Пилигрим

Настало время божественного ужина. Сегодня снова тушёная свинина, снова картофельное пюре, но в добавок карамелизированная морковь. Соус густой, пряный, с нотками имбиря и соевого соуса. Пюре нежное, с маслом, тает во рту. Морковь сладкая, с хрустящей корочкой. Тэхён экспериментировал с глазурью и, кажется, попал в точку. Кроме того, на столе свежий хлеб, который он испёк сам, и огромная миска салата из капусты с яблоком. Для тех, кто следит за фигурой. Таких на «Пилигриме» всего один человек. И это сам Тэхён. Команда набивается в кают-компанию постепенно. Сначала те, кто помоложе, им не терпится поесть и завалиться в койку. Потом младшие механики. Потом Намджун, который умудряется задеть плечом дверной косяк и чертыхнуться так громко, что Тэхён выглядывает из камбуза проверить, все ли живы и здоровы.  Хосок уже сидит за столом, увлечённо рассказывая что-то Сокджину. Тот кивает, жуёт, и по его лицу совершенно не понять, слушает он или просто вежливо ждёт, когда Хосок закончит. Намджун плюхается на стул напротив, и стул жалобно скрипит. — Тэхён! — кричит он в сторону камбуза. — Ты бог! Я чувствую запах свинины за три палубы! — Знаю, — доносится из камбуза довольный голос. — Я старался. Юнги заходит через пять минут после всех. Он не любит толпу, но и не любит есть один. Он садится на своё место у иллюминатора, Сокджин пододвигает ему тарелку — уже наложенную, с горкой.  Юнги берёт вилку, отрезает кусок, жуёт. Тэхён сегодня превзошёл себя. Два десятка голосов, звон вилок, стук кружек. Кто-то смеётся над чьей-то шуткой, кто-то спорит о футболе, кто-то просто сидит и смотрит в одну точку — устал за день. Дверь открывается. Входит Чимин. Он появляется в дверном проёме как тень. Техничка та же, но волосы ещё влажные — мылся после работы. Лицо спокойное, но вокруг глаз синяки. Двенадцать часов на ногах, как никак. Час из них — на огромной высоте. В кают-компании на секунду становится тише. Чимин это замечает, но не подаёт вида. Берёт поднос, идёт к раздаче. Повар встречает его улыбкой. — Чимин! — говорит он негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания, но так, чтобы Чимин услышал. — Как работа? — Нормально, — отвечает Чимин.  — Молодец. Держи. Тэхён накладывает ему свинину — побольше, чем другим. Картофельного пюре — две ложки. Моркови щедрую порцию. — Ты худенький, надо есть, — поясняет он, перехватив взгляд Чимина. Чимин смотрит на тарелку. Потом на Тэхёна. — Спасибо, — говорит он тихо. — Ты добрый. Тэхён машет рукой. — Какой я добрый? Это ты тощий! Ешь, давай. Чимин кивает. Берёт кружку чая с двумя пакетиками сахара и идёт в угол. Тот же стол, что и вчера. Спиной к стене, лицом к выходу. Поднос он ставит аккуратно, садится, поправляет рукава и начинает есть. Никто к нему не подходит. Никто не заговаривает. Хосок увлечён своим металическими игрушками. Намджун жуёт и смотрит в тарелку. Чимин не обижается. Он привык. На новом месте всегда так — первые дни ты невидимка. Потом либо становишься своим, либо улетаешь. Он ест и чувствует, что Тэхён готовит не просто вкусно — он готовит с душой. Это чувствуется. В соусе, в хлебе, в том, как морковь хрустит на зубах. Чимин поднимает глаза и встречается взглядом с капитаном. Юнги сидит во главе стола. В руке вилка с куском свинины, застывшая на полпути ко рту. Он смотрит прямо на Чимина. Не отводит взгляд. Чимин тоже не отводит. Секунда. Две. Три. Вокруг шумно — кто-то роняет ложку, Хосок смеётся своей шутке, Намджун просит добавки. Но между капитаном и техником — тишина. Чимин выдерживает этот взгляд. Не опускает глаза, не отворачивается. Просто смотрит в ответ. Потом Юнги переводит взгляд на тарелку. Дожёвывает свинину. Делает глоток кофе. Чимин возвращается к своей еде. Сердце бьётся чуть быстрее обычного. Он не понимает, почему. Это просто взгляд. Просто капитан смотрит на нового члена команды, но почему-то внутри становится неспокойно. Тэхён выходит из камбуза с чайником в руках, обходит столы, подливает чай тем, у кого кружки пустеют. Доходит до Чимина. — Ещё? — спрашивает он, кивая на кружку. — Да, спасибо. Тэхён наливает. Задерживается на секунду. — Ты как вообще? Не страшно было на высоте? — Нет, — честно отвечает Чимин. — Я привык. — Нервный, значит, — улыбается Тэхён. — Или без нервов. — Скорее второе. — Хорошее качество. На судне пригодится. Тэхён идёт дальше, к другим столам. Чимин смотрит ему вслед. Он думает о том, что за два дня на «Пилигриме» Тэхён — единственный, кто отнёсся к нему по-человечески. Просто накормил, улыбнулся, спросил, как дела. Это не много. Но в океане, за восемьдесят километров от берега, среди незнакомых людей, которые смотрят на тебя как на чужого — это много. Чимин допивает чай, убирает поднос. Встаёт. Краем глаза замечает, что капитан снова смотрит на него. Они встречаются взглядами опять. На этот раз короче. Юнги первым отворачивается — к Сокджину, который что-то говорит ему на ухо. Чимин выходит из кают-компании. В коридоре тихо. Синие ночные лампы горят тускло. Где-то далеко гудит машинное отделение. Он идёт в каюту и думает о том, почему капитан смотрит на него так, будто пытается разгадать загадку и почему это заставляет его сердце биться чаще. В кают-компании Тэхён собирает грязные тарелки. Юнги всё ещё сидит за столом, хотя все уже разошлись. Сокджин ушёл на мостик проверять вахты. Намджун утащил Хосока курить на палубу.  Тэхён подходит к капитанскому столу, забирает пустую тарелку и кружку. — Нормальный парень, — говорит он будто бы между делом.  Юнги поднимает голову. — Ты про кого? — Про новенького, про кого же ещё? Главный молчит. Тэхён пожимает плечами. — Я просто говорю. Дай ему шанс, капитан. Он уходит на камбуз с грязной посудой. Юнги остаётся один. Смотрит в иллюминатор. За стеклом океан. «Дай ему шанс», — думает он. — «А я разве не даю?» Но сам знает ответ. Не даёт и не собирался. Юнги встаёт, забирает свою кружку, относит на мойку. — Спокойной ночи, Тэхён. — Спокойной ночи, капитан! Он идёт к себе, в каюту на шканцах. Думает о взгляде Чимина. Юнги прогоняет мысли. Он закрывает дверь каюты, ложится на койку и долго смотрит в потолок. *** Обедом следующего дня Чимин зашёл в кают-компанию не первым и не последним, а где-то в середине потока. Сегодня он был в простой одежде с самого утра: мягкие серые штаны, свободная белая футболка, поверх — лёгкая ветровка, расстёгнутая на молнию. Волосы чуть влажные, уложены назад. Без каски, без рабочей формы, без тяжёлых ботинок он выглядел ещё моложе и ещё более хрупким. Работа намечалась только после обеда — замена сколотой лопасти на пятом ветряке требовала подготовки, и Хосок сказал ждать, пока проверят крановое оборудование. Тэхён встретил его с подносом в руках и привычной улыбкой. — Чимин! Сегодня без формы. Я тебя не узнал, богатым будешь! — Работа после обеда только — ответил Чимин, беря поднос. — Решил отдохнуть. — Правильно. Сегодня борщ, между прочим. Я три часа варил. — Пахнет безумно. — А ты пробуй. Тэхён налил полную тарелку, положил сметаны, добавил свежего хлеба — крупно нарезанного, с хрустящей корочкой. Его этому научила бабушка, которая однажды бывала в СССР. Чимин смотрел на еду с детским удовольствием. — Тэхён, — сказал он тихо. — Вы лучший кок в мировом океане. — Ой, да ладно, — Тэхён отмахнулся, но довольно засопел. — Иди давай, только садись ближе. Чимин не стал спорить. Он взял поднос и сел за стол неподалёку от раздачи. Кают-компания гудела привычно. Кто-то жаловался на погоду, Намджун опять что-то уронил — на этот раз солонку. Тэхён уже выбежал вытирать рассыпанную соль и причитал. Чимин поправил тарелку, разложил приборы. Есть он не торопился. Сначала достал из кармана ветровки маленькое круглое зеркальце в пластиковой оправе. Поставил его перед собой, оперев на край подноса. Потом достал гигиеническую помаду. В кают-компании вдруг стало тише. Чимин этого не заметил. Он был сосредоточен на своём: поднёс зеркальце ближе, открыл помаду, выкрутил ровно настолько, чтобы было удобно наносить. Провёл по губам. Верхняя губа, потом нижняя. Помада была прозрачная, с лёгким мятным запахом. В помещении наступила полная тишина. Даже Намджун перестал жевать. Чимин почувствовал это. Поднял глаза. На него смотрели. Все. Буквально все! Хосок с ложкой, застывшей на полпути ко рту. Намджун с отвисшей челюстью. Кан с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «брезгливое любопытство». Молодые матросы прыскали в кулаки, пряча усмешки. Чонгук, судовой врач, просто замер, изучая Чимина с профессиональным интересом. И капитан. В руке ложка с борщом. Он смотрел прямо на Чимина, не отрываясь. В его взгляде не было усмешки. Не было брезгливости. Только холодное «ну надо же». А потом тишину разорвал смех. Кан заржал первым — громко, раскатисто, хлопнув ладонью по столу. — Ну всё, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Неженка, мать его, помадой губы мажет! Завтра в платье придёт! Кто-то захихикал. Хосок усмехнулся в ложку. Намджун издал странный звук, похожий на сдавленный кашель, но он не смеялся и не осуждал, просто растерялся. — Фу, — тихо, но отчётливо сказал кто-то с дальнего конца стола. Чимин не разобрал, кто. Может, один из матросов. Может, электрик. Горячая волна ударила в лицо. Чимин почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он делал это сотни раз на земле. Никто никогда не обращал внимания. Это была просто гигиена, а здесь как будто он снял штаны посреди кают-компании. Он медленно, не торопясь, убрал помаду обратно в карман. Закрыл зеркальце, спрятал следом. Поправил салфетку на коленях. Лицо его было спокойным. Только кончики ушей покраснели и предательский румянец, который он не мог контролировать. Чимин взял ложку, зачерпнул борщ, поднёс ко рту и начал есть как ни в чём не бывало. Шум постепенно вернулся. Кан ещё что-то бубнил про «неженок», но его уже не слушали. Хосок доел свой обед и уткнулся в журнал. Намджун, красный как рак, сосредоточенно ковырял хлеб. Капитан Мин не произнёс ни слова. Он смотрел на Чимина ещё несколько секунд — потом опустил взгляд в тарелку. Доел борщ. Вытер губы салфеткой. Встал. Проходя мимо стола, за которым сидел Чимин, он замедлил шаг на долю секунды. Не остановился. Не посмотрел. Но Чимин почувствовал его близость запахом чёрного кофе и морозного воздуха. Капитан вышел. Чимин продолжал есть. Ложка за ложкой, не поднимая глаз. Борщ был вкусным. Тэхён правда старался. Когда Чимин доел, он аккуратно промокнул губы салфеткой. Убрал поднос, встал, пошёл к выходу. Тэхён выглянул из камбуза, поймал его взгляд и виновато улыбнулся. Развёл руками: я не при чём. Чимин кивнул — без обид. Мужичьё, что с них взять? Он вышел в коридор, прислонился спиной к прохладной металлической стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. «Дурак», — сказал он мысленно себе. — «Просто дурак. Надо было не при всех». Он постоял так минуту, приходя в себя. Потом открыл глаза, поправил рукава ветровки и пошёл к себе в каюту. Через час у него была замена лопасти на пятом ветряке и он не мог позволить себе дрожащие руки. На мостике Юнги стоял у окна, сжимая остывшую кружку. Сокджин сидел в кресле, делая вид, что увлечён картами. — Ты видел? — спросил он наконец. — Видел. — И что думаешь? Юнги молчал долго. — Зеркальце, — сказал он. — Откуда у мужика на судне зеркальце? Сокджин пожал плечами. — Может, с собой привёз. — А помада? — Гигиеническая. Ветер сушит губы. Логично. Юнги повернулся к нему. — Ты его защищаешь? — Я не защищаю. Я просто говорю, что в этом нет ничего такого. — Сокджин отложил планшет. — Но команда, конечно, не поймёт. Кан уже кличку придумал. — Какую? — Медведка. Юнги поморщился. «Медведка» на морском слэнге — проститутка. — Идиот. — Кто? Кан? — Все. Он поставил кружку на стол и снова уставился в окно. Там, за стеклом, серый океан сливался с серым небом. Ещё немного и новый член экипажа выполнит своё второе задание. *** Возвращение после работы Чимина на борт никто не встречал. Это не было неуважением, просто на борту не принято устраивать овации за хорошо выполненную работу. Работа есть работа. Сделал — молодец. Не сделал — ответишь. Всё остальное лишнее. Ноги Пака гудели, спина затекла от трёх часов в неудобной позе на краю платформы. Он толкнул дверь в основании башни, вышел на переходной мостик. Солнце пробивалось сквозь облака. На секунду Чимин зажмурился, привыкая к свету. Потом поправил лямку рюкзака на плече и пошёл к «Пилигриму». Ветер стих. Океан внизу был спокойным. Если бы Чимин не знал, что это океан, он мог бы подумать, что это большое озеро. На палубе было пусто. Только Намджун возился на корме, да пара матросов проверяла такелаж у борта. Они посмотрели на Чимина, потом отвели взгляды. Тот прошёл мимо. Он не оглядывался и не искал одобрения. Внутри надстройки пахло чистящими средствами. Коридор был пуст — все были либо на рабочих местах, либо в кают-компании. Чимин прошёл к себе в кубрик, закрыл дверь, скинул ботинки. Повесил мокрую куртку на спинку стула. Достал из рюкзака инструменты, разложил на столе — протереть, проверить, убрать. Потом встал перед маленьким зеркалом над раковиной, посмотрел на своё отражение. Губы всё же обветрились, несмотря на помаду. Щёки покраснели от ветра. Под глазами синева, хотя он выспался. Он умылся холодной водой, достал помаду, нанёс снова и затем лёг на койку, чтобы перевести дух перед ужином. На мостике же было тихо. Только тихое гудение приборов, лёгкий скрип корпуса и дыхание двух человек — Хосока, который зашёл доложить, и Сокджина, который сидел в кресле с планшетом. Юнги стоял у иллюминатора, скрестив руки на груди. — Ну? — спросил он, не оборачиваясь. — Лопасть установлена, — сказал Хосок. — Крепления затянуты по моменту, датчики в норме. — Стыки? — Чистые. Без зазоров. Хосок помолчал. Потом добавил, чуть медленнее, чем обычно: — Он работал без перерыва. Три часа. Даже воды не пил. Юнги повернулся. — И? — И ничего. Просто… — Хосок поискал слова. — Я думал, он попросит помощи. Или хотя бы передышку. Ничего. Сокджин отложил планшет. — Ты же сам предлагал дать ему помощника. — Предлагал. Но он отказался. — И правильно сделал, — сказал Сокджин. — На высоте лишний человек только мешает, если не сработались. Хосок кивнул. Помялся. — У него руки не дрожали, — сказал он вдруг. — Когда он болты затягивал. Я смотрел. Три часа на ветру, а руки как у хирурга. Юнги молчал. — И он не смотрел вниз, — продолжил Хосок. — Ни разу. Даже когда на краю платформы сидел. Я через бинокль видел.  Вот же наблюдательный жук. — Профессионал, — коротко сказал Сокджин. Юнги подошёл к столу, взял кружку с остывшим кофе. — Ты улыбнулся, — сказал механик, не глядя на капитана. — Что? — Когда он вернулся.  — Балерина не упала, чего ж не улыбнуться? Сокджин усмехнулся, глядя в планшет. — Ты редко улыбаешься, кэп. — Значит, сегодня редкий день. Юнги отпил кофе. Кофе был горьким и холодным. — Ладно, — сказал он. — Свободны. Хосок кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. — Три часа, — сказал Сокджин. — Уже слышал. — И бровью не повёл. — Тоже слышал. — И ты улыбнулся. Юнги поставил кружку на стол с глухим стуком. — И что? — Даже когда я стал старпомом ты не улыбался, — сказал Сокджин.  Юнги ничего не ответил. Он снова подошёл к окну. Внизу, на палубе, было пусто. Только океан, ветряки и небо. — Он хорошо отработал, — сказал Сокджин. — Я видел. — И помада не смылась. Юнги резко обернулся. Сокджин улыбался. — Прости, не удержался. Юнги отвернулся. Но уголки его губ дрогнули — вверх или вниз, Сокджин не разобрал. За иллюминатором садилось солнце.  На «Пилигриме» наступал вечер. *** На часах восемь вечера. Те, кто отстоял двенадцать часов, уже успели отдохнуть и собираются. Те, кто заступает на ночь, нехотя натягивают робы. А в кают-компании уже зажигают свет и накрывают на столы. Тэхён сегодня снова превзошёл себя. На закуску — жареные кальмары. Они лежат на большом блюде, посыпанные кунжутом и пар ещё поднимается. Рядом пирожки с вишней. Маленькие, румяные, с сахарной пудрой. Тэхён пёк их сам, пока команда работала. Запах стоит такой, что даже те, кто только что вернулся с палубы, забывают усталость. Народ подтягивается постепенно. Сначала Хосок — он почти всегда первый, потому что в машинном отделении жарко и есть хочется зверски. Потом Намджун. Потом Кан со своими матросами. Сокджин заходит, оглядывается, садится на своё место. Ждёт капитана. Юнги появляется через пять минут. На нём чёрная флисовая кофта, которую команда видит впервые, — мягкая, домашняя. Принарядился. Он садится во главе стола, и Сокджин пододвигает ему тарелку с кальмарами. Сегодня Юнги не смотрит в иллюминатор. Он смотрит на дверь. Чимин заходит, когда все уже начали есть. Он в простой одежде. Волосы сухие. Лицо спокойное, но видно, что устал. Он берёт поднос, идёт к раздаче. Тэхён встречает его улыбкой. — Чимин! Кальмаров будешь? — Буду, — Чимин почти улыбается. — И пирожок. — Один? Возьми два, не стесняйся. — Один. Я сладкое не очень. — Странный ты, — Тэхён вздыхает, но кладёт один пирожок, самый румяный. — К чаю хотя бы? — К чаю, да. Чимин наливает себе чай, два пакетика сахара и садится ближе к камбузу. Ближе к единственному человеку на судне, который не смотрит на него как на инопланетянина. Тэхён выходит к столу и пододвигает к нему тарелку с кальмарами поближе. — Ешь, — говорит он тихо, чтобы не слышали другие.  Чимин берёт кусочек, макает в соус, жуёт. Кальмары тают во рту. Нежные, чуть хрустящие, с чесночным послевкусием. — Вкусно, — говорит он. — Я знаю. Каюта гудит. Кто-то травит байку, кто-то спорит о политике, кто-то просто молча жуёт. Намджун, кажется, съел уже пять пирожков и тянется за шестым. Чимин ест и чувствует, как усталость отпускает. Он не поднимает глаз, но знает, что капитан сидит во главе стола. Чувствует этот взгляд. Не такой, как утром, когда Чимин достал зеркальце. Другой. Более глубокий. Чимин не оборачивается. Он просто сидит рядом с Тэхёном, который уже пришфортовался рядом и ест кальмары с чаем. Кто-то, кажется, медик, — включил фильм. Какой-то старый боевик с Шварценеггером, где стрельбы больше, чем сюжета, а диалоги можно пересказать двумя фразами. Никто особо не смотрел, но звук создавал иллюзию домашнего уюта. Чонгук же смотрел с упоением. Кан сидел через два стула от Чимина, откинувшись на спинку, и лениво, с видом человека, которому скучно и хочется развлечься, вкинул это: — Слушай, Чимин, — сказал он, ковыряя в зубах зубочисткой. — А ты вообще на судне первый раз? Или тебя уже отовсюду выгоняли? Чимин не ответил. Он смотрел в экран, где Арнольд кого-то спасал, и делал вид, что не слышит. — Ты чё, оглох? — Кан повысил голос ровно настолько, чтобы это не выглядело как открытая агрессия. — Я спросил, где ты раньше работал? — В Норвегии, — ответил Чимин, не поворачивая головы. — В Норвегии, — Кан противно усмехнулся. — Ну да, там таких любят. Толерантные, понимаю. А у нас тут мужская работа. Чимин промолчал. Тэхён, сидевший слева, напрягся. Пальцы его сжали пирожок. — А что ты там делал, в Норвегии? — не отставал Кан. — На улице красных фонарей работал? Кто-то из матросов хохотнул. Улица красных фонарей ведь в Нидерландах. Вот идиот. Намджун, сидевший в углу с книгой, поднял голову, посмотрел на Кана, потом на Чимина, но не вмешался. — Я работал на ветрянных мельницах, — спокойно ответил Чимин. — Как и здесь. — Работал, — передразнил Кан. — Вышел только после обеда, лопату поменял и всё. Это, по-твоему, работа? Чимин медленно повернул голову. Посмотрел на Кана, как на надоевшую муху, которую лень прихлопывать. — Ты когда-нибудь менял лопасть на высоте сто пятьдесят метров? — спросил он тихо. Кан замялся. — Ну… это не моя работа. — Вот именно, — сказал Чимин. — Не твоя. Моя. И я её сделал. Если у тебя есть претензии к качеству, то обратись к Хосоку. Он проверял. Если претензий нет, то к чему этот разговор? Он снова повернулся к экрану, давая понять, что разговор окончен. Кан побагровел. Он не привык, чтобы ему так отвечали — вежливо, с достоинством, без единого грубого слова, но так, что и возразить нечего. — Слышь, — начал он, — Кан, — раздался голос с другого конца каюты. Это был капитан. Главный оторвался от кофе (господи, он пьёт его и на ночь...) и смотрел на Кана с явным раздражением. — Он работает нормально. Проверено мной лично. Кан открыл рот, закрыл. — Я просто… — Ты просто ничего, — отрезал Юнги. — Фильм смотри. Кан замолчал. Но не успокоился — это было видно по его сжатым челюстям и напряжённым плечам. Он сидел, ковырял край стола ногтем и бросал на Чимина злые взгляды. Тэхён выдохнул.  — Молодец, — шепнул он Чимину. — Правильно ответил. Чимин пожал плечами. — Я не ответил, — сказал он так же тихо. — Я объяснил. — Ну, объяснил. Тоже правильно. На экране Шварценеггер взорвал вертолёт. Кто-то свистнул. Намджун перевернул страницу. Капитан снова вернулся к кофе. Чимин допил чай, поставил кружку на стол. Он не смотрел на капитана. Как только услышал его голос — внутри дрогнуло и он опустил взгляд. Никто за него не вмешивался. А ожидать этого от капитана он и не надеялся. Но всё же тот заступился. Или просто выполнил рабочий долг?