Правила дикой охоты

      ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. МЕДИЦИНСКАЯ ДЕДУКЦИЯ       Мертвецы не пьют паршивый зеленый чай в придорожных забегаловках.       Воздух в дешевой чайной на границе Страны Рек пропитан плесенью, перегаром от кислого саке и немытыми телами. Ледяной ливень барабанит по дырявой крыше так, что закладывает уши, но это даже на руку — шум отлично скрадывает звуки. Идеальное место для тех, кто не хочет быть найденным, и для тех, кто ищет.       Сакура сидит в самом темном, пропахшем сыростью углу. Сейчас она — сгорбленная старуха с мутным бельмом на левом глазу, замотанная в кучу тряпок, от которых несет нафталином и мокрой собакой. На липком столе перед ней разложены пучки сушеной полыни и какие-то дешевые амулеты. Идеальное прикрытие. Городские сумасшедшие торговки никому не интересны, они — часть грязного фона, на них даже не смотрят.       Её Техника Трансформации удерживается филигранно. Ни единого лишнего всплеска энергии. Контроль ужат до такой степени, что если бы сейчас её просканировал Бьякуган, он бы увидел только угасающий огонек чакры больного, старого человека. Спина дико ноет от неестественно сгорбленной позы, затекшие мышцы горят огнем, требуя распрямиться, но Харуно плевать.       Её единственный «рабочий» глаз неотрывно, но из-под полуопущенных век, следит за фигурой у барной стойки.       Мужчина в плотной серой дорожной накидке. Широкая соломенная шляпа почти полностью скрывает лицо. В нём нет абсолютно ничего примечательного. Ни герба на одежде, ни протектора, ни оружия на виду. Таких бродяг, ищущих укрытие от дождя, здесь десятки.       Но Сакура — боевой медик. И она смотрит не на одежду. Она препарирует его физиологию.       Во-первых, запах. Сквозь тяжелую вонь табака, жареного масла и пота она улавливает тончайший, еле заметный шлейф. Озон. Спекшаяся кровь. И… аконит. Сильнейший яд, который в микродозах используется как отчаянное обезболивающее при масштабном некрозе тканей.       «Бинго, мать твою. Ни один нормальный человек не станет глушить боль аконитом, если только у него заживо не гниют органы».       Во-вторых, его дыхание. Он сидит к ней вполоборота, абсолютно неподвижно, но Сакура видит, как вздымается его грудная клетка. Вдохи поверхностные, короткие, неестественно осторожные. Он бережет правое легкое. Каждое расширение диафрагмы дается ему с трудом.       В-третьих, чакра. Сакура не использует активную сенсорику — это верное самоубийство, он почувствует направленное сканирование раньше, чем она моргнет. Но её пассивное восприятие, натренированное до звериных инстинктов, улавливает плотный, холодный фон вокруг этой фигуры. Этот фон ощущается тяжелым, подавляющим, но при этом… рваным. Словно внутри него прямо сейчас сцепились две разные энергии.       Трактирщик с глухим стуком ставит перед мужчиной пиалу с горячим чаем.       Незнакомец поднимает руку. Сакура задерживает дыхание. Два бледных, неестественно длинных пальца ложатся на шершавую глину. Движение скупое, выверенное до миллиметра, но на долю секунды взгляд диагноста цепляет, как напрягаются и подрагивают сухожилия на его запястье.       «Он возможно слеп. Или почти слеп», — бьет по мозгам ледяная догадка. — «Он даже не посмотрел на чашку. Он взял её по мышечной памяти, ориентируясь исключительно на звук того, как дно коснулось дерева».       Это он. Демон Конохи. Итачи Учиха собственной персоной, сидит от неё в десяти метрах и пьет дешевый чай. Ядерный взрыв под ребрами, о котором Сакура думала в бункере, наконец-то детонирует. Кровь сгущается, по позвоночнику ползет липкий, первобытный ужас, смешанный с диким, извращенным азартом.       Внезапно фигура в сером плаще замирает. Чашка так и не касается его губ.       Мужчина даже не поворачивает головы, но Сакура кожей чувствует, как температура в чайной падает на пару градусов. Воздух становится тяжелым, как свинец. Он что-то услышал. Или почуял. Может, её взгляд оказался слишком пристальным? Может, у неё дрогнул пульс?       Пиздец. Смотри в стол, Харуно. Смотри в свои гребаные травы и не смей дышать.       Старуха-Сакура тут же сгибается пополам и начинает надрывно, влажно кашлять, утирая рот грязным рукавом и хрипло бормоча проклятия сквознякам. Она перебирает узловатыми пальцами амулеты, трясется, всем своим видом отыгрывая ничтожество. Никакого зрительного контакта. Сердце колотится где-то в горле с такой силой, что, кажется, сейчас сломает ребра.       Проходит секунда. Вторая. Третья.       Итачи точно не параноик, шарахающийся от каждой тени. Сакура знает, он — гениальный стратег и аналитик. И точно оценивает угрозу не по внешнему виду, а по мельчайшим сбоям в матрице пространства. Но её спектакль срабатывает.       Мужчина со стуком ставит нетронутую пиалу обратно на стойку. Кладет рядом смятую купюру, разворачивается и молча, плавно скользящим шагом, выходит на улицу, прямо под проливной дождь.       Сакура не двигается с места. Она продолжает слюнявить свои травы и бубнить под нос еще долгих сорок минут. Итачи (а теперь она уверена на все сто процентов, что это он) вполне мог оставить снаружи теневого клона. Или посадить ворона на козырек крыши, чтобы проверить, не дернется ли кто-то следом за ним. Выйти сейчас — значит расписаться в собственном свидетельстве о смерти. Если её вообще найдут.       Только когда трактирщик начинает громко материться, греметь стульями и выгонять последних забулдыг перед закрытием, сгорбленная старуха медленно сгребает свои пожитки в дырявый мешок и хромает на улицу.       Она идет в противоположную от объекта сторону. Путает следы. Делает крюк в три мили через вонючие подворотни, переходит вброд ледяную речушку, чтобы сбить запах, и только потом выходит за черту города, в густой, шумящий от ливня лес.       Забравшись на холм и сев рядом, с огромным гниющим деревом, подальше от посторонних глаз, Сакура наконец-то складывает печать отмены.       Техника Трансформации спадает. Воздух со свистом вырывается из легких. Сакура откидывает голову на сырую кору и судорожно выдыхает. Тело ноет от непривычной сгорбленной позы, мышцы сводит судорогой от перенапряжения.       — Твою мать… — хрипит она, стирая с лица ледяную дождевую воду пополам с потом.       Она прокусывает большой палец. Боль немного отрезвляет. Харуно быстро чертит кровью символ на коре дерева и складывает печати. Крошечная, размером с фалангу, Кацую появляется с тихим хлопком. Расстояние до города безопасное, здесь её всплеск чакры не определят даже с Бьякуганом.       — Передай Пятой, — шепчет Сакура, глядя на слизня. Голос звучит сухо и профессионально, хотя руки все еще мелко дрожат от отката адреналина. — Объект идентифицирован. Двигается на юг, в сторону Каньонов. Дистанция — максимальная. Начинаю первый этап слежки.       Кацую согласно шевелит усиками и исчезает.       Сакура закрывает глаза, слушая шум дождя. Охота на призрака официально началась. И самое жуткое в этой охоте то, что она до сих пор не уверена, кто из них двоих на самом деле жертва.

      ***

      Охота на призрака — это не прыжки по деревьям в поисках сломанных веток. Это медленное, методичное погружение в чужой разум. И к концу второго дня слежки Сакура понимает, что её собственная крыша уже начала протекать.

      ДЕНЬ ВТОРОЙ. Расстояние — одна миля.       Сакура сидит на толстой ветке древнего дуба, намертво сливаясь с корой. Ледяной дождь методично пробивает мембрану плаща, но она не позволяет себе даже вздрогнуть. В километре от неё, в низине, разбит крошечный, почти бездымный лагерь.       Она смотрит в оптику. Фигура в сером плаще сидит у огня.       Мозг диагноста работает непрерывно. За эти сорок восемь часов она изучила его повадки лучше, чем страницы анатомического атласа. Итачи двигается строго против ветра. Спит ровно два часа сорок минут, всегда перед самым рассветом — в момент максимального спада человеческих биоритмов. Он — идеальная, выверенная до миллиметра машина. Машина, которая прямо сейчас сбоит.       Сакура видит сквозь линзы, как Итачи подносит руку к груди. Длинные, тонкие пальцы с силой впиваются в ткань плаща. Движение длится всего долю секунды. Его спина неестественно выпрямляется, словно вдоль позвоночника пропустили высоковольтный разряд.       «Спазм? Нет. Иммунный ответ» — Сакура хмурится, чувствуя, как по её спине бежит холодок. «Список лекарств не врал. Твои клетки сейчас сходят с ума. Что в тебя вшили, Учиха? Экспериментальный имплант? Паразита? Обычный человек от такого коктейля блокаторов уже выл бы, катаясь по земле. А ты просто сидишь с прямой спиной».       Именно за это она и цепляется. Это первый якорь. Сакура видела в госпитале сотни сильных шиноби, которые орали сумасшедшим криком разрывая горло от открытых переломов, отравлений или ожогов. Она помнила чунина, которому в бою раздробило ноги — он визжал так, что приходилось колоть ему слоновьи дозы морфина.       Итачи же разрывает на клеточном уровне. Его тело в буквальном смысле ведет войну само с собой, но он терпит это с пугающим, не человеческим достоинством. Как человек, привыкший прятать свою боль за непроницаемой маской. Сакура делает то же самое каждый день, скрывая свои панические атаки и чувство собственной ущербности за идеальной улыбкой главврача. Но он возвел этот контроль в абсолют. И это невольно вызывает дикое, профессиональное уважение.       ДЕНЬ ТРЕТИЙ. Анатомия контроля.       К утру третьего дня дождь переходит в мелкую, противную изморозь. Сакура не спала почти пятьдесят часов. Вкус во рту от армейских стимуляторов напоминает жженую резину и пепел.       Она передвигается по верхнему ярусу леса, бесшумно перетекая с ветки на ветку. Итачи идет внизу, прямо по заброшенному тракту. Он даже не пытается прятаться.       Сакура замирает, сливаясь с корой, когда её натренированный до звона слух улавливает чужеродный шорох. Три едва заметные тени отделяются от деревьев впереди и спрыгивают прямо на тракт, перекрывая Итачи дорогу.       Наемники. Отбросы без протекторов, промышляющие грабежом в нейтральных землях. Здоровенные, закованные в дешевую броню, с тяжелыми тесаками наперевес. Они явно пасли этот участок тракта, и больной бродяга в сером плаще показался им легкой добычей.       — Эй, бродяга, — хрипит самый крупный из них, поигрывая зазубренным лезвием. — Плащ скинул. И всё, что звенит в карманах — тоже. А если не хочешь, чтобы мы отрезали тебе…       Он не договаривает.       Итачи не останавливается. То, что происходит дальше, Сакура видит словно в замедленной съемке.       Она ожидает кровавой бани. Сакура — шиноби Конохи, она знает, кто перед ней. Демон, вырезавший свой клан. Но Итачи не использует Шаринган. От него не исходит ни единого всплеска чакры. И он не достает оружие.       Он просто делает неуловимое, текучее движение плечом, уходя от замаха первого наемника. Бледная рука выныривает из-под серого плаща. Тонкие, длинные пальцы не ломают кость — они молниеносно впечатываются в нервное сплетение под ключицей ублюдка. Точечный, ювелирный удар. Здоровяк хрюкает, роняет тесак, и его рука повисает вдоль тела абсолютно парализованной плетью.       Второе движение — Итачи делает полшага вперед, оказываясь вплотную ко второму наемнику, и бьет основанием ладони по боковой поверхности его шеи. Сакура, как медик, мысленно фиксирует траекторию: «Каротидный синус. Резкий скачок давления, мозг отключается от нехватки кислорода». Наемник закатывает глаза и мешком валится в грязь — живой, но в глубоком нокауте.       Третий бросается на Учиху со спины с диким ревом. Итачи разворачивается на пятках. Он просто перехватывает запястье нападающего, использует его же инерцию и наносит короткий, сухой удар двумя пальцами в солнечное сплетение. Спазм диафрагмы. Бандит падает на колени, судорожно и беззвучно хватая ртом воздух, пока его сознание не гаснет.       Три тела в грязи. Ноль затраченной чакры. Ноль трупов. Четыре секунды времени.       Итачи не добивает их. Он наклоняется, плавным движением вытягивает из-за пазухи парализованного первого бандита увесистый мешочек с монетами — своеобразный налог за тупость — и продолжает свой путь, даже не сбив дыхание.       Сакура сидит на ветке, чувствуя, как внутри сворачивается тяжелый, колючий узел. И это ни хрена не восхищение. Это жгучая, болезненная зависть.       Она годами ломала собственную психику. Училась убивать без колебаний, выстроив для себя жесткую философию: «если я пожалею этого ублюдка, завтра он убьет кого-то невинного». Она убивала, потому что у неё — обычной куноичи — никогда не было такого запаса прочности и мастерства, чтобы рисковать и оставлять врагов за спиной.       А этот человек, чьи нервные окончания прямо сейчас горят от отторжения чужеродных клеток, обладает таким запредельным классом, что может позволить себе милосердие. Чтобы так ювелирно отключить каротидный синус и солнечное сплетение, не убив, нужно в сотню раз больше точности и расчета, чем для простого перерезания глотки.       От осознания этой колоссальной пропасти между ними у Харуно пересыхает во рту. Мозг диагноста просто коротит от диссонанса.       «Ну что, посмотрела? Поняла теперь, где твое место в пищевой цепи?» — ядовито интересуется внутренний голос.       Сакура зло стискивает челюсти до скрипа зубов и отлепляется от влажной коры дерева. Она бесшумно прыгает на следующую ветку, тенью скользя за серым плащом. Теперь это уже не просто приказ Пятой. Это её личный, больной вызов — разобрать этот идеальный механизм на винтики и доказать себе, что она тоже чего-то стоит.       ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. Расстояние — восемьсот метров.       Рутина выматывает, стирая границы между её собственным телом и его.       Лес превращается в бесконечную, грязную мясорубку. Дождь не прекращается ни на минуту, ледяная вода просачивается под воротник, стекает по позвоночнику и хлюпает в ботинках. Сакура спит урывками, намертво привязав себя ремнями к скользким стволам деревьев, чтобы не рухнуть вниз. Ест сухие армейские пилюли, от вкуса которых желудок уже сводит спазмами, и запивает их дождевой водой прямо с листьев.       Изоляция делает свое дело — её сознание начинает сужаться до одной-единственной точки. До серого плаща впереди.       Она начинает дышать с ним в унисон. Буквально. Когда он останавливается — она замирает, боясь лишним выдохом нарушить тишину. Когда он ускоряет шаг — её пульс автоматически подпрыгивает, вбрасывая в кровь порцию адреналина. В этом лесу их только двое. Никто во всем гребаном мире сейчас не знает, где находится Итачи Учиха. Только она. Эта мысль создает странную, почти осязаемую интимность, не имеющую абсолютно ничего общего с романтикой. Это интимность хирурга, склонившегося над вскрытой грудной клеткой своего самого сложного пациента.       К середине дня она впервые видит, как его тело дает серьезный сбой.       Они идут вдоль крутого каменистого склона. Итачи останавливается у пересохшего русла ручья, чтобы перешагнуть поваленное бревно. Но когда он переносит вес, его правая нога внезапно подкашивается. Это не неловкость — это жесткий, неконтролируемый неврологический спазм.       Он тяжело опирается рукой о ствол дерева, чтобы не упасть. Сакура замирает на ветке в сотне метров от него. В оптику она видит, как его пальцы судорожно скребут кору. Его трясет. Тремор бьет по мышцам так сильно, что это заметно даже под плотным плащом.       «Нервные узлы коротят. Спинной мозг не справляется с интоксикацией от блокаторов» — мгновенно фиксирует диагност.       Сакура чувствует фантомную боль в собственных мышцах. Руки сами собой складываются в привычный жест для активации Техники Мистической Ладони. Это животный рефлекс, вбитый годами работы в реанимации: видишь критический сбой — стабилизируй. Влей чакру, успокой нервную систему, сними болевой шок.       Она непроизвольно подается вперед. Ей хватит нескольких секунд, чтобы сократить дистанцию и купировать приступ.       «Стой, идиотка» — внутренний голос бьет наотмашь, как пощечина. «Сделай хоть шаг, и он убьет тебя рефлекторно, даже с отказавшими ногами. Ты здесь не для того, чтобы спасать аутсайдера».       Сакура с силой впивается ногтями в собственные ладони сквозь ткань перчаток, заставляя себя остаться на ветке.       Итачи справляется сам. Он не бьет от злости по дереву, не проклинает слабость. Он просто закрывает глаза, пережидает судорогу с пугающим спокойствием, делает глубокий, контролируемый вдох и заставляет свою ногу выпрямиться. Когда он идет дальше, его шаг снова становится ровным. Как будто ничего не было.       Сакура медленно выдыхает, откидываясь на ствол сосны. Её колотит. Именно в этот момент она осознает, что граница между «объектом слежки» и «пациентом» начала стираться окончательно. Она ловит себя на диком, иррациональном желании довести его до конца этого пути живым. Не ради приказа Пятой. А потому что позволить такому уникальному организму сгнить в этой грязи от банального мышечного отказа — это преступление.       ДЕНЬ ПЯТЫЙ. Расстояние — шестьсот метров.       Сегодня она нашла его кровь.       Капля на сером, омытом дождем камне. Совсем свежая, еще не успевшая раствориться в потоках воды. Сакура бесшумно спрыгивает на землю, опускается на корточки и стягивает перчатку. Осторожно касается влаги кончиками пальцев.       Она растирает каплю между подушечками. Запах озона, тяжелого железа и химической горечи медикаментов. Но текстура…       Сакура прикрывает глаза и концентрирует на кончике пальца микроскопическую, размером с иголочное ушко, искру медицинской чакры. Ровно столько, чтобы проанализировать биоматериал, но не дать фонящего всплеска.       Клетки под её чакрой реагируют мгновенно. Они агрессивны. Они делятся с пугающей, ненормальной скоростью.       Сакура резко открывает глаза, стирая кровь о жесткий мох.       «Это не нормальная регенерация шиноби» — анализирует она, и сердце начинает биться где-то в горле. — «Это чужеродная масса. Какая-то часть твоего тела, Учиха, сейчас живет своей собственной, отдельной жизнью. И она очень, очень хочет тебя сожрать».       Картинка складывается. Иммунодепрессанты. Спазмы. Блокаторы клеточного роста. Его собственная иммунная система пытается отторгнуть эту инородную ДНК, а он искусственно давит свой иммунитет, чтобы позволить этой дряни прижиться. Это война на уничтожение внутри одного конкретного организма.       Где-то в глубине у Сакуры просыпается жгучий, маниакальный азарт. Он окончательно становится её личной медицинской загадкой. Она ловит себя на мысли, что больше не хочет просто отправить отчет в деревню и закончить миссию. Она хочет сама вскрыть этот пазл. Доказать себе, что способна стабилизировать аномалию, которую не осилил бы больше никто в Альянсе.       «О, Ками. Синдром спасателя вышел в чат» — ехидно аплодирует внутренний голос. «Ты хочешь его вылечить? Или препарировать? Определись уже, Харуно, пока этот сломанный гений не свернул тебе шею».       — Иди к черту, — беззвучно шепчет Сакура в пустоту леса, натягивая мокрую перчатку обратно на руку.       Она выпрямляется и смотрит туда, где исчез серый плащ. Итачи Учиха стал её личной целью. Чем дольше она идет по его следу, изучая его симптомы и его боль, тем меньше ей хочется возвращаться в Коноху. Вернуться туда — значит признать, что она всего лишь винтик в огромной военной машине, удобная функция для зашивания чужих ран.       А здесь, балансируя на грани жизни и смерти, изучая того, кого боится весь мир, она чувствует себя живой. Да это как-то странно. Как-то по больному. Но Харуно отдает себе в этом отчет, продолжает, потому что дышит полной грудью, ощущая неистовый непрекращающийся азарт охотника. И это чувство опьяняет сильнее любого алкоголя.       Сакура отталкивается от земли и бросается следом, сокращая дистанцию.

***

      Ночь опускается на лес густым, влажным одеялом.       Сакура лежит на животе на широкой ветке, неподвижно вглядываясь в оптику. Дистанция сократилась до семисот метров. Итачи останавливается у лесного ручья. Впервые за все это время он позволяет себе снять тяжелый серый плащ. А затем, медленным, почти болезненным движением стягивает через голову намокшую сетчатую водолазку.       Мозг мгновенно фиксирует цель. Вот оно. На его правом боку, уходя вверх к грудине, бледная кожа сменяется мертвенно-белой, бугристой тканью. Она пульсирует, выделяясь на теле неестественным пятном.       «Клетки Первого,» — догадка бьет током, расставляя всё по местам. — «Так вот что ты пытаешься приживить. И вот что тебя сжирает».       Она должна была зафиксировать площадь поражения, оценить стадию некроза, отложить бинокль и сделать запись в уме для отчета. Этого требует устав. Этого требует её профессия.       Но она продолжает смотреть.       Профессионализм дает резкий сбой, рассыпаясь под тяжестью внезапного, почти удушливого чувства вуайеризма. Сакура осознает, что прямо сейчас она подглядывает. Бесцеремонно вторгается в самую интимную, скрытую от всего мира зону этого человека.       Её глаза больше не сканируют медицинские показатели. Линзы оптики, усиленные лунным светом, выхватывают то, чего не должно быть в сухом отчете. Худой, но жилистый торс хищника, исполосованный старыми шрамами. То, как тяжело вздымается его грудная клетка. Как капли ледяной воды стекают по шее, очерчивая острый кадык и напряженные ключицы.       Внизу живота вдруг собирается странный, тяжелый ком. Сакура сглатывает, чувствуя, как мгновенно пересохло в горле. Это абсолютно животный, неконтролируемый физиологический отклик на эту смертоносную, изломанную эстетику. Ей становится жарко под собственной мокрой одеждой.       Она переводит взгляд на его лицо. Впервые она видит его так ясно, без скрывающей тени от соломенной шляпы.       Резкие, аристократичные скулы. Глубокие складки залегли под закрытыми глазами, но сейчас в его чертах нет ни убийственного холода, ни высокомерия Учихи. Только обнаженная, запредельная усталость мужчины, который стянул с себя броню. Итачи зачерпывает воду ладонями и омывает лицо, чуть запрокидывая голову. Каждое его плавное движение необъяснимо гипнотизирует.       Сакура судорожно зажмуривается и с силой впивается ногтями в кору дерева. Какого хрена ты творишь, Харуно? Но когда она открывает глаза, она снова приникает к окулярам. Оторваться физически невозможно. В эту самую минуту абстрактный монстр из архивов Корня окончательно умирает в её голове. На его месте остается реальный человек, чья уязвимость и мрачная, болезненная грация привязывают её к нему надежнее любого стального троса.       ДЕНЬ ШЕСТОЙ. Расстояние — пятьсот метров.       Всё летит в глубокую задницу, когда зеленый лес резко обрывается, сменяясь голыми, изрезанными ущельями скалами.       Каньон Воющих Ветров.       Сакура тяжело опирается о ствол последнего дерева, чувствуя, как ледяной ветер швыряет ей в лицо колючую пыль. Она смотрит на компас на запястье — стрелка бешено, хаотично крутится вокруг своей оси. Она прокусывает палец, пытаясь вызвать Кацую для ежедневного отчета. Крошечный слизень появляется, жалобно шипит от статического электричества и мгновенно растворяется с громким хлопком.       Магнитная буря. Идеальная, слепая зона. Никакой связи с Пятой. Никакой сенсорики. Радиоэфир мертв.       Серый плащ Итачи уверенно скрывается за поворотом ущелья, уходя прямо в эпицентр пыльного ада.       Устав и здравый смысл предписывают остановиться. Ждать у границы аномалии. Идти туда без сенсорики, в условиях нулевой видимости за гением клана Учиха — это не просто нарушение приказа. Это самоубийство.       «Рационально — развернуться и ждать. Если он исчезнет — вернуться в Коноху» — холодно анализирует Сакура.       Она смотрит в серое, ревущее марево каньона. Если она отпустит его сейчас — струна порвется. Её личный пациент, её идеальная загадка растворится в этой буре навсегда. И что тогда? Вернуться в пропахший хлоркой госпиталь? Снова зарыться в бумажки, улыбаться коллегам и делать вид, что её жизнь имеет хоть какой-то смысл?       Здесь, на этой охоте, перепачканная в грязи и дышащая с ним одним воздухом, она парадоксально чувствует себя на своем месте. Ощущение собственной полезности, риска и балансирования на грани жизни и смерти стало её новым якорем.       — Да пошло оно всё нахуй, — хрипло выдыхает Сакура, натягивая на нос и рот черную защитную маску.       Она срывается с места, в один прыжок преодолевая границу леса и камня. Мелкий песок тут же начинает скрипеть на зубах. Ветер сбивает с ног, но она упрямо наклоняется вперед, сокращая дистанцию. Двести метров. Сто. Пятьдесят.       Она идет прямо в бурю, окончательно принимая тот факт, что за эти шесть дней она привязалась к своей цели гораздо сильнее, чем позволяет устав.       ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. Эпицентр.       Ветер в Каньоне Воющих Ветров не просто дует — он ревет, как контуженный биджу, закладывая уши до звона. Мелкая каменная крошка сечет кожу даже сквозь плотную ткань водолазки, забивается во все щели и скрипит на зубах. Видимость — метров десять, не больше.       Сакура двигается короткими перебежками, прячась за рваными, выветренными валунами. Мышцы бедер горят от напряжения, в горле пересохло так, что глотать больно. Она идет по компасу собственных инстинктов, потому что всё остальное здесь мертво.       И вдруг впереди, сквозь серую, крутящуюся пыль, проступает темный силуэт.       Итачи останавливается у отвесной скалы. Он тяжело, всем весом опирается рукой о влажный камень. Его голова низко опущена. Даже сквозь вой бури Сакура видит, как неестественно выгибается его спина. Плащ спадает с одного плеча. Его сотрясает тяжелая, рваная судорога — не человеческая, а какая-то животная, ломающая кости изнутри.       Сакура вжимается в валун, вглядываясь сквозь пыль.       «Приступ. Критический. Центральная нервная система перегружена. Клетки сжирают его заживо, у него отказывает моторика» — констатирует внутренний диагност с пугающей, отстраненной холодностью.       Это окно возможностей. То самое, которое открывается один раз в жизни, и если ты моргнешь — оно захлопнется навсегда.       Разум оперативника орет благим матом: «Жди! Наблюдай! Не вступай в контакт, устав запрещает!». Итачи медленно сползает по камню ниже, падая на одно колено. Его пальцы скребут по скале, оставляя кровавые следы.       «Если он сдохнет от отторжения прямо здесь, Пятая спустит с тебя шкуру. Твой идеальный пациент превратится в кусок мертвого мяса. Вся эта гребаная, тяжелая неделя в грязи пойдет по одному месту».       Сакура выхватывает из наспинного подсумка тяжелые браслеты — блокираторы циркуляции чакры. Холодный, тяжелый металл знакомо ложится в ладони. Она отключает мозг. Вырубает все мысли о том, кто перед ней, оставляя только голые, вбитые тренировками рефлексы. Никаких печатей. Ни капли чакры наружу. Только чистая физика, помноженная на эффект неожиданности и бурю, скрывающую звуки.       Сакура отталкивается от валуна.       Десять метров. Пять.       Она обрушивается на него сверху и сбоку, как сорвавшийся камень. Правое колено с хрустом вбивается прямо под его коленный сустав — анатомически идеальный удар, чтобы выбить опору.       Но Итачи не падает. Даже скрюченный болью, он реагирует на её движение с животной скоростью. Его левая рука перехватывает её лодыжку в воздухе. Пальцы впиваются в плоть с такой дикой силой, что Харуно едва не вскрикивает — хватка стальная, почти ламающая кость. Он дергает её на себя, сбивая баланс.       Сакура падает на камни, обдирая плечо, но тут же перекатывается. Адреналин взрывается в крови ядерным грибом. Он сопротивляется. Мать твою, он может драться даже в таком состоянии. Харуно бьет свободной ногой ему в грудь, разрывая дистанцию, и мгновенно прыгает вперед. Левая рука Сакуры жестко, наотмашь бьет по его локтю. Итачи блокирует удар предплечьем, но Сакура использует этот контакт: она резко вливает в свои мышцы чистую физическую массу, наваливаясь на него всем весом и выворачивая его длинную руку за спину.       Правой рукой она намертво впечатывает Итачи лицом и грудью прямо в ледяную скалу.       Щелк.       Первый стальной браслет намертво смыкается на его правом запястье.       Итачи дергается. Но это не паника загнанного зверя. Это пугающе плавный, рефлекторный уход с линии атаки — он смещает центр тяжести так, чтобы перебросить её через себя. Но Сакура готова. Она вжимает колено ему между лопаток с такой силой, что хрустят позвонки, игнорируя тупую боль в собственной лодыжке. Перехватывает вторую руку, выворачивая плечевой сустав до предела.       Щелк.       Стальной трос натягивается. Красные фуин-руны на металле вспыхивают, блокируя узлы тенкецу и наглухо перекрывая систему циркуляции чакры.       Сакура тяжело, со свистом выдыхает, сплевывая попавший на губы песок. Она жестко прижимает предплечье к его затылку, вдавливая Учиху в камень. В её свободной руке уже блестит кунай, лезвие которого намертво впивается в его шею.       — Дернешься, Учиха, и я вскрою тебе сонную артерию раньше, чем ты успеешь моргнуть, — хрипит она. Голос срывается от адреналина, но она изо всех сил старается звучать как профессионал. Как идеальный цепной пес Конохи.       В голове бьется одна эйфоричная мысль: «Я сделала это. Я взяла лучшего из лучших, гения великого, мать его, клана Учиха».       Но этот сладкий триумф живет ровно одну секунду.       Мышцы под её жесткой хваткой не напряжены. Он не бьется в истерике. Он не пытается вырваться, хотя даже без чакры его физической дури хватило бы, чтобы просто скинуть её с себя. Итачи абсолютно, пугающе расслаблен.       Он медленно, демонстративно игнорируя лезвие куная, которое прорезает верхний слой кожи и пускает каплю крови, поворачивает голову.       Из-под намокших черных прядей на неё смотрят темные, глубокие глаза. В них нет ни удивления, ни инстинктивного страха смерти. Только спокойная, ледяная и абсолютно осознанная пустота.       — Твой пульс бьет мне прямо в спину, — ровно произносит он. Буря ревет, но его низкий, с легкой хрипотцой голос почему-то слышно идеально. — А руки дрожат. И не от адреналина. Ты просто выдохлась.       Сакура злится. Эйфория мгновенно сменяется сосущим раздражением. Она сильнее вдавливает колено ему между лопаток.       — Я сказала, замолчи. Ты задержан по приказу Конохи. Будешь делать то, что я скажу.       Итачи чуть наклоняет голову. На его губах появляется едва заметная, убийственно-циничная усмешка. Он смотрит на её перепачканное грязью лицо, но как будто видит не грозного оперативника, а насквозь просвечивающую суть.       — Ты бьешь под сустав так, чтобы не раздробить коленную чашечку. Фиксируешь локоть, ювелирно жалея мои связки. Ты не умеешь калечить, — он говорит это так обыденно, словно они обсуждают погоду, а не стоят на краю ущелья. — Коноха совсем отчаялась, раз отправила по мою душу санитарку?       У Сакуры внутри всё обрывается, а кунай в руке предательски вздрагивает. Он не знает её имени, но он препарировал её профессию за считанные секунды, даже не используя Шаринган.       — Ты слишком много болтаешь для трупа, — цедит она, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.       — А ты слишком нервничаешь для того, кто уверен, что только что надел на меня ошейник, — с насмешкой добивает Итачи.