить будете, ребята. Обязательно будете.