Пилигрим

Инструктаж проводил Хосок, конечно же. Главный механик вообще не должен был этим заниматься, но в силу профессии Хосок любил новые игрушки, а Чимин был новой игрушкой. К тому же, Хосок отвечал за роботов, за подъёмное оборудование и за технику безопасности на палубе. Так что формально он имел право. Собрались в маленькой каптёрке у центрального поста. Хосок разложил на столе схемы ветряков, распечатки инструкций и свой личный планшет с фотографиями прошлых аварий — для наглядности. Чимин стоял напротив, сложив руки на груди. Слушал внимательно, не перебивал, не задавал вопросов. Хосок говорил быстро, с азартом. Он вообще был человеком-энерджайзером: вечно улыбался, вечно жестикулировал, но в машинном отделении становился монстром. Сейчас он был в режиме «монстр». — Ветряки серии «Эол-7», высота сто пятьдесят метров, лопасти композитные, трещины чаще всего идут по стыкам, — тараторил он, тыкая пальцем в схему. — Твоя задача подняться, осмотреть, зафиксировать дефекты. Если трещина глубокая, то ремонт на месте. Если сквозная — замена. Материалы у нас, краны поднимут что угодно, просто скажи. — Понял, — ответил Чимин. — Подъём внутри башни. Лестница, лифт. Лифтом быстрее, но если отключится электричество — лестница. Триста восемьдесят ступеней. — Я считал. Хосок замолчал на секунду, рассматривая Чимина. Маленький, щупленький, в мешковатой униформе, которая скрывает всё, что можно скрыть. — Ты справишься? — спросил он без злого умысла. Чимин посмотрел на него равнодушно. — Справлюсь. Хосок кивнул. — Ладно. Завтра с утра первый выход. Я покажу тебе место с материалами, потом поднимешься. Капитан будет наблюдать. — Пусть наблюдает. В голосе Чимина не было ни сарказма, ни бравады.  — Иди. Ужин через час. Чимин вышел. Хосок остался в каптёрке, постукивая пальцами по столу. «Странный», — подумал он.  *** Юнги курил на палубе. Он вообще не часто курил. Но иногда, когда нервы были на пределе, он выходил к леерам, доставал пачку (всегда носил с собой для других) и просто держал сигарету в пальцах. Не зажигал. Просто сжимал фильтр, смотрел на океан и дышал. Потом всё-таки закурил. Сегодня уж был такой день. Через минуту подошёл Намджун. Боцман курил по-настоящему глубоко, с наслаждением, выпуская клубы дыма в серое небо. Ростом он был почти на голову выше Юнги. — Ну что, — сказал Намджун, не глядя на капитана. — Как новенький? — Не вывезет. — Ага, — кивнул Намджун. — Я тоже заметил.  — Хосок сказал, он на каких-то фермах работал. — Норвежские. Но фермы — это не наш океан. Там волна явно поменьше, ветра послабее. Юнги не ответил. Это было правдой. Северный океан не прощал слабых. Он перемалывал их за первую же штормовую неделю. — И ещё он какой-то… — Намджун поискал слово. — Стеклянный. — В смысле? — Ну, как фарфоровая чашка.  Юнги хмыкнул. Впервые за день. — Фарфоровый, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Хорошо сказал. Намджун докурил, затушил бычок о поручень и спрятал окурок в карман — на «Пилигриме» не мусорили. — Не нравится он мне, капитан, — честно сказал он. — Не наш человек. — Сбежит эта балерина через неделю, увидишь, — согласился Юнги.  Намджун усмехнулся, хлопнул себя по бедру. — Точно. Балерина. — Он помолчал. — А может, он и бывший танцор? Вон какой гибкий, матросы разгребут. — Неважно, — сказал Юнги. — Важно, как он завтра отработает. Они постояли ещё минуту, глядя на океан. Волны катились бесконечной чередой, серые, тяжёлые, с белыми барашками на гребнях. Ветер дул с запада, пахло солью и холодом. — Пойдём, — сказал Юнги. — Ужин скоро. Он развернулся и пошёл к надстройке. Намджун потопал следом.  На пороге они столкнулись с Чимином. Тот выходил, направляясь в свою каюту. Увидел капитана и боцмана, кивнул коротко: — Капитан. Боцман. — Добрый вечер — ответил Намджун, не сбавляя шага. Чимин посторонился, пропуская их. Капитан прошёл мимо, бросив быстрый взгляд на хрупкую фигуру в техничке. Когда дверь за ними закрылась, Намджун шепнул: — Действительно балерина. Юнги не ответил, но губы его чуть дрогнули в ухмылке. *** Вечер. Кают-компания гудит, как улей с сотней пчёл. После ужина никто не расходился. На «Пилигриме» это правило — вечером все собираются вместе, потому что больше негде. Каюты маленькие, коридоры узкие, океан за бортом огромный и равнодушный. Только здесь, под тусклыми лампами, можно ненадолго забыть, что ты заперт на плавучем куске металла посреди бесконечной воды. Сегодня вечер особенный. Есть тема для разговоров. Новенький. Капитан Мин вошёл в кают-компанию ровно в двадцать ноль-ноль, как по расписанию. Не потому, что любил вечерние посиделки — он их терпеть не мог. Но не показываться значило дать повод для сплетен. А сплетни на корабле расползаются быстрее, чем где-либо. Он сел на своё место у иллюминатора. Сокджин плюхнулся рядом, как всегда, с кружкой зелёного чая. Намджун пристроился напротив. Шум постепенно стих. Все ждали. — У нас новый техник, — сказал Юнги, не повышая голоса. — Пак Чимин. Будет работать с лопастями, пока Чон не вернётся. Он сделал паузу, давая команде время переварить информацию. — Пак, — капитан кивнул в сторону двери. — Представься. Чимин сидел в углу. Самом дальнем, у стены, откуда виден весь стол и вход. Он уже успел взять чай у Тэхёна и теперь держал кружку в обеих руках, как будто грел ладони, хотя в кают-компании было тепло. Услышав своё имя, он поднялся. Встал так, чтобы его видели все. — Пак Чимин. Техник-высотник. — Голос ровный. Всё. Ни «рад познакомиться», ни «надеюсь на совместную работу». Ни улыбки, ни даже кивка в сторону команды. Сел. В кают-компании повисла странная тишина. Неловкая. Кто-то кашлянул. — Ну и ну, — громко сказал Хосок, нарушая молчание. — Красноречивый, как рыба. Никто не засмеялся. Хосок и сам не улыбнулся. Чимин отпил чай. Не поднял глаз. Тишина начала понемногу заполняться шёпотом. Матросы переглядывались. Техники перешёптывались. Намджун смотрел в кружку, стараясь не встречаться взглядом с капитаном. А потом Кан, один из палубных, поймал волну. Кану было под сорок. Кряжистый, с руками, похожими на корни старого дерева. Он работал на судах пятнадцать лет и считал, что имеет право высказывать своё мнение о новеньких. — Товарищи, — сказал он громко, с ленивой усмешкой. — Вы только посмотрите на него. Эту рыбку ветром сдует, какой техник-то? Кто-то хихикнул. Кан подхватил: — У нас тросы-то шире, чем его ручки! Теперь засмеялись громче. Не злобно, нет. Так, по-свойски, как смеются над новичками на любой работе. Проверка на прочность. Чимин должен был либо огрызнуться, либо обидеться, либо лучший вариант — засмеяться вместе со всеми. Чимин не сделал ничего. Он просто сидел, пил чай и смотрел в иллюминатор. За стеклом было темно. Океан сливался с небом, и только редкие огни ветряков мерцали где-то вдалеке. Кан замялся. Не получил отклика — неинтересно. — Ладно, — буркнул он. — Посмотрим. Шум вернулся. Команда отвлеклась на свои разговоры. Кан что-то рассказывал соседу, жестикулируя. Хосок уткнулся в планшет. Юнги сидел неподвижно. Он смотрел на Чимина. Хрупкий. Тонкий. Бледный. Светлые волосы падают на глаза, пальцы длинные, прозрачные, обхватывают кружку с чаем. Такой — и в океан? Такой — и на высоту? Юнги хотел сказать что-то. Язвительное. Колкое. Он открыл рот, чтобы добавить свой голос к общему хору. Чтобы подтвердить: да, я тоже так думаю. Этот неженка не задержится. Но слова застряли в горле. Чимин по-прежнему не смотрел на него. Сидел спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто его никто не обсуждал. Как будто ему всё равно.  Юнги закрыл рот. Опустил взгляд в свою кружку. Он подумал о том, сколько таких «неженок» он видел за годы. Молодых, тонких, с чистыми руками и тихими голосами. Их присылали с берега, и они исчезали через два-три дня. Вертолёт забирал их обратно. У кого-то начиналась морская болезнь, кто-то ломался под тяжестью физической работы, кто-то просто не выдерживал одиночества и бесконечной серой воды. У таких, как Пак Чимин, всегда болели мягкие пальчики. Их тонкие спины не выдерживали. Они плакали в каютах по ночам, когда думали, что никто не слышит. Юнги знал это. Он видел это десятки раз. Поэтому он промолчал. Не потому, что пожалел. А потому, что не было смысла. Вертолёт и так заберёт этого фарфорового мальчика через два дня. Неделю максимум. Зачем тратить слова? Он допил кофе. Поставил кружку. Чимин всё так же сидел в углу, глядя в темноту за иллюминатором. Юнги вышел из кают-компании, не попрощавшись. На палубе было холодно. Океан дышал ему в лицо солёным ветром. Внутри же шум стих. Команда понемногу расходилась по каютам. Кто-то ушёл курить на корму вместе с капитаном, кто-то ушёл проверять механизмы перед сном. Чимин остался сидеть в своём углу. Кружка опустела. Он поставил её на стол, аккуратно, ровно по центру салфетки. Тэхён, который мыл посуду на камбузе, выглянул в окошко раздачи. — Чимин, ты чего не идёшь? Уже поздно. Чимин поднял голову. Улыбнулся первый раз за весь день. Коротко, краешком губ. — Иду, — сказал он. — Спасибо за ужин. Овсянка была вкусная. Тэхён удивлённо моргнул. — Это была не овсянка. Это был рисовый пудинг. — Всё равно вкусно. Чимин встал. Поправил рукав технички и вышел. В коридоре было пусто. Горели тусклые синие лампы — ночное освещение. Он шёл к своей каюте номер четырнадцать и думал о том, что капитан так и не сказал ему ни одного слова. Почему не защитил? Разве на этом судне нормально вот так, оскорблять новоприбывших? Почему-то это запомнилось сильнее, чем насмешки Кана. Он закрыл дверь, сел на койку и долго смотрел в потолок. Уснуть смог только через пару часов. *** Чимин проснулся в шесть, как надо. Каюта номер четырнадцать была маленькой даже по судовым меркам. Койка, встроенный шкаф, стол, привинченный к полу, и иллюминатор размером с тарелку. За стеклом серая вода и серое небо.  Чимин умылся, надел рабочую форму, проверил рюкзак.  На камбузе уже пахло кофе и беконом. Тэхён, как всегда, орудовал у плиты с видом дирижёра симфонического оркестра. — О, наш новый герой! — пропел он, когда Чимин вошёл. — Настоящую овсянку или молочный суп? — Овсянку, — сказал Чимин, беря поднос. — Молодец! Тэхён наложил овсянку, добавил мёду (вчера заметил, что Чимин кладёт мёд) и поставил тарелку на поднос. — Сегодня первый выход? — Первый. — Ну, удачи. Ты спрашишься. — Спасибо. Чимин сел за тот же стол, что и вчера. В углу, спиной к стене. Кают-компания постепенно заполнялась. Матросы, техники, механики. Кто-то кидал на него короткие взгляды, кто-то откровенно разглядывал. Чимин не обращал внимания. Он ел овсянку и думал о предстоящей работе. Капитан Мин вошёл беззвучно. Сел на своё место у иллюминатора. Сокджин пристроился рядом. Намджун напротив. Всё по-классике. Чимин не поднимал головы, но чувствовал взгляд. Тяжёлый, изучающий. Как будто его сканировали на прочность.  Он допил чай, доел, убрал поднос и вышел. На рабочей палубе его уже ждали. Хосок, главный механик, топтался у крана с планшетом в руках. Увидев Чимина, кивнул без улыбки. — Доброе утро, техник Пак. Готов? — Готов. — Сегодня работаем на третьем ветряке. Лопасть «Б», ближняя к башне. Вчера датчики показали микротрещину. Нужно осмотреть и либо запаять, либо менять. — Понял. Хосок покосился на него. — Ты уверен? Высота сто пятьдесят метров, ветер сегодня четыре балла. Порывы до семи. — Я работал в горах, — спокойно ответил Чимин. — Там ветер злее. — Ну-ну. Хосок хотел добавить что-то ещё, но передумал. Ткнул пальцем в сторону ветряка: — Поднимайся. Связь держи. Чимин кивнул и пошёл к трапу.  Теперь он идёт по переходу ровным шагом, держась за перила левой рукой, правой прижимая к груди рюкзак с инструментами. Жёлтая каска сидит на его голове чуть набок — волосы выбились из-под неё светлыми прядями, но он их не поправляет. Форма стандартная, тёмно-синяя, на два размера больше, чем нужно. Рукава подвернуты. Ботинки тяжёлые, с металлическими носами, но Чимин ступает в них удивительно мягко. Вход в башню ветряка — это металлическая дверь с круглой ручкой. Чимин открывает её, шагает внутрь, и свет с палубы исчезает. Внутри сумрак. Узкая шахта уходит вверх, стены из серого металла, вдоль них — лестница. Не крутая, но длинная. Пролёт за пролётом, площадка, снова пролёт. Первые тридцать метров ещё терпимо. Чимин поднимается размеренно, не торопясь, переставляя ноги чётко и ровно. Дыхание спокойное.  На высоте пятидесяти метров он останавливается на площадке. Проверяет страховку. Карабин, трос, замок — всё в порядке. Делает глоток воды из фляги, висящей на поясе. Смотрит вверх — лестница уходит в темноту. Дыхание участилось. Дальше самое тяжелое психологически. На этой высоте ты уже оторван от земли. Если выглянуть в щель между ступенями, можно увидеть внизу тусклый свет, падающий из открытой двери. Но Чимин не выглядывает. Он смотрит только вперёд, на следующую ступень, на следующую площадку, на следующий пролёт. Он знает, что свет уже слишком низко. Семьдесят метров. Сто. Сто двадцать. Руки привычно хватаются за поручни. Ноги находят опору даже там, где ступеньки уже — инженеры почему-то решили, что на такой высоте можно сэкономить металл. Чимин не обращает внимания. Он уже не чувствует высоты. Только ветер и он прорывается сквозь неплотности, гудит в ушах, треплет волосы, выбившиеся из-под каски. Сто тридцать пять. Сто сорок. Сто сорок пять. Люк на гондолу. Чимин откидывает крышку, вылезает наружу, и ветер бьёт в лицо. Наверху всегда ветрено. Даже когда внизу штиль. Башня стоит на пути воздушных потоков, и они обтекают её, создавая турбулентность. Чимин щурится, но не жмурится. Он выпрямляется во весь рост, теперь он маленькая фигура на фоне огромного неба.  Гондола это металлическая коробка, прикреплённая к башне. Внутри генератор, редуктор, вся электроника. Снаружи три лопасти, каждая длиной с половину футбольного поля. Они висят неподвижно — ветряк заглушен для ремонта. Это добавляет странности: привыкшие к движению лопасти сейчас похожи на мёртвые руки, вытянутые в разные стороны. Чимину нужна ближняя к башне лопасть. Та, что смотрит почти вниз. Он подходит к краю платформы, цепляет страховочный трос за специальный анкер на крыше гондолы. Дёргает — держит. Проверяет второй трос — запасной. Всё надёжно. Потом садится на край платформы, свешивает ноги вниз, разворачивается и спускается по внешней лестнице на уровень крепления лопасти. Здесь узко. Не развернуться. Ветер бьёт в спину, пытаясь сбросить. Чимин достаёт из рюкзака ультразвуковой дефектоскоп — прибор размером с толстую книгу. Прижимает датчик к поверхности лопасти, ведёт вдоль стыка. На экране бегут графики. — Приём, — говорит он в рацию, прикреплённую к вороту. — Это Пак. Я на лопасти «Б». Трещина подтверждается. Глубина два миллиметра, длина три сантиметра. Не сквозная. Могу запаять на месте. Слышит треск, потом голос Хосока: — Принял, Пак. Работай. Доложишь, когда закончишь. — Понял. Чимин убирает дефектоскоп, достаёт ремонтный набор. Эпоксидная смола, отвердитель, армирующая лента, маленький шпатель. Он смешивает компоненты в пластиковом стаканчике. Наносит смолу на трещину, разглаживает шпателем. Пальцы, которые вчера казались всем такими тонкими и беспомощными, сейчас движутся идеально. Ни тряски, ни спешки. На мостике «Пилигрима» Юнги стоит у окна с биноклем. Он не отрывается от окуляров. Сначала следил, как Чимин зашёл. Потом как вышел на гондолу. Как пристегнулся. Как сел на край. Сейчас он видит маленькую фигуру, прижавшуюся к лопасти. Ветер треплет техничку, каска съехала ещё больше, но Чимин не обращает внимания. Он работает. Сокджин сидит в кресле справа, потягивая зелёный чай. Он тоже смотрит в бинокль — свой, полевой, старый, с потёртой резиной. — Не падает, — замечает старпом. — Вижу. — Не трясётся. — Вижу. — Инструмент не роняет. Юнги молчит. Сокджин откладывает бинокль, поворачивается к капитану. — Ты всё ещё думаешь, что он сломается? — Через дня два, — наконец говорит Юнги. — Максимум через три. Такие не держатся дольше. Сокджин хмыкает. — А если продержится? — Продержится — значит, я ошибся. — Ты признаёшь, что можешь ошибаться? Юнги опускает бинокль, поворачивается к старпому. Взгляд холодный. — Я ошибаюсь, — говорит он. — Но редко. Сокджин улыбается в кружку. — Вот и посмотрим. Чимин заканчивает с трещиной. Проверяет шов пальцем — гладкий, ровный. Достаёт фонарик, подсвечивает — никаких пузырьков воздуха. Смола легла идеально. Он убирает инструменты, отстёгивает страховку от анкера, перецепляет на лестницу. Проверяет каждый карабин, каждый трос. Потом начинает спуск. Вниз всегда быстрее. Но Чимин не торопится. Он помнит: падения случаются не на подъёме, а на спуске, когда усталость берёт своё, а концентрация падает. На полпути он останавливается на площадке. Снова пьёт воду. Смотрит в щель между ступенями — внизу свет, открытая дверь, кусочек палубы. — Приём, — говорит он в рацию. — Спускаюсь. — Принял, — отвечает Хосок. — Ждём внизу. Чимин убирает флягу, поправляет рюкзак и продолжает спуск. На мостике Юнги всё ещё стоит у окна. Он видел, как Чимин исчез в люке гондолы. Сейчас он ждёт, когда фигура в жёлтой каске появится внизу, на переходном мостике. Сокджин не говорит ни слова. Он тоже ждёт. Через пятнадцать минут дверь в основании башни открывается. Чимин выходит, оглядывается, на мгновение замирает, щурясь от света и идёт по переходу обратно на «Пилигрим». Идёт так же, как и туда. Ровно. Спокойно. Не держась за перила обеими руками — только левой, а правая прижимает рюкзак. Юнги смотрит на эту маленькую фигуру и чувствует, как внутри шевелится что-то неудобное. — Рапорт на стол, — говорит он в пустоту, когда Чимин уже скрылся за дверью надстройки. Сокджин кивает. — Будет сделано, капитан. Юнги садится в кресло, берёт остывший кофе, делает глоток. Он думает о том, что Чимин работал и ни разу не запросил помощи. «Может, и продержится дольше трёх дней», — думает Юнги. Вслух он этого не скажет никому и никогда.