Жди меня, и я вернусь

После того как их дыхание выровнялось, а тела, наконец, перестали дрожать от переполнявших чувств, Майк Уиллер и Джейн Хоппер еще долго сидели на земле за госпиталем, укрывшись гимнастеркой. Осенняя ночь была холодной, но тепло друг друга согревало лучше любого костра. — Нам нужно идти внутрь, — сказала наконец брюнетка, поднимая голову с плеча парня. — Холодает. И мне еще работать. — Работать? — переспросил кареглазый брюнет, и в голосе послышалось удивление. — Сейчас? Ночью? — В госпитале всегда есть работа, — ответила Оди, начиная собирать разбросанную одежду. — Раненые не спят. Кому-то нужно поменять повязки, кому-то дать лекарство, кому-то просто сказать доброе слово. Майк помог ей одеться — натянул халат на ее плечи, заботливо поправил воротник, поцеловал в макушку. — Тогда идем, — сказал Уиллер, поднимаясь и протягивая руку. — Я помогу. — Ты не обязан, — покачала головой девушка, но руку приняла. — Я не обязан, — согласился кудрявый военный. — Я хочу. В госпитале было тихо — пациенты спали, дежурная медсестра дремала в углу, и только в одной из палат горел свет. Оди вошла туда, и Майк, конечно же, последовал за ней. В комнате лежали пятеро раненых. Девушка подошла к первому, проверила повязку, поправила одеяло, дала лекарство. Потом — ко второму, третьему, четвертому. Кареглазый брюнет сел на свободную койку в углу, положил руки на колени и просто смотрел. На то, как Оди работает — быстро, умело, с какой-то почти материнской нежностью склоняясь над каждым раненым. На то, как ее пальцы меняют бинты, поправляют подушки, гладят по плечу тех, кому страшно. На то, как она улыбается. — Что? — спросила вдруг девушка, заметив его взгляд. Уголки губ брюнетки дрогнули в легкой, едва заметной улыбке. — Ничего, — помотал головой Майк, — Ты такая красивая. — Перестань, — шепнула девушка, возвращаясь к перевязкам, но щеки залились румянцем. — Тебе бы спать лечь. Через два часа у вас подъем и вы на оборону. — Мне плевать, — спокойно сказал кареглазый военный. — Поспать я еще успею. А когда снова смогу провести время с тобой — никто не знает. Оди ничего не ответила. Только вздохнула и продолжила работу, чувствуя на себе его взгляд — теплый, любящий, такой родной. Когда все повязки были сменены, лекарства розданы, а пациенты укрыты одеялами, девушка подошла к Майку и устало опустилась на койку рядом. — Устала? — спросил парень, обнимая ее за плечи. — Немного, — призналась Оди, прижимаясь к нему. — Но это приятная усталость. — Пойдем, — сказал Майк, кивая на койку в самом углу — подальше от остальных, в полумраке, где их почти не было видно. — Ложись. Я посижу рядом. — Ты ляжешь со мной, — покачала головой брюнетка, беря его за руку. — Не спорь. Кареглазый брюнет не стал спорить. Они улеглись вместе на узкой койке, и Оди почувствовала, как Майк прижимается головой к ее груди, обнимая за талию. Рука девушки легла на его черные кудри — спутанные, отросшие, такие родные, и начала медленно гладить. — Так люблю тебя, — прошептал парень, вдыхая ее запах у ключицы. — И я, — тихо ответила Оди, поглаживая его по волосам пальцами. — Очень. Они лежали молча, слушая, как бьются их сердца, как дышат спящие пациенты, как где-то за стеной тихо переговариваются дежурные медсестры. Время текло и медленно, и слишком быстро — так всегда бывает, когда счастлив. — Я приеду, как только смогу, — сказал вдруг Майк, поднимая голову и глядя на девушку почти черными в полумраке глазами. — Обещаю. — Я верю, — кивнула Джейн, и в голосе ее не было сомнений. — Всегда верю. Оди наклонилась и поцеловала его — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль, всю свою надежду. И Майк ответил — так же нежно, так же медленно, боясь спугнуть это хрупкое счастье. Они пролежали так еще час — обнимались, целовались, шептали друг другу ласковые слова. Оди рассказывала о лазарете, о письмах от брата, о том, как скучала. Майк слушал, гладил ее по спине и целовал в висок. — Я так боюсь, — сказала Оди, — Боюсь, что это в последний раз. — Не говори так, — попросил кареглазый брюнет, прижимая ее крепче. — Не последний. Мы еще увидимся. Обязательно. — А если нет? — слезы навернулись на глаза девушки, и она не смогла их сдержать. — Если ты не вернешься? Если я останусь одна? — Ты не останешься одна, — твердо сказал Майк, вытирая большим пальцем слезинку с ее щеки. — Я вернусь. Я обещал. — Обещал, — эхом отозвалась Оди, и улыбнулась сквозь слезы. — Дурак. — Твой дурак, — поправил парень, и они снова поцеловались — долго, крепко, как в последний раз. Но это был не последний раз. Они оба знали или хотели верить, что впереди еще много встреч. Много писем. Много ночей. За окном начало светать. Серый, осенний рассвет пробивался сквозь мутные стекла, и где-то на улице послышались голоса — солдаты просыпались, готовились к новому дню, к новому бою. А потом прогудел горн — резкий, пронзительный звук, который разорвал тишину и напомнил, что война не кончилась, что они не в мирной жизни, а на передовой, где каждый день может стать последним. — Подъем, — тихо сказал Майк, не двигаясь с места. — Подъем, — повторила Оди, прижимаясь к нему крепче, будто надеялась, что если не отпустит, то время остановится. Но время не остановилось. Им пришлось встать, одернуть одежду, поправить халат и гимнастерку. Пришлось выйти из своего маленького, теплого мира в холодный, серый рассвет. Они вышли на улицу вместе. Солдаты уже строились в колонну — кто-то курил, кто-то переговаривался, кто-то молча смотрел в землю. Алекс Форд стоял в первых рядах, и когда увидел Майка, кивнул, мол, пора. — Мне нужно идти, — сказал кареглазый брюнет, поворачиваясь к Оди. — Я знаю. Они стояли друг напротив друга  и не могли разомкнуть объятий. — Не плачь, — попросил Майк, гладя ее по спине. — Пожалуйста, не плачь. — А ты не уходи, — всхлипнула Оди, но это было невозможно, и она знала. Они обнимались так крепко, будто хотели стать одним целым, будто боялись, что если отпустят, то потеряют друг друга навсегда. Майк чувствовал, как ее хрупкое тело дрожит в его руках, как слезы мочат его гимнастерку, и сам едва сдерживался, чтобы не заплакать. — Я люблю тебя, — прошептал парень, опуская ее на землю. — Я тебя тоже, — ответила девушка. Они прижались губами — на пару секунд, на один короткий миг, который должен был запомниться навсегда. Губы встретились в последний раз. А потом Майк медленно опустил Оди на землю. Разжал объятия. Отступил на шаг. — До свидания, Оди, — прошептал кудрявый.  — До свидания, Майк, — всхлипнула Хоппер, вытирая слезы. Брюнет развернулся и пошел к строю. Не оглядываясь, потому что знал — если оглянется, не сможет уйти. Оди стояла на крыльце госпиталя, сжимая пальцы в кулаки, чтобы не побежать за ним. Смотрела, как Уиллер встает в строй, как берет в руки винтовку, как поворачивает голову — и наконец смотрит на нее. Они встретились взглядами — на секунду, на короткое мгновение, и этого было достаточно, чтобы понять: они любят друг друга. И это любовь сильнее войны. Сильнее смерти. Сильнее всего. Колонна двинулась. Майк уходил, смотря через спину только на нее до тех пор, пока не скрылся за поворотом. А Оди осталась стоять, глядя на пустую дорогу, на серое небо, на желтые листья, кружащиеся в воздухе. Стояла и плакала — не скрываясь, не вытирая слез, потому что плакать было не перед кем. — Джейн, — окликнула ее медсестра из дверей. — Нам пора возвращаться. Машина ждет. — Сейчас, — ответила девушка, но не двинулась с места. Она постояла еще минуту, глядя на поворот, за которым скрылся Майк. Потом развернулась и пошла внутрь — собирать вещи, прощаться с госпиталем, готовиться к долгой дороге обратно. Дорога до лазарета была длинной и пустой. Оди сидела в кузове грузовика, прижавшись спиной к холодному борту, и смотрела на проплывающие мимо поля, леса, разрушенные деревни. Другие медсестры дремали или тихо переговаривались, но брюнетка молчала — не могла говорить, не могла думать ни о чем, кроме него. В кармане халата лежала фотография Майка. Оди достала ее, посмотрела на его лицо — веснушки, острые скулы, мягкие черты вокруг губ, и слезы снова навернулись на глаза. — Вернись, — прошептала она, но ветер унес ее слова. В лазарете все было по-старому. Те же коридоры, тот же запах, те же пациенты, те же медсестры. Элиза встретила девушку на пороге, внимательно посмотрела в лицо — заплаканное, бледное, с темными кругами под глазами. — Увидела? — спросила старшая медсестра. — Увидела, — кивнула Оди, проходя мимо. — И как он? — Живой. Брюнетка прошла в свою комнату, скинула халат, упала на койку и уставилась в потолок. В голове крутились картинки прошедшей ночи — его руки, его губы, его глаза, его шепот: «Я люблю тебя». Она достала из-под подушки стопку писем — те, что Майк прислал за последний месяц, и перечитала их с самого первого. До последнего, где кареглазый брюнет писал: «Скоро увидимся». Увиделись. И теперь снова ждать. А в это время, за сотни километров от лазарета, в сыром окопе, Майк Уиллер сидел на дне траншеи, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в серое небо. Рядом курил Алекс Форд, перекидываясь редкими фразами с другими солдатами, но кареглазый брюнет не слышал их. Парень думал о ней. О том, как Джейн приехала через войну, через страх, через сотни километров, только чтобы увидеть его. О том, как она обнимала его — так крепко, будто боялась, что он исчезнет. И думал о прошлой ночи. О ее руках — маленьких, прохладных, которые гладили его лицо, его грудь, его волосы. О ее губах — мягких, теплых, которые шептали его имя. О ее теле — хрупком, нежном, которое прижималось к нему так доверчиво, так открыто. — Ты чего молчишь? — спросил Алекс, заметив, что друг не курит, не разговаривает, не смотрит по сторонам. — О ней думаешь? — О ней, — кивнул Майк. — Хорошая девушка, — сказал русый парень, затягиваясь самокруткой. — Таких мало. — Одна. Брюнет закрыл глаза и снова увидел ее. Стоящую на крыльце госпиталя, в белом халате, с распущенными волосами, с мокрыми от слез глазами. Смотрящую ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. — Оди, — прошептал кудрявый военный в осеннее небо, и ветер унес это имя туда, где она, возможно, тоже шептала его имя. И где-то далеко, в лазарете, Джейн Хоппер вдруг почувствовала тепло в груди — будто кто-то коснулся ее сердца. Улыбнулась сквозь слезы, прижала фотографию Майка к губам и прошептала: — Я жду.