Правила дикой охоты

      Они идут сквозь ревущую серую пустоту уже больше четырех часов.       Молчание выматывает Сакуру сильнее бури. За всё это время Итачи не произнес ни слова. Он ни разу не споткнулся, не замедлил шаг, не попытался дернуть стальной трос, соединяющий его скованные за спиной руки с её левым запястьем. Он просто идет за ней след в след сквозь пыльный ад с пугающей, механической покорностью. И именно это абсолютное бездействие медленно, но верно сводит её с ума.       Напряжение между ними накаляется до предела, становясь густым, как свинец.       Камни под ногами скользкие. Мелкий песок забивается под капюшон, оседает в легких и мерзко скрипит на зубах при каждом вдохе. Компас на запястье Харуно окончательно вышел из строя — стрелка бьется в конвульсиях, реагируя на мощнейшую магнитную аномалию каньона. Она ведет их вслепую, ориентируясь лишь на интуицию и редкие просветы между рваными скалами.       Сакура идет чуть впереди, до побелевших костяшек сжимая свободный конец чакро-веревки. Пленник держит осанку так ровно, словно они на прогулке в парке, и от этого у куноичи внутри всё закипает от глухой, пульсирующей злости.       — Мы ходим кругами, — низкий, абсолютно ровный голос внезапно прорезает вой ветра, разбивая многочасовую тишину. Итачи даже не оборачивается.       Сакура зло усмехается, стирая свободной рукой налипшую на ресницы ледяную грязь. — Компас барахлит из-за аномалии. Но я знаю, куда иду. Заткнись и переставляй ноги.       Мужчина коротко хмыкает. Этот звук, больше похожий на едва уловимую вибрацию, бьет по натянутым нервам хлестче пощечины.       — Ветер бьет мне в левое плечо последние сорок минут, — произносит он, и его шаг остается пугающе размеренным. — До этого полчаса бил в правое. Ты свернула в слепой рукав южного склона вместо восточного перевала. Мы уходим глубоко в пустоши.       Сакура резко останавливается. Трос натягивается струной, заставляя пленника тоже замереть. Она тяжело дышит, чувствуя, как остатки самообладания трещат по швам.       — Если ты такой умный, Учиха, какого хрена ты молчал последние сорок минут? — цедит она, делая к нему резкий шаг.       Итачи медленно поворачивает голову. Багровых отсветов Шарингана нет — блокираторы на запястьях надежно глушат его очаг — но его черные, как бездна, глаза смотрят с таким всепоглощающим спокойствием, что Сакуре хочется ударить его по лицу. Просто чтобы увидеть там хоть какую-то человеческую эмоцию.       — Я пленник, — уголки его губ едва заметно дергаются в убийственно-циничной усмешке. — Мое дело — идти туда, куда тянет поводок. К тому же, мне было интересно, как скоро ты поймешь, что окончательно заблудилась.       Он издевается. Он просто, мать его, над ней издевается.       Его тело сжирает само себя, он находится в зоне нулевой видимости, связанный по рукам и ногам, но контроль над ситуацией по-прежнему полностью в его руках. Он не поправил её маршрут не из покорности. Ему выгодно уйти глубже в слепую зону, отрезая их от любого возможного подкрепления. Буря скроет их следы, а рядом с ним находится бесплатный медик, способный поддержать в нем жизнь.       Она думала, что посадила демона в клетку. А демон просто позволил закрыть за собой дверь, потому что на улице шел дождь.       Итачи делает к ней короткий шаг, заставляя трос провиснуть. Резкий порыв ветра срывает с головы Сакуры промокший капюшон, выбивая из-под него несколько налипших на лоб прядей.       Взгляд темных глаз цепляется за этот яркий, неестественный цвет.       — Специфический стиль фиксации суставов при захвате, — задумчиво, словно препарируя её скальпелем, продолжает Итачи. — Чистая физическая сила без единой капли внешней чакры. Полное, абсолютное подавление собственного фона, требующее ювелирного контроля. А теперь еще и розовые волосы.       Внутри Сакуры всё обрывается.       — Коноха сильно сдала позиции, если отправляет врачей делать работу АНБУ, — он смотрит ей прямо в глаза, и в его тоне скользит холодная насмешка. — Цунаде послала за мной собственную ученицу? Как самонадеянно, Харуно Сакура.       Вторая оплеуха за час. Он вскрыл её легенду и её личность так легко, словно прочитал открытую книгу. Вспыльчивость, которую она так тщательно давила в себе, прорывается наружу ядовитой искрой. Ей хочется впечатать кулак в эту идеальную, спокойную челюсть.       — Моя работа — доставить тебя живым в деревню, — отчеканивает Сакура, стараясь дышать ровно, хотя голос всё равно предательски вибрирует от гнева. — И если для этого придется тащить тебя через пустоши — я протащу.       — Доставить живым? — Итачи чуть склоняет голову набок. От него пахнет озоном и кровью. — Цепные псы так не работают. Зачем Конохе нужен больной, наполовину слепой нукенин?       — Чтобы ты сгнил в допросной Ибики Морино, — выплевывает она первую пришедшую в голову ложь, резко дергая трос на себя. — А до тех пор ты — мой пациент и мой пленник. И если ты сдохнешь по дороге, меня лишат огромной премии. А я очень люблю деньги. Так что развернулся и пошел. Восточный перевал там.       Она указывает свободной рукой в серую мглу, молясь всем богам, чтобы не ошибиться с направлением во второй раз.       Итачи смотрит на неё долгую, бесконечную секунду. Его взгляд скользит по её сжатым челюстям, по напряженным плечам, безошибочно считывая фальшь каждой произнесенной ею буквы. Он как будто прекрасно знает, что она врет. Знает, что никакой Ибики её не ждет.       Он молча отворачивается и продолжает путь.       «Отличный план, надежный, как швейцарские часы,» — бьется в истерике внутренний голос Сакуры. «Ты только что попыталась обмануть лучшего лжеца в истории».       — Пошел ты, — беззвучно бормочет куноичи себе под нос, удобнее перехватывая трос и шагая следом в пыльную бездну.

***

      Через полчаса буря усиливается настолько, что идти становится физически невозможно. Ветер уже не просто сбивает с ног — он швыряет в них острые, как сюрикены, куски сланца.       Сакура замечает узкую, неглубокую расщелину в скале и толкает Итачи туда. Это не пещера, а скорее каменный карман, но здесь хотя бы можно дышать, не глотая пыль. Она грубо дергает трос, заставляя пленника опуститься на землю, и намертво привязывает свободный конец к торчащему каменному зубцу. Сама садится напротив, тяжело привалившись к холодной стене и вытягивая гудящие от напряжения ноги.       В расщелине царит полумрак. Расстояние между ними — едва ли метр.       Итачи сидит, прикрыв глаза и прислонившись затылком к скале. Его грудная клетка вздымается рвано и тяжело, но на лице по-прежнему нет ни тени муки. Сакура сверлит его взглядом. Она ненавидит эту близость, ненавидит то, как громко бьется её собственное сердце в этой тесной каменной ловушке.       — Я припоминаю тебя.       Его голос разрезает полумрак внезапно, заставляя Сакуру вздрогнуть. Итачи открывает глаза. В тусклом свете они кажутся абсолютно черными, поглощающими всё вокруг.       — Не только как ученицу Пятой, — он произносит слова медленно, словно пробуя их на вкус. — Харуно Сакура. Плаксивая девчонка из Седьмой команды.       Воздух в расщелине мгновенно становится ледяным. Сакура замирает. «Какого черта? Зачем он это делает?» — лихорадочно бьется мысль.       — Закрой рот, Учиха, — тихо, с угрозой предупреждает она.       Но Итачи и не думает останавливаться. Ей кажется, что он даже чуть наклоняется вперед, ловя её реакцию.       — Ты вечно пряталась за спиной сокомандников, — продолжает он, и его губы кривятся в легкой, почти неуловимой усмешке. — Бесполезный балласт, который только и мог, что звать на помощь. Удивительно, как такая слабость вообще дожила до звания джонина.       Каждое его слово скребет по тем самым шрамам, которые она годами выжигала тренировками до кровавой рвоты. Он бьет в её самый глубокий, самый грязный комплекс неполноценности.       — Зачем ты здесь, Харуно? — Итачи смотрит на нее не мигая, его взгляд становится острым, как лезвие. — Пришла отомстить за сломанную психику Саске? Или думаешь, что если притащишь мою голову в деревню на блюдце, мой брат наконец-то посмотрит на тебя как на равную себе, а не как на обузу?       Щелк.       Предохранитель в голове Сакуры срывает окончательно.       Она вскакивает на ноги, в один рывок преодолевая этот жалкий метр между ними, и наваливается на него. Её правая рука с силой впечатывается в его грудь, вжимая Учиху в скалу, а левая намертво скручивает горловину его мокрой водолазки.       Их лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. Сакура дышит тяжело, загнанно, её глаза горят дикой, неконтролируемой яростью.       — Та девчонка сдохла, — шипит Харуно ему прямо в губы. Её пальцы до побеления сжимают ткань на его груди. — Она сдохла в тот день, когда поняла, что в этом гребаном мире всем плевать на её слезы. И мне плевать на Саске. Плевать на его месть и на ваши больные семейные разборки.       Она ждет, что Итачи усмехнется. Ждет, что в его глазах мелькнет триумф от того, что он так легко вывел её из равновесия. Но вместо этого Итачи смотрит на неё с пугающим, почти интимным вниманием. Он не пытается отстраниться от её грубой хватки. Наоборот, Сакуре кажется, что он словно впитывает её ярость, внимательно изучая её расширенные зрачки и сбивчивое дыхание.       — Тогда почему у тебя так трясутся руки? — тихо спрашивает он.       Его низкий голос вибрирует где-то в её собственной грудной клетке. И только в этот момент до Сакуры доходит весь ужас ситуации. Она сглатывает, с опозданием понимая, насколько близко они находятся.       Сквозь тонкую мокрую ткань она кожей чувствует ненормальный, лихорадочный жар его тела. Чувствует, как тяжело и неровно бьется его сердце под её ладонью. Он не просто разозлил её. Он заставил её по собственной воле нарушить дистанцию, разрушить барьер профессиональной отстраненности, за который она так цеплялась.       Итачи смотрит на неё в упор. В его взгляде нет ни насмешки, ни высокомерия. Только холодный, пронизывающий насквозь анализ. У Сакуры возникает жуткое чувство, что он прямо сейчас читает её насквозь.       — Если ты здесь не ради брата и не ради Конохи… — Итачи чуть наклоняет голову. Расстояние между ними сокращается до критического, отчего по позвоночнику Сакуры бежит стайка колких мурашек. — Ради чего ты пошла за мной в слепую зону, нарушив устав, Харуно?       Она не может ни отодвинуться, ни ответить. Дыхание перехватывает от этого странного, извращенного напряжения, балансирующего на тонкой грани между ненавистью и чем-то гораздо более темным.       Но сквозь пелену первобытной ярости в голове Сакуры внезапно вспыхивает холодная, отрезвляющая мысль. Какого черта?       — Откуда ты всё это знаешь? — хрипло спрашивает она, чуть ослабляя хватку на его водолазке, но не разрывая зрительного контакта. — Мы пересекались в бою лишь однажды, и я для тебя была пустым местом. Откуда такие подробности?       Итачи смотрит на неё всё тем же ровным, непроницаемым взглядом.       — Ты слишком громко думаешь, Харуно.       Эти несколько слов окатывают её ледяной водой. Зрительный контакт. Его черные, поглощающие свет глаза. Вмешательство.       Она скашивает взгляд на стальные браслеты на его запястьях. Они наглухо блокируют узлы тенкецу и циркуляцию. Но Итачи — гений. Ювелир иллюзий. Ему не нужен был полноводный поток чакры или активный Шаринган. Ему хватило крошечной, микроскопической искры остаточной энергии в глазном нерве, чтобы на долю секунды проскользнуть за её щиты. И она сама позволила ему это сделать, когда ослепленная яростью сократила дистанцию и посмотрела прямо в его глаза.       Сакура судорожно сглатывает, но паники нет. Мозг оперативника тут же проводит инвентаризацию ущерба. Коды доступа, маршруты патрулей, детали приказов Хокаге и содержимое секретных материалов — всё это намертво зашито глубоко внутри под многоуровневыми ментальными блоками. Чтобы взломать их, нужен Мангекё и часы полноценных пыток. Секреты Конохи в абсолютной безопасности.       Но её личные травмы…       Харуно с горечью осознает, что они никогда не были под замком. Жгучий комплекс неполноценности, уязвленное эго, страх снова стать бесполезным балластом — всё это лежало на самой поверхности сознания. Эти шрамы вросли в неё на клеточном уровне, они фонили в каждом её резком движении. Их не нужно было взламывать. Итачи просто перешагнул порог её разума и взял то, что кровоточило и лежало на виду.       Она с силой отталкивается от его груди и делает шаг назад, разрывая этот удушливый зрительный и физический контакт. Жар его воспаленной кожи перестает обжигать её ладонь, но воздух в расщелине остается густым.       — Не лезь мне в голову, Учиха, — чеканит Сакура, отворачиваясь и тяжело опускаясь на свое место у противоположной стены. Она обхватывает колени руками, стараясь унять мелкую дрожь.       — Трудно игнорировать то, что кричит само за себя, — спокойно отзывается Итачи. Он снова прикрывает глаза и откидывает затылок на холодный камень, словно этой вспышки между ними вообще не было. — Но ты так и не ответила на мой вопрос.       Сакура молчит. Она до боли прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя солоноватый вкус крови.       Ответить ему честно — значит признать самую страшную, унизительную правду. Признать, что она вцепилась в него мертвой хваткой, потому что до одури боится собственной слабости. Вытащить этого сломанного, безнадежного монстра, удержать его на краю гибели и разгадать его загадку — это её личный, извращенный способ доказать самой себе, что она больше не балласт.       Но вслух она надевает единственную броню, которая у неё осталась — холодную маску идеального медика.       — Мои мотивы тебя не касаются, — наконец глухо отвечает она, отворачиваясь и глядя в темноту расщелины. — Считай, что это профессиональная гордость. Я никогда не теряю своих пациентов.       Итачи не успевает ответить.       Снаружи раздается оглушительный, утробный гул, похожий на рев раненого зверя. Направление ветра резко меняется. Буря больше не проходит мимо их укрытия — она врывается прямо в каменный карман. Резкий порыв швыряет Сакуре в лицо горсть колючего песка вперемешку с мелкой каменной крошкой, больно секущей кожу.       Свод над их головами угрожающе трещит. Магнитная аномалия каньона дестабилизирует породу.       — Вставай, — Сакура мгновенно вскакивает, забывая про усталость. Инстинкты боевика перекрывают любые эмоции. — Здесь сейчас всё обвалится.       Она отвязывает трос от каменного зубца, перехватывает его левой рукой и толкает Итачи к выходу. Им приходится снова шагнуть в этот пыльный ад.       Они выходят на узкий карниз, опоясывающий отвесную скалу. Слева — гладкий, влажный камень, справа — серая, затянутая ревущим маревом бездна, дна которой не видно. Тропа шириной едва ли в полметра. Ветер бьет в спину, пытаясь столкнуть их вниз.       Сакура идет первой. Магнитная буря вокруг не просто сводит с ума компас — она в буквальном смысле жрет чакру. Сакура с нарастающей тревогой чувствует, как её идеальный, выверенный годами контроль дает жесткие сбои. Энергия в её кейракукей циркулирует рывками, то вспыхивая, то проваливаясь в глухую пустоту. Каньон работает как гигантская, нестабильная глушилка.       — Прижимайся к стене! — кричит она сквозь вой бури, хотя не уверена, слышит ли он её.       Она делает очередной шаг, когда сверху раздается резкий, сухой треск. Огромный кусок сланца откалывается от скалы прямо над ними. Итачи даже не успевает уклониться — его руки скованы за спиной, а узкий карниз не оставляет пространства для маневра. Камень тяжело, вскользь бьет его по затылку и плечу.       Учиха теряет сознание мгновенно. Его тело обмякает и срывается с узкой тропы вниз.       Никакого крика. Трос на левом запястье Сакуры внезапно, с чудовищной силой дергается назад.       Сакуру рывком отшвыривает назад. Ноги скользят по мокрому камню, и её срывает с карниза. Половина туловища уже повисает над ревущей бездной.       Разум шиноби АНБУ орет благим матом: «Режь! Правой рукой достань кунай и переруби трос! Сбрось балласт, иначе сдохнешь сама!» Это базовое правило выживания. Если объект тянет тебя на дно — отсекай объект.       Но вместо того, чтобы потянуться к тросу, правая рука Сакуры молниеносно выхватывает из наспинного подсумка кунай и с диким рычанием вбивает его в крошечную трещину в скале, пытаясь затормозить падение.       Одновременно она пытается направить в левую руку мощный поток чакры. Тот самый, который дает ей её фирменную, нечеловеческую силу, способную крошить скалы и удерживать тонны веса.       Но каньон делает свой ход.       Нестабильный магнитный фон бури схлопывается вокруг неё, на долю секунды наглухо блокируя её очаг. Энергия просто гаснет, оставляя Сакуру один на один с законами чистой, беспощадной физики. Без защитной и усиливающей оболочки из чакры она — просто хрупкая девушка из плоти и крови против падающих в пропасть восьмидесяти килограммов мертвого веса.       Рывок.       Вся кинетическая энергия падающего тела Итачи обрушивается на её вытянутую, ничем не усиленную левую руку. Сакура слышит громкий, тошнотворный влажный хруст. Суставная капсула рвется. Головка плечевой кости с треском вылетает из суставной впадины, разрывая связки и мышечные волокна.       Боль такая, что перед глазами взрывается ослепительно-белая сверхновая.       Сакура издает хриплый, надрывный крик, который тут же тонет в вое бури. Из её глаз брызгают непроизвольные слезы. Она висит на одной правой руке, сжимающей рукоять куная, пока на вывернутой левой болтается бессознательный Учиха.       Она не отрезала трос. Она, мать её, пожертвовала собственным плечом, чтобы спасти его.       Сакура зажмуривается. Мозг диагноста отключает лишние рецепторы, переводя организм в режим чистого выживания. Она снова отчаянно пытается выдавить из своего заблокированного очага хоть каплю энергии. Получается жалкий, искрящий минимум — ровно столько, чтобы намертво примагнитить подошвы ботинок к вертикальной стене, но ни каплей больше. О нечеловеческой силе можно забыть.       Почувствовав надежную опору под ногами, она отпускает кунай. Правой рукой она быстро перехватывает натянутый трос чуть выше своего левого запястья, чтобы снять адскую нагрузку с разорванного сустава. А затем упирается в скалу и начинает медленно вышагивать спиной вверх, обратно на карниз, работая телом как лебедкой.       Каждое движение — это пытка чистой человеческой плоти, лишенной поддержки чакры. Её обычные мышцы трещат от перенапряжения.       Она вытаскивает его на голом адреналине и животном упрямстве. В тот самый момент, когда плечи Итачи показываются над краем карниза, он со стоном приходит в себя.       Он моргает, сбрасывая мутную пелену оглушения. Трос больно врезается в грудь. Итачи поднимает тяжелый взгляд и видит над собой искаженное от невыносимой боли лицо Сакуры. Он видит кровь на её прокушенной губе. А затем его взгляд падает на её левое плечо, которое уродливо, анатомически неправильно выпирает под намокшей тканью водолазки.       Учиха — гений анализа. Ему хватает доли секунды, чтобы сложить пазл: обвал, потеря сознания, падение. И понять, какой именно выбор она сделала, чтобы удержать его над пропастью. И чего ей это стоило.       В его черных глазах впервые за всё время мелькает что-то, отдаленно похожее на подлинный шок.       Сакура делает последнее усилие, заваливаясь спиной на твердый камень карниза и втаскивая его следом.       Оба тяжело рушатся на влажный сланец.       Сакура заваливается на правый бок, прижимая изувеченную левую руку к груди. Её колотит крупной дрожью. Дыхание со свистом вырывается из легких, лоб покрыт холодной испариной.       Итачи с трудом принимает сидячее положение. Он не говорит ни слова. Он просто смотрит на тяжело дышащую куноичи. Линия между охотником и дичью, между оперативником и целью — стерта окончательно. Залита кровью и скреплена сломанными костями.       — Вставай, — сипло выдавливает Сакура, не поднимая на него глаз. Она с трудом опирается на здоровую руку и поднимается на колени. Мир перед глазами предательски кружится. — Карниз расширяется впереди. Там должно быть укрытие. Пошли.       Итачи молча поднимается на ноги. Он больше не отпускает язвительных комментариев и не пытается проверить её нервы на прочность. Когда она делает неуверенный шаг вперед, он подстраивается под её сбитый ритм, стараясь идти так, чтобы трос даже минимально не натягивался и не тревожил её искалеченный сустав.       Они идут сквозь бурю, но с каждым метром Сакура чувствует, как её тело окончательно сдает позиции. Каньон не просто глушит её очаг — он высасывает остатки сил, словно пиявка. Искалеченное плечо горит белым, пульсирующим огнем, отдавая тошнотой в желудок. Без циркуляции чакры она не может заблокировать болевые рецепторы. Она не может согреться.       Ветер бьет в грудь с такой силой, что следующий вдох застревает в горле рваным хрипом. Сакура делает еще один непослушный шаг по скользкому камню. Ноги внезапно становятся ватными. Стальной трос, обмотанный вокруг её запястья, тяжелеет до состояния свинцовой гири.       Мир кренится вбок. Серое, ревущее марево бури сужается до одной темной точки. Последнее, что она смутно ощущает, — это как её колени с глухим стуком ударяются о жесткий сланец, а натянутый трос резко провисает.       Тьма поглощает её, милосердно отключая адскую боль.