Жди меня, и я вернусь

Начало сентября выдалось для Джейн Хоппер тревожным. Письма от Майка Уиллера приходили реже — не потому, что кареглазый брюнет забыл или разлюбил, а потому, что на фронте было жарко. Немцы наседали, бои шли почти непрерывно, и почта работала с перебоями. Девушка понимала это, но все равно нервничала, вздрагивала при каждом скрипе двери, и Элиза то и дело ловила на себе рассеянный взгляд молодой медсестры. — Джейн, — сказала старшая медсестра как-то вечером, когда они остались вдвоем в ординаторской, — Ты вся извелась. Перестань так переживать. Он живой, пишет — значит, всё хорошо. — Я знаю, — ответила Оди, теребя край халата. — Но мне кажется, что я сойду с ума, если не увижу его. Хотя бы на минуту. Хотя бы издалека. Элиза ничего не сказала. Только покачала головой и вернулась к бумагам. Но слова Джейн запали ей в душу. На следующий день, когда девушка меняла повязки в мужской палате, до ее слуха донеслись обрывки разговора между Элизой и главным врачом лазарета. — На передовую отправляем группу, — говорил Дэвид, и голос его был озабоченным. — Опытные врачи нужны, медсестры. Раненых много, своих рук не хватает. Хотя бы на сутки, чтобы помочь, перевязать, отсортировать. — Кого возьмем? — спросила Элиза. — Кто согласится. Молодых тоже можно — пусть набираются опыта. Война, она не разбирает, старый ты или молодой. Умение спасать жизни пригодится всем. Оди замерла, забыв про бинты. Передовая. Там, где Майк. Там, где можно увидеть его — живого, настоящего, не на фотографии, не в письмах, а здесь, рядом. Сердце брюнетки заколотилось так сильно, что стало трудно дышать. Вечером того же дня Джейн Хоппер стояла на коленях перед Элизой в ординаторской. Не буквально — но близко к тому. Девушка сжимала руки старшей медсестры, в глазах ее стояли слезы, голос дрожал, но в нем была такая сила, что Элиза не могла отвести взгляда. — Пожалуйста, — прошептала Оди, — Пожалуйста, возьмите меня. Я справлюсь. Я буду работать, не покладая рук. Я только посмотрю на него — на минуту, на секунду. — Джейн, — Элиза попыталась высвободить руки, но девушка держала крепко. — Это опасно. Передовая — не лазарет. Там стреляют, там убивают. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди... — Какая жизнь, если я не знаю, жив ли он? — выкрикнула Оди, и слезы покатились по щекам. — Какая жизнь, если я буду ждать и бояться каждую минуту? Я не прошу многого. Всего сутки. Я вернусь. Я обещаю. Элиза смотрела на молодую медсестру — на ее худое, бледное лицо, на темные круги под глазами, на веснушки на переносице, которые сегодня казались бледнее обычного. И вспоминала себя — молодую, влюбленную, готовую на всё ради того, кто был далеко. — Хорошо, — сказала старшая медсестра, и в голосе ее прозвучала капитуляция. — Хорошо, Джейн. Я поговорю с Дэвидом. Но с условием: ровно через сутки ты вернешься обратно. Без разговоров, без уговоров. Поняла? — Поняла, — выдохнула Оди, — Спасибо. Спасибо, Элиза. — Не благодари, — вздохнула старшая медсестра, погладив девушку по голове. — Лучше собери вещи. Выезжаем на рассвете. Ночь перед отъездом Джейн почти не спала. Лежала на своей узкой койке, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит ветер. Рядом, в комнате для персонала, спали другие медсестры, но девушке казалось, что она одна в целом мире — одна со своими мыслями, со своим страхом, со своей надеждой. Завтра Хоппер увидит его. Завтра — через несколько часов — она будет там, где Уиллер. Сможет дотронуться, обнять, убедиться, что он жив. — Майк, — прошептала Оди в темноту, сжимая в руке фотографию, которую никогда не выпускала из кармана. На рассвете у ворот лазарета стояла машина — старенький грузовик с брезентовым верхом, в кузове которого уже сидели три молодые девушки-медсестры и двое пожилых врачей. Оди выбежала из здания, на ходу застегивая халат, и забралась в кузов, бросив свой небольшой вещмешок в угол. — Ты Хоппер? — спросила одна из девушек, русоволосая. — Тебя Элиза предупредила? — Предупредила, — кивнула брюнетка, устраиваясь на жесткой скамье. — Сутки — и обратно. — Мы все на сутки, — сказала другая. — Группа опытная, нас за старшими. Будем помогать, чем можем. Машина завелась, дернулась, и лазарет остался позади. Оди смотрела на удаляющееся здание, на знакомые окна, на задний двор, где стояла старая деревянная скамейка, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Дорога заняла несколько часов. Тряска, пыль, запах бензина и страха — всё смешалось в один тяжелый коктейль. Девушки молчали, врачи переговаривались вполголоса, и только ветер свистел в разорванном брезенте, напоминая, что они едут не на экскурсию, а туда, где каждый день — битва за жизнь. Когда машина наконец остановилась, Оди выглянула из кузова и увидела небольшое здание — такое же, как их лазарет, но меньше, беднее, с облупившейся краской на стенах и выбитыми окнами, заколоченными фанерой. Это был полевой госпиталь — место, где оказывали первую помощь, где лечили незначительные раны, где сортировали тяжелых перед отправкой в тыл. — Приехали, — сказал один из врачей, спрыгивая на землю. — Выгружаемся. Девушки вылезли из кузова, оглядываясь. Вокруг было пусто, только несколько санитаров курили у крыльца, да вдалеке виднелись блиндажи — подземные убежища, где жили солдаты. Шестой блиндаж, где, по словам Майка, жил кареглазый брюнет, был прямо напротив госпиталя. Оди посмотрела на него — земляной холм с деревянной дверью, и сердце сжалось. Там, под землей, он спал, ел, писал ей письма. А сейчас — наверное, на поле боя. — Хоппер! — окликнул врач. — Не стой столбом. Помогай с оборудованием. — Иду, — отозвалась девушка, отрывая взгляд от блиндажа. День тянулся медленно. Старшие врачи и медсестры занимались ранеными — их привозили несколько раз, с поля боя, прямо с перевязочными, которые нужно было менять, с ранами, которые требовали обработки. Оди работала наравне со всеми — промывала, зашивала, перевязывала, но каждую свободную минуту выглядывала в окно, надеясь увидеть знакомую фигуру. Но Майка не было. Первый отряд солдат ушел на оборону утром, и до вечера никто не вернулся. — Не отвлекайся, — сказала старшая медсестра, когда Оди в очередной раз посмотрела в окно. — Солдаты вернутся к вечеру. Сейчас у нас работа. — Я знаю, — ответила брюнетка, опуская глаза. — Простите. К вечеру напряжение достигло предела. Оди уже не могла сидеть на месте, но держалась — перевязывала, успокаивала раненых, помогала врачам. А когда за окном послышался шум, девушка замерла. — Возвращаются, — сказал кто-то из санитаров. Хоппер бросилась к окну. По дороге к госпиталю шли солдаты — уставшие, грязные, с оружием в руках. Кого-то несли на носилках, кого-то тащили под руки, кто-то шел сам, шатаясь от усталости. — Все, выходим, — скомандовала старшая медсестра, и все, кто был в госпитале, двинулись к выходу к раненным. Оди выбежала на улицу, но вместо того, чтобы бежать к носилкам, остановилась посреди дороги, вглядываясь в лица солдат. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Где он? Где Майк? Толпа шла мимо, не замечая маленькую фигурку в белом халате. Она искала его — глазами, душой, каждой клеткой тела. — Хоппер! — кто-то дернул ее за рукав. — Ты чего стоишь? Помогай! — Сейчас, — выдохнула девушка, но не двинулась с места. И тут увидела. В самом конце колонны, когда уже почти все прошли, когда надежда начала угасать, появился он. Майк Уиллер шел рядом с русым парнем, наверное Алексом и еще двумя солдатами. Военная куртка была снята и закинута на плечо, каска болталась в руке. Кареглазый брюнет чуть прихрамывал на левую ногу — ту самую, которую Оди зашивала в лазарете, хоть по словам парня, она давно зажила, но лицо было расслабленным, почти безмятежным. Брюнет улыбался чьей-то шутке, и на щеке у него чернела полоса сажи, а волосы — черные, кудрявые, которые девушка сама подстригла неделю назад, превратились в нелепый одуванчик, торчащий во все стороны. Но это было даже милее, чем аккуратная укладка. Оди стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что если сделает шаг, видение исчезнет, рассыплется, как утренний сон. Майк шел, не замечая ее, погруженный в разговор с товарищами. И только когда до госпиталя оставалось метров десять, кудрявый поднял глаза и увидел маленькую фигурку в белом халате, стоящую прямо на его пути. Брюнет замер. Нахмурился, будто не веря своим глазам. Моргнул раз, другой, третий. — Оди, — прочитала Джейн по его губам: — Майк, — прошептала девушка, и этого шепота было достаточно. Секунда. Другая. А потом Оди сорвалась с места и побежала — быстрее, чем когда-либо в своей жизни, не чувствуя под собой земли, не видя ничего, кроме него. Она врезалась в кареглазого брюнета со всей силы, обхватывая руками его шею, прижимаясь всем телом, и Уиллер подхватил ее — сильные руки обвили талию, прижали к груди так крепко, что стало трудно дышать. Каска выпала из руки Майка, покатилась по земле, но никто не обратил на это внимания. — Боже, — прошептал парень, гладя девушку по спине, по волосам, по плечам, будто проверяя, настоящая ли она. — Оди... Как ты тут? — На практику приехала, — выдохнула Джейн ему прямо в щеку, не отпуская, не разжимая объятий. — Майк... Я так скучала. — Я тоже, — ответил Майк, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо, и увидел глаза на мокром месте. — Не смей. — Не смею, — улыбнулась Оди, но слезы все равно бежали. Джейн не дала ему сказать больше ни слова — притянула к себе и поцеловала. Прямо посреди дороги, под взглядами уставших солдат, под отдаленные звуки стрельбы, под серым осенним небом. Губы встретились, и мир перестал существовать. Не было войны, не было госпиталя, не было раненых и смерти. Был только этот поцелуй — долгожданный, соленый от слез, такой родной. — Уиллер, ты бы в госпиталь зашел, — усмехнулся кто-то из товарищей, проходя мимо. — А то тут медсестры набрасываются. Майк оторвался от губ девушки, но руки не убрал. Посмотрел на нее — заплаканную, счастливую, такую красивую,  и улыбнулся. — Пойдем, — сказал кудрявый, беря ее за руку. — Тебе, наверное, работать надо. — Надо, — кивнула Оди, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Но я буду думать о тебе. — А я буду рядом, — ответил кареглазый брюнет, сжимая ее пальцы. — Ждать, когда ты освободишься. Остаток дня Джейн работала, как в тумане. Руки делали свое дело — промывали, зашивали, перевязывали, но мысли были там, где Майк. Кудрявый военный не отходил от госпиталя, сидел на крыльце или ходил взад-вперед, то и дело заглядывая в окна. Видел, как Оди склоняется над ранеными, как меняет повязки, как успокаивает тех, кому больно. И ждал. Девушка ловила на себе его взгляд, и внутри разливалось тепло, которое помогало работать, не чувствуя усталости. Она улыбалась ему через стекло, и Майк улыбался в ответ. — Твой? — спросила русоволосая медсестра, кивая в сторону окна. — Мой, — ответила Оди, и в голосе ее звучала такая гордость, что коллега только покачала головой. — Везучая ты, Хоппер, — сказала девушка. — У некоторых и писем нет ни от кого. — Я знаю, — тихо ответила брюнетка, — Знаю. Когда стемнело и работа в госпитале пошла на убыль, Оди выскользнула на улицу. Майк стоял у стены, прислонившись плечом к холодной штукатурке, и смотрел на звезды — бледные, едва заметные сквозь дымку. — Ты ждал? — спросила девушка, подходя ближе. — Всегда, — ответил кареглазый брюнет, протягивая руку. — Пойдем. Я знаю одно место. Они обошли госпиталь и оказались сзади — там, где кончалась вымощенная камнем площадка и начиналась трава.  Стрельба где-то далеко за лесом звучала приглушенно, будто кто-то колотил в старую подушку. Бомбы падали ещё дальше — глухие удары, от которых земля вздрагивала, но здесь, за задней стеной лазарета, эти звуки превращались в фоновый ритм войны. Сверчки в высокой траве выводили свои бесконечные трели, а из-за тонкой стены доносились обрывки чужих голосов, чужих болей, чужой жизни. Майк сидел на перевернутом ящике из-под патронов, привалившись спиной к стене. Гимнастерка расстегнута на две верхние пуговицы, рукава закатаны до локтей. Кареглазый брюнет смотрел куда-то в темноту, туда, где редкие звезды пробивались сквозь дымную пелену. Рядом, почти вплотную, пристроилась Джейн. Медсестра в просторной вязаной кофте поверх халата, волосы выбились из пучка, падают на лицо темными прядями. Брюнетка зябко куталась в кофту, хотя больше от напряжения, чем от холода. Их пальцы сплелись воедино. Ладонь кареглазой девушки была маленькой, прохладной, с мозолями от бинтов и постоянной работы. Рука военного — широкая, теплая, с обломанными ногтями и свежим шрамом на тыльной стороне. — Я так скучал, что уже думал действительно калечить себя, лишь бы увезли в лазарет. — Кудрявый парень улыбнулся уголками губ, поглаживая пальцами хрупкое плечо Хоппер через вязку кофты. — Дурак. — Улыбка мелькнула на лице брюнетки, но тут же погасла. — Но ты меня и таким любишь. — Уиллер сказал это не как вопрос, почти как утверждение. — Не отрицаю. — Джейн подняла глаза, встречаясь с его щенячьим, как считала сама медсестра, взглядом. В темноте глаза военного казались почти черными. Они замерли. Сверчки стрекотали громче. Где-то внутри лазарета застонал раненый, и чей-то усталый голос что-то сказал в ответ. Хоппер почувствовала, как пальцы парня сжали её ладонь сильнее. Как дыхание военного стало глубже. Они горячо выдохнули друг другу в губы — одновременно, словно один организм. Теплый воздух смешался, обжег кожу. И медленно, будто боясь спугнуть этот миг, соприкоснулись губами. Поначалу это был просто легкий, невесомый поцелуй. Губы Уиллера были сухими, потрескавшимися — постоянные ветра и окопная жизнь не щадили никого. Губы Оди — наоборот мягкими и нежными. Кареглазая девушка почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. Из невинного прикосновения это начало перерастать во что-то большее. Губы военного чуть приоткрылись, язык скользнул по нижней губе медсестры, прося разрешения. И Джейн ответила — несмело сначала, потом все смелее. Языки встретились, сплелись в медленном, тягучем танце. Пальцы брюнетки вцепились в ворот гимнастерки парня, подтягивая кудрявого ближе. Тот зарычал тихо, довольно, и его рука скользнула с плеча девушки на затылок, запуталась в темных прядях, вытянула шпильки, и волосы рассыпались водопадом. — Оди... — прошептал кареглазый в губы Хоппер. В ответ — только тихий стон. Девушка не выдержала. Приподнявшись на коленях, брюнетка перекинула ногу через бедра Уиллера и опустилась сверху, оказавшись у парня на коленях.  Они целовались долго. И страстно. Руки Джейн блуждали по шее военного, зарывались в кудри, гладили щетинистые щеки, а затем медленно проникли под ворот гимнастерки, касаясь горячей кожи ключиц. — С ума сошла? — усмехнулся Майк, но не отстранился, не убрал рук. Наоборот — ладони брюнета легли на талию Хоппер, пальцы вжались в ткань кофты. — Увидят же. Девушка замерла. Отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза парня. В темноте блеснула обида. — Я стояла на коленях несколько дней и упрашивала, чтобы хотя бы пару часов провести с тобой. — голос брюнетки дрогнул. — А теперь ты беспокоишься, что кто-то увидит? Уиллер почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Глупо, как же глупо. Эта медсестра, которая каждый день перевязывает чужие раны, смотрит в глаза умирающим, вытаскивает осколки из тел, она умоляла, стоя на коленях, чтобы дали ей два часа. Два часа с ним. А Уиллер оворит о том, что кто-то увидит. — Всё, всё. Прости. — в голосе военного прозвучала вина. — Не подумал. Пальцы Майка скользнули под халат Джейн, коснулись тонкой ткани сорочки, почувствовали тепло тела через хлопок. — То-то же. — довольно промурлыкала Хоппер, снова припадая к губам парня. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Руки девушки принялись расстегивать оставшиеся пуговицы гимнастерки военного, пальцы дрожали от нетерпения, но справлялись. Пуговица, ещё одна, ещё. Ткань разошлась, обнажая торс брюнета. Джейн отстранилась, чтобы посмотреть. Грудь Уиллера вздымалась часто, в такт дыханию. Света почти не было — только слабое свечение из узкого окна лазарета да редкие звёзды на небе. Но брюнетка видела всё. Видела каждую деталь, потому что изучала это тело уже много раз, но спустя месяц разлуки, когда только короткие, сухие письма и редкие весточки через связных, это зрелище казалось в разы лучше. Слегка худощавое, но жилистое, накаченное физической работой и постоянными марш-бросками тело. Кожа бледная там, где не касался загар, и тёмная на предплечьях и шее. Множество синяков — жёлтых, фиолетовых, зелёных, как карта недавних боёв. Ссадины, свежие раны, присыпанные стрептоцидом, и старые шрамы — один особенно длинный, от ребра до пояса, память о прошлогоднем осколке. Кожа парня моментально покрылась мурашками от холодного воздуха — начало сентября, почти ночь, а они на улице. — Прости. — тихо сказала Джейн, проводя ладонью по груди военного, стараясь согреть. Пальцы девушки осторожно обошли свежую царапину на ключице, погладили здоровую кожу. — Я замерзла, а ты... ты вообще без ничего. — Я прошлой зимой сутки пролежал почти голый в яме. — кареглазый брюнет усмехнулся. — Так что не мне переживать и отказывать любимой женщине из-за холода. У Хоппер перехватило дыхание от слов «любимой женщине». Даже после всего, даже после стольких встреч, это всё ещё звучало как чудо. — Ты такой... — девушка не договорила. Вместо этого просто снова поцеловала военного. Пальцы Майка тем временем нащупали край её кофты, потянули вверх. Джейн послушно подняла руки, позволила стянуть одежду через голову. Вязаная кофта упала на траву, а за ней и халат. Осталась только тонкая ситцевая сорочка. Сквозь ткань военный видел очертания груди медсестры, видел, как напряглись соски от холода и возбуждения. — Ты красивая. — сказал кудрявый, проводя ладонями по плечам девушки, спуская бретельки. — Самая красивая. Я каждый день смотрю на грязных мужиков, на грязь, на кровь, и думаю о тебе. Ты моя ниточка. Брюнетка молчала. Только дышала чаще, глядя, как её сорочка сползает вниз, открывая грудь, открывая живот, открывая всё. Когда ткань упала на колени, Джейн осталась полностью обнаженной перед парнем. Холод коснулся спины, груди, живота. Но девушке было не холодно. Внутри горел огонь. — Раздевайся. — прошептала медсестра, пальцами расстегивая ремень Уиллера. — Я хочу чувствовать тебя всего. Брюнет справился с пряжкой быстрее. Майк сидел голый по пояс, и холод снова покрыл его тело мурашками, но Хоппер прижалась к парню грудью, делясь своим теплом. — Боже... — выдохнул кареглазый, чувствуя, как соски девушки касаются его груди, как её руки скользят по его спине, притягивая ближе. Ремень расстегнут, пуговицы на брюках — тоже. Джейн потянула ткань вниз, и Уиллер приподнял бедра, помогая. Брюки полетели в общую кучу одежды на земле. Теперь они оба были голыми. Два тела, прижатые друг к другу, сплетенные в объятиях. Оди снова забралась на колени парня, устраиваясь поудобнее. Бедра девушки раздвинулись, охватывая военного, влажное тепло коснулось его живота, оставляя след. — Ты такая мокрая... — прошептал кудрявый с благоговением, проводя пальцами между ног Джейн, проверяя, гладя, изучая. — Для меня. — Только для тебя. — выдохнула брюнетка, откидывая голову назад. Волосы упали на лопатки, защекотали кожу. — Только для тебя, Майк. Никого больше. Никогда. Палец военного скользнул внутрь, медленно, осторожно. Хоппер всхлипнула, вцепившись ногтями в плечи Уиллера. — Давно? — спросил кареглазый, двигая пальцем, растягивая, подготавливая. — Давно у тебя никого не было? — Года три. — Голос девушки дрожал. — Не помню, Майк.  — Три года. — повторил парень, словно пробуя слово на вкус. — А сейчас... сейчас только ночь. И завтра ты уезжаешь. — Не говори об этом. — Попросила медсестра, накрывая губы Майка поцелуем, чтобы заставить замолчать. — Не сейчас. Пожалуйста. Когда палец кудрявого вышел, Джейн почувствовала пустоту. Но ровно на секунду. Потому что брюнет направил свой член к входу, коснулся головкой влажных складок, провёл по ним, собирая смазку. — Можно? — спросил Уиллер, заглядывая в глаза Хоппер. В темноте блестели зрачки, расширенные, огромные. — Я не сделаю тебе больно? — Ты никогда не делал мне больно. — ответила кареглазая девушка, опуская бедра. Головка вошла. Только головка. И медсестра замерла, привыкая, чувствуя, как стенки сжимаются, как пульсирует внутри всё тело. — Хорошо? — спросил кудрявый, и его голос сорвался на хрип. Руки военного легли на талию брюнетки, не толкая, не направляя, просто держа. — Да... да. Джейн медленно, невероятно медленно, опустилась ниже. Ещё дюйм. Член парня заполнял её, раздвигал, растягивал, и каждое движение отдавалось в животе горячей волной. — Боже, ты такая узкая... — простонал кареглазый, запрокидывая голову и ударяясь затылком о дощатую стену. — Такая тугая... — Тш-ш-ш. — девушка приложила палец к губам Уиллера но сама не удержала стона, когда села до конца. Они замерли. Полностью соединенные. Член военного пульсировал внутри медсестры, и Джейн чувствовала каждое биение, каждый толчок крови. Влагалище сжималось рефлекторно, обхватывая, не желая отпускать. — Не двигайся. — прошептала Хоппер, положив ладони на грудь парня, чувствуя сердцебиение под пальцами. — Дай мне привыкнуть. Давно... очень давно... — Я знаю. — Майк поглаживал спину девушки, проводя костяшками пальцев по позвоночнику, от шеи до копчика. — Я тоже. У меня... в последний раз был только я и моя рука. В блиндаже. Думал о тебе. — О чём именно? — Джейн улыбнулась в темноте, чуть приподнимая бедра и снова опускаясь. Совсем чуть-чуть, на полдюйма. — О том, как ты будешь сидеть на мне. Как сейчас. — кудрявый провёл ладонями по бёдрам девушки, сжал ягодицы, помогая двигаться. — О том, как будешь стонать. О том, как кончаешь. — Я и сейчас буду стонать. — Пообещала брюнетка, начиная медленный, плавный ритм. Они двигались в унисон. Вверх — медленно, почти неохотно, когда член парня почти выходил, оставляя внутри только головку. Вниз — так же медленно, полностью погружаясь, заполняя каждую клеточку девушки. Сверчки стрекотали. За стеной кто-то кашлял. Где-то далеко ухнул взрыв — ещё один, уже привычный, не опасный. Но для двоих за лазаретом сейчас не существовало ничего, кроме их тел, их дыхания, их тихих стонов. — Тебе больно? — спросил кареглазый, когда Хоппер чуть замерла на очередном движении. — Нет. — девушка покачала головой. — Нет, не больно. Просто... чувствительно. Хорошо чувствительно. — Если будет больно, скажи. — пальцы военного вжались в талию медсстры, массируя, успокаивая. — Я не хочу... — Не будет больно. — Джейн поцеловала брюнета в лоб, в переносицу, в кончик носа, в губы. — Ты меня бережешь. Ты всегда бережёшь. Кареглазая девушка ускорилась самую малость. Теперь её бёдра двигались чуть быстрее, чуть резче, и каждый толчок отдавался влажным звуком там, где их тела соединялись. — Чёрт... — выдохнул Уиллер, откидывая голову к стене. Адамсово яблоко военного ходило ходуном, когда парень сглатывал. — Ты так хорошо пахнешь. Даже здесь, даже после всего... как цветы. — Это мыло. — хихикнула брюнетка сквозь стон. — Украла у главврача. Говорил, для операций. А я для тебя. — С ума сойти. — Уиллер зарылся лицом в шею девушки, вдыхая, целуя, покусывая нежную кожу у ключицы. — Ты моя сумасшедшая. — Твоя. — Подтвердила медсестра, ускоряясь снова. — Только твоя. Влажные тела скользили друг по другу. На лбу Майка выступила испарина, капельки пота стекали по вискам. Брюнетка тоже вспотела — от напряжения, от усилия, от жара, что разгорался внизу живота. — Ты красивая. — снова сказал парень, потому что не мог перестать смотреть на Хоппер. Даже в темноте, даже смазанными силуэтами — грудь девушки подпрыгивала в такт движениям, соски затвердели, тёмные круги ареол выделялись на бледной коже. — Самая красивая женщина на свете. Как ты вообще досталась такому, как я? — Перестань. — кареглазая нахмурилась, но не перестала двигаться. — Ты... ты лучше всех. Ты единственный, кто... Девушка не договорила. Вместо этого ускорилась ещё, задвигалась быстрее, и тихие стоны начали срываться с губ медсестры чаще. — Тише, тише... — Кудрявый прижал ладонь ко рту Джейн, но сам же убрал через секунду, потому что хотел слышать. — Ладно, не надо. Пусть слышат. Пусть все слышат, что ты моя. — Твой голос... — простонала брюнетка, вцепившись ногтями в плечи военного. — Говори ещё. Что угодно. Я хочу слышать твой голос. — Я люблю тебя. — сказал Уиллер, проводя ладонями по спине девушки, опускаясь ниже, сжимая ягодицы, помогая двигаться быстрее. — Люблю каждый волосок на твоей голове. Каждую веснушку на твоём носу. Каждую... — У меня нет веснушек. — Хоппер усмехнулась, и смех перешёл в стон, потому что член парня попал особенно глубоко. — Есть вообще-то. Тут. — Майк коснулся пальцем переносицы и левой скулы девушки. — И здесь. И здесь. Я все их запомнил. Они двигались уже, наверное, целую вечность. Время потеряло смысл. Сверчки, взрывы, голоса — всё слилось в один непрерывный гул, на фоне которого слышалось только их дыхание и влажные звуки соединения. Джейн чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Как стенки влагалища начинают пульсировать чаще, сжимать член военного сильнее. Как низ живота наполняется жаром, который поднимается выше, выше, до груди, до горла. — Майк... — простонала брюнетка, замедляясь. — Я... я близко. — Не спеши. — Кареглазый погладил бедро девушки, успокаивая. — Не торопись. Я хочу, чтобы ты чувствовала каждую секунду. Запомнила. — Я и так запомню. — голос медсестры дрожал. — Я каждую секунду с тобой помню. Как ты пахнешь. Как твои руки... как ты... — Как я что? — военный чуть приподнял бёдра, толкаясь навстречу, глубже. — Как ты смотришь на меня. — Джейн зажмурилась, — Как будто я... как будто я святая. — Ты для меня святая. — Уиллер провёл ладонями по груди девушки, большими пальцами коснулся сосков, надавил, покрутил, заставив Хоппер выгнуться дугой. — Моя святая. Моя Джейн. — Не останавливайся. — Попросила брюнетка, начиная двигаться снова — медленно, но глубоко, почти выходя и снова погружаясь. — Пожалуйста, не останавливайся. Они замерли на секунду, глядя друг на друга. — Я люблю тебя. — прошептал кареглазый. — Я знаю. — ответила медсестра, начиная двигаться быстрее. — И я.  Теперь ритм был почти неконтролируемым. Бёдра Джейн двигались вверх-вниз, вверх-вниз, и каждый раз, когда член военного полностью входил в девушку, из горла Хоппер вырывался короткий, придушенный стон. Пальцы брюнетки вцепились в плечи парня, ногти оставляли полумесяцы на коже. Майк не чувствовал боли — только наслаждение, только жар, только пульсацию вокруг своего члена. — Да... да... — простонал кудрявый, приподнимая бёдра навстречу, толкаясь глубже, ещё глубже. — Оди... Оди, я... — Не сейчас. — прошептала она, замирая. Член военного был внутри до основания, и медсестра чувствовала каждую пульсацию. — Ещё не сейчас. Подожди меня. — Жду. — кареглазый сжал ягодицы Хоппер. Джейн начала двигаться снова, но теперь иначе. Не вверх-вниз, а круговыми движениями, вращая бёдрами, заставляя член парня массировать стенки влагалища под разными углами. — О-о-о... — выдохнул Уиллер, закатывая глаза. — Откуда ты... откуда ты это умеешь? — Я медсестра. — Хоппер улыбнулась, но улыбка тут же сошла, сменившись гримасой удовольствия. — Я знаю, где... где у мужчин... и у женщин... — Не говори о других мужчинах. — Попросил военный, но без злости, скорее с мольбой. — Только обо мне. — Только о тебе. Напряжение внутри стало невыносимым. Кареглазая брюнетка чувствовала, как стенки влагалища начинают сокращаться сами собой, непроизвольно, сильнее и сильнее с каждым движением. — Я сейчас... — прошептала Джейн, хватая ртом воздух. — Я сейчас, Майк, я... — Давай. — парень обхватил девушку за талию, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули. — Давай, Оди.  Оргазм накрыл медсестру как волна. Не как взрыв — как долгий, тягучий прилив, который начался где-то глубоко внутри и распространялся волнами, заставляя тело выгибаться, дрожать, сжиматься. — А-а-а-ах... — стон девушки был громким, слишком громким для места за лазаретом. Но Джейн было всё равно. Кареглазая чувствовала, как влагалище пульсирует вокруг члена военного, как сокращения выжимают что-то изнутри, как по бёдрам течёт тепло. — Да... да... — шептал Майк, гладя спину Хоппер, чувствуя, как её тело содрогается в его руках. — Какая же ты... какая же ты... Джейн кончила. Прямо на нём. Истекла, вылилась, оставив влажный след на лобке парня, на его бёдрах и коленях. Девушка обмякла, уронив голову на плечо военного. Тело ещё вздрагивало мелкими судорогами, внутри всё ещё пульсировало, сжимало член парня в медленном, успокаивающемся ритме. — Боже... — выдохнула медсестра, не в силах поднять голову. — Боже, Майк... — Я здесь. — Брюнет целовал волосы Хоппер, её висок, её щёку, солёную от пота и, может быть, от слёз. Они замерли. Член военного всё ещё был внутри девушки, твёрдый, пульсирующий, готовый. Кареглазый парень сдерживался, дышал глубоко, пытаясь оттянуть момент. — Ты не кончил. — утверждение, а не вопрос. Голос Джейн звучал приглушённо, уткнувшись в шею Уиллера. — Нет. — согласился кудрявый. — Я хотел, чтобы ты... чтобы ты первая. — А теперь? — брюнетка чуть приподнялась, глядя в глаза кареглазому. В темноте блестели влажные дорожки на щеках. — Теперь ты хочешь? — Очень. — признался военный, и его член дёрнулся внутри, подтверждая слова. — Но я могу... я могу вытащить и... — Не надо. — быстро сказала девушка. — Не вытаскивай. — Но я... если я кончу внутри, то... — Пусть. — Джейн мотнула головой, откидывая волосы с лица. — Не надо. Пусть. В этом «пусть» было столько всего. И отчаяние, и надежда, и безумная, нелогичная вера в то, что если часть парня останется внутри, в самом глубоком месте, то и сам парень не сможет исчезнуть, не сможет умереть, не сможет забыть. — Ты уверена? — пальцы Майка гладили щёки медсестры, большими пальцами вытирали слёзы. — Потом будет... последствия. — Это будет потом. Но сейчас... сейчас я хочу чувствовать тебя. Всё. До конца. Уиллер медленно, очень медленно начал двигаться внутри девушки. Оргазм Джейн уже прошёл, и влагалище стало чуть менее чувствительным, но всё ещё тёплым, влажным, сжимающимся при каждом толчке. — Ты такая... — прошептал брюнет, зарываясь лицом в волосы Хоппер, вдыхая запах мыла и женщины. — Такая тёплая. Как дом. — Будь моим домом. — попросила кареглазая, начиная двигаться в такт, помогая. — Всегда. Даже если далеко. Даже если не видимся. Будь моим домом. — Обещаю. — Дыхание парня участилось. — Обещаю, Джейн. Толчки стали чаще, резче. Уже не нежные, как в начале, а почти отчаянные. Кареглазый военный прижимал к себе хрупкую брюнетку, вжимался в неё так сильно, будто хотел стать единым целым, будто хотел забрать её с собой в окопы, на передовую, в ад. — Я люблю тебя. — Шептал Майк, толкаясь, пульсируя, сдерживаясь из последних сил. — Я люблю тебя, Оди. Люблю. Люблю. Люблю... — И я. — Голос девушки сорвался на всхлип. — И я тебя, Майк. Всегда. Навсегда. И брюнет кончил. Тепло разлилось внутри медсестры, горячо, обильно. Джейн почувствовала каждую пульсацию, каждую струю, наполняющую её. Член парня дёргался, изливаясь, и девушка сжималась вокруг него, словно пытаясь выжать всё до последней капли. — Да... — простонал Уиллер, запрокидывая голову. — Да... Оди... Они замерли. Соединённые. Наполненные друг другом.  Долгое молчание. Только дыхание — хриплое, тяжёлое, постепенно успокаивающееся. Только сверчки, всё так же стрекочущие в траве. Только далёкие взрывы — напоминание о том, что война никуда не делась. Член парня начал мягчать, но всё ещё оставался внутри девушки. Джейн не двигалась, не хотела терять это ощущение — заполненности, тепла, принадлежности. — Спасибо, — прошептал Майк, когда его тело наконец расслабилось, и он опустил голову ей на плечо. — За что? — спросила Оди, гладя его по спутанным кудрям. — За то, что ты есть, — ответил кареглазый брюнет. — За то, что приехала. За то, что выбрала меня. — Я всегда буду выбирать тебя, — сказала девушка, и в этом обещании было всё. Они сидели так — голые, обнявшиеся, прижавшиеся друг к другу, — и слушали, как бьются их сердца. Два сердца, которые война не смогла убить. Два сердца, которые бились теперь в унисон. — Холодно? — спросил Майк, когда ветер подул сильнее. — Немного, — призналась Оди, и Уиллер натянул на них свою гимнастерку, укрывая от холода. — Так лучше? — Лучше, — кивнула девушка, прижимаясь к нему крепче. Они не говорили о том, что будет завтра. Не говорили о том, что ей пора возвращаться, а ему — снова идти в бой. Не говорили о том, что этот вечер может стать последним в их жизни. Они просто были вместе — здесь, сейчас, в эту минуту. И этого было достаточно. — Я люблю тебя, — прошептал Майк в ее волосы. — Я тоже, — ответила Оди, закрывая глаза.