Жди меня, и я вернусь

Июнь 1943 года. Окраина Сталинграда. Передовая. Траншея пахла сырой землей, махоркой и чем-то еще горьким. За два года кудрявый брюнет привык к этому запаху настолько, что уже не замечал его. Как не замечал теперь и постоянный гул канонады где-то далеко за горизонтом — такой же естественный фон, как дыхание или сердцебиение. Майк Уиллер сидел на дне траншеи, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, и с наслаждением затягивался самокруткой. Двадцать два года. Казалось бы, целая жизнь, но парень чувствовал себя стариком. Не телом — нет, тело было крепким, жилистым, с проступившими под тонкой кожей мышцами, с новыми мозолями на ладонях, с въевшейся в поры грязью, которую не отмыть никаким кипятком. Стариком чувствовала себя душа. Напротив, скрестив ноги по-турецки, сидел Алекс — ровесник Майка, но выглядевший на все тридцать. Русые волосы товарища давно отросли ниже положенного, на щеке красовался свежий шрам от осколка, а глаза смотрели с той тяжелой усталостью, что появляется у солдат после первой же серьезной битвы и остается с ними навсегда. — Слушай, Уиллер, — Форд щелчком отправил окурок в лужу у ног, — Вот скажи мне, дураку, зачем мы здесь? Майк хмыкнул, выпуская дым тонкой струйкой в серое небо над головой. Кареглазый военный откинул голову назад, позволяя длинным черным кудрям выбиться из под каски. Волосы следовало бы подстричь — давно уже отросли почти до шеи, путались, лезли в глаза, — но руки все никак не доходили. — Философский вопрос на ночь глядя? — уголки губ парня дрогнули в привычной, чуть насмешливой улыбке. — Или просто тоска зеленая заела? — Да тоска, — признался Алекс. — Письмо от матери получил. Пишет, что корова пала. Представляешь? Война, кругом смерть, а она о корове переживает. — А что ей еще переживать? — Майк потушил окурок о стену траншеи, — Сын на фронте, муж в сорок втором пропал без вести. Корова, может, единственное, что у нее осталось. Теперь и этого нет. Голос военного был ровным, спокойным, но внутри что-то сжалось, как всегда, когда речь заходила о потерях. Майк не любил говорить о своих. Отец — подорвался на мине в начале этого года. Брат — пропал без вести под Севастополем в марте сорок второго. Мать умерла, когда парень был еще совсем маленьким, и воспоминания о ней давно стерлись, осталась лишь выцветшая фотография, которую кудрявый брюнет носил в нагрудном кармане, у самого сердца. Деревня, дом, огород, корова, что мычала по утрам, требуя, чтобы ее подоили… Все это осталось в другой жизни. В жизни, где не было свиста пуль над головой, где можно было лечь спать и не бояться, что разбудит взрыв, где друзья собирались по вечерам у костра, и никто из них не умирал на следующий день. Из той компании, что когда-то гоняла мяч на поле за околицей, не осталось никого. Кто-то погиб под Москвой, кто-то — под Ржевом, кто-то сгинул в окружении под Харьковом. Майк перестал считать после третьего похоронного извещения. Просто перестал позволять себе думать об этом. — Ты, Уиллер, странный, — Алекс покачал головой, но в голосе его звучала не насмешка, а скорее удивление. — Второй год воюем, а ты как будто… не сломался. — С чего мне ломаться? — брюнет повернул голову, встречаясь с взглядом друга. На лице кареглазого парня играла легкая, немного беззаботная улыбка. — Смеяться надо, Форд. Смеяться, пока смеется. А плакать — после. — После, — эхом отозвался Алекс и сплюнул сквозь зубы. — Доживем ли. — Доживем, — уверенно сказал Майк, хотя в душе сам не верил в это. Но вера была нужна не ему — вера была нужна Алексу, чьи глаза в последнее время стали слишком пустыми, слишком мертвыми. — Вот увидишь, доживем. И будем с тобой на рыбалку ходить. Ты как, рыбу любишь? — Люблю, — нехотя улыбнулся русый солдат. — Ну вот. Я тебе такое место знаю, за деревней нашей. Там караси размером с ладонь, а щуки — мама не горюй. Еще батька меня туда брал, когда я мелкий был… Майк осекся, поняв, что сказал. Отец. Тот, чьи руки пахли землей и табаком. Тот, кто учил сына держать в руках не только вилы, но и винтовку — еще задолго до войны, приговаривая: «Мужик должен уметь защитить свой дом». Тот, кто в начале сорок первого ушел на фронт с такой же легкой, как у Майка, улыбкой, сказав на прощание: «Я быстро, сынок. Обещаю. Слушайся брата». Брат. Уиллер-старший, тот, кого отправили на оборону Севастополя в конце сорок первого. Высокий, широкоплечий парень, вылитый отец, только волосы светлее. Пропал без вести в марте сорок второго. Ни письма, ни похоронки — просто тишина. Пустота. И Майк до сих пор ловил себя на мысли, что иногда, просыпаясь среди ночи, он зовет брата. Шепотом, в темноту. — Уиллер? — Алекс осторожно коснулся плеча товарища. — Ты как? — А? — кудрявый парень моргнул, возвращаясь в реальность. Улыбка снова заняла свое место на лице, хотя в глубине карих глаз застыла боль. — Все нормально. Задумался просто. — О чем? — О рыбе, — легко солгал Майк. — Представляешь, как хорошо будет: война кончится, мы вернемся, наловим рыбы, нажарим — и с хлебом, с лучком… — Кончится, — повторил Алекс, и в его голосе на этот раз прозвучала надежда. А Майк тем временем смотрел на свои руки. Крупные, с длинными пальцами, с вечно грязными ногтями, с мозолями от лопаты и приклада. Эти руки когда-то держали вилы, крутили подшипники в старом тракторе, гладили корову по теплому боку. Эти руки никогда никого не били, не крали, не брали чужого. Майк вообще был из тех, кого в деревне называли «душа-человек». Помогал соседям, заступался за слабых, никогда не проходил мимо чужой беды. И даже сейчас, на войне, кудрявый брюнет старался оставаться собой — подбадривал товарищей, делился последней махоркой, шутил, когда хотелось выть от ужаса. Он считал, что так правильно. Что если начнет меняться, если позволит войне сломать себя — значит, враг победил. А побеждать врага Майк Уиллер не собирался. — Слышь, — Алекс вдруг насторожился, приподнимаясь на коленях. — Тихо как-то. И правда. Гул канонады, который привычно гудел на заднем плане последние часы, стих. Тишина опустилась на траншеи, на разрушенные здания вдалеке, на выжженную землю — такая неестественная, звенящая, что Майк невольно сглотнул. Уиллер знал эту тишину. Она всегда предшествовала чему-то. — Ложись, — тихо сказал парень, хватая Алекса за плечо. — Ложись, говорю! Они не успели даже пригнуться. Свист. Пронзительный, раздирающий небо вой, от которого закладывает уши. Майк дернулся инстинктивно, падая на дно траншеи, прикрывая голову руками. Рядом, тяжело дыша, ругаясь сквозь зубы, упал Алекс. Первый взрыв грохнул в сотне метров — земля содрогнулась, осыпая их мелкими комьями. Второй — ближе, третий — еще ближе. Артиллерийский налет начался внезапно, как всегда бывает на этой войне — без предупреждения, без жалости. — В укрытие! — заорал кто-то из командиров, перекрывая грохот. — Живо, все в укрытие! Майк уже бежал, пригнувшись, почти касаясь спиной земли. Длинные ноги несли его по траншее быстрее, чем большинство сослуживцев, несмотря на то, что кудрявый брюнет был худощавым — война выела из него почти все лишнее, оставив лишь мышцы, кости и неуемную жажду жизни. — Уиллер! — Алекс за спиной, тяжело дышит. — Не беги так, убьют! — Не убьют! — крикнул в ответ Майк, оборачиваясь на бегу. И в этот момент небо над ними разорвало новым взрывом. Осколки взметнули землю фонтаном. Кудрявый парень успел заметить, как Алекс шарахнулся в сторону, как сам он инстинктивно подался вперед, выскакивая из траншеи на открытое пространство — идиотский, бессмысленный порыв, но что делать, когда тело действует быстрее, чем мозг? Пуля вошла в икру левой ноги на выдохе. Майк не услышал выстрела — вокруг гремело и рвало так, что отдельные звуки сливались в сплошной гул. Но удар почувствовал. Острый, жгучий, словно раскаленная игла пронзила мышцу насквозь. Нога подкосилась, и кареглазый военный рухнул на колено, вдавливая ладони в грязь. По лицу ударила горячая, липкая волна — крови? Нет, просто взрыв поднял пыль и осколки земли. А вот нога… нога была мокрой. Быстро, слишком быстро промокала штанина ниже колена, темнея, прилипая к коже. — Уиллер! — Алекс уже рядом, трясет за плечи, что-то кричит, но слова не разобрать — уши заложило от грохота. — Ты ранен? Ранен, да? Майк кивнул, не в силах говорить. Боль накатывала волнами — то отступала, оставляя пульсирующее тепло, то накрывала с новой силой, заставляя стискивать зубы до скрежета. Парень опустил взгляд на ногу и увидел, как из разорванной ткани штанины сочится кровь. Темная, почти черная на серой гимнастерке. — Санитара! — Алекс закричал, поворачиваясь к траншее. — Санитара сюда, быстро! — Не ори ты, — прохрипел Майк, пытаясь улыбнуться. Улыбка получилась кривой, жалкой. — Прорвемся. — Заткнись, — велел Алекс, стягивая с себя ремень. — Сейчас перетяну, кровь остановлю. Терпи. Русый солдат работал быстро, умело — за два года войны научился не только стрелять. Ремень лег выше колена, туго, до боли. Алекс затянул, закрепил, поверх наложил индивидуальный пакет, который вытащил из кармана Майка, пока тот безучастно сидел, прислонившись спиной к земляному брустверу. — Держись, — повторил русый военный, и в его голосе было что-то такое, от чего у кареглазого парня сжалось сердце. — Держись, слышишь? — Да держусь я, — выдохнул Майк и почувствовал, как сознание начинает плыть. Больше от потери крови, чем от боли. Боль была тупой, где-то далекой, а вот голова кружилась, и мир перед глазами расплывался, как акварель под дождем. Санитары появились через несколько минут. Кудрявый брюнет уже не различал времени. Помнил только, как его подхватили сильные руки, как переложили на что-то жесткое. Носилки. Его несут на носилках. — Уиллер! — голос Алекса где-то рядом, но далекий, будто из-под воды. — Уиллер, ты слышишь? Я тебя найду потом, понял? Обязательно найду! Майк хотел ответить, хотел сказать что-то ободряющее, как всегда, но язык не слушался. Веки тяжелели, смыкаясь против воли. И в этой полутьме, между явью и забытьем, перед внутренним взором начали проступать картинки. Как это часто бывает на грани, когда сознание уже не может удерживать настоящее и отпускает прошлое на свободу. Деревня. Лето. Солнце такое яркое, что больно смотреть. Он маленький, лет пяти, бежит босиком по мягкой, прогретой траве, смеется, заплетаясь в длинных штанах, которые мать так и не успела подшить. А впереди — мама. Молодая, красивая, с русыми косами, уложенными короной. Она смеется, раскрывает руки, и Майк летит в эти объятия, падает лицом в ее подол, пахнущий молоком и свежим хлебом. — Сынок мой, — шепчет она, гладя его по черным кудрям. — Радость моя. Уиллер помнит этот день смутно, обрывками. Но помнит тепло. Помнит, как брат втиснулся между ними, отец подошел сзади, обнял их троих, и они стояли так вчетвером — маленькая семья, еще целая, еще счастливая. А через год мамы не стало. Сознание качнулось, и картинка сменилась. Он уже старше, лет тринадцать. Стоит на коленях в огороде, выпалывает сорняки, а рядом брат — тот самый, которого потом назовут пропавшим без вести. Брат старше на четыре года, но они всегда были близки. Плечом к плечу, спина к спине. — Ты бы хоть кепку надел, — ворчит брат, глядя, как Майк, скинув рубаху, подставляет лицо солнцу. — Веснушки свои отмыть не можешь, а туда же. — А тебе какая забота? — смеется кудрявый парень, щурясь на свет. — Завидуешь, что у меня их больше? — Еще чего, — фыркает брат, но в его голосе нет злости. — Просто ты и так уродился черт знает каким. Высоченный, худой, волосы как у цыгана, а тут еще эти пятна по всей роже. Девки-то на тебя хоть смотрят? — Смотрят, — Майк улыбается, самодовольно, по-мальчишески. — Еще как смотрят. Брат смеется, хватает горсть земли и швыряет в него. Начинается возня, они катаются по грядкам, давят морковь, и отец, вышедший из дома, только качает головой, пряча улыбку в густых усах. — Ох, сорванцы, — ворчит он, но не всерьез. — Идите лучше помогите корову подоить. Корова. С большими влажными глазами и теплым боком, к которому так хорошо прижиматься холодными утрами. Он помнил, как впервые подоил ее сам — брат держал ведро, а отец стоял рядом, покрикивая: «Смелее, сынок, смелее! Не бойся, она добрая». Тряска. Носилки качнулись, и боль в ноге вернулась, резкая, невыносимая. Майк застонал, открывая глаза. Над ним — серое, низкое небо, искаженное слезами. Он плачет? Или это просто дождь? Нет, дождя нет. Это слезы. Слезы от боли. — Живой? — чей-то голос сверху. — Живой, — отвечает кто-то другой. — Теряет сознание, но живой. Сейчас в машину, и в лазарет. Машина. Он помнит, как его грузили в кузов, где уже лежали другие раненые — кто-то стонал, кто-то молился, кто-то молчал, и это молчание было страшнее любых криков. Мотор завелся, и они поехали куда-то, подпрыгивая на ухабах, и каждый толчок отдавался в ноге новой вспышкой боли. Воспоминания снова нахлынули, затягивая в свою глубину. Учеба. Конец сорок первого. Военкомат, длинные очереди, холод, и Майк стоит в этой очереди, сжимая в кармане повестку. Ему девятнадцать. Уиллер прошел обучение — быстро, наскоро, как всех тогда, потому что время не ждало. Стрельбища, марш-броски, рытье окопов в промерзшей земле, и он все делал с каким-то остервенением, будто спешил наверстать то, что не успел. Отец и брат уже воевали. А он все учился, все ждал, когда и его отправят. И дождался. Начало сорок второго. И он пошел воевать. Первое ранение. Нет, он не был ранен. Удивительно, но за два года ни одна пуля, ни один осколок не задел его по-настоящему. Царапины, синяки, легкие контузии — не больше. Товарищи шутили, что родился в рубашке. Майк и сам так думал. До сегодняшнего дня. Письма. Кудрявый писал их, когда была возможность. Отцу. Брату. Потом, когда отец погиб, а брат пропал, писать стало некому. И Майк перестал. Просто перестал, потому что каждое письмо без ответа было как удар под дых. А он не мог позволить себе такую слабость. Машина остановилась. Голоса, крики, топот. Его вытаскивают, несут куда-то, и парень снова видит небо — серое, чужое, равнодушное. А потом — потолок. Белый, высокий, с трещинами. Лазарет. Он догадался, что это лазарет, потому что слышал запах. Его несут по коридору, мимо дверей, мимо людей в белых халатах, и каждый звук, каждый шорох отдается в голове глухим, далеким эхом. Сознание то включалось, то выключалось, как перегоревшая лампочка, оставляя обрывки картинок, куски реальности, не складывающиеся в целое. — Сюда, — чей-то голос. Кажется, женский. — На стол. Быстро. Его переложили на что-то жесткое, прохладное. Стол. Металлический стол, от которого веет холодом даже через одежду. Кто-то разрезает штанину — звук ткани, рвущейся под ножницами, кажется оглушительным. Потом — прикосновение к ноге. Чужие руки, в перчатках, но аккуратные, осторожные. — Осколочное? — другой голос. — Нет, пулевое. Сквозное. Повезло, кость не задело. Повезло. Смешно. Он истекает кровью на чужом столе, в чужом городе, в чужой войне, а ему говорят, что повезло. Боль возвращается, когда начинают обрабатывать рану. Майк скрипит зубами, впиваясь пальцами в край стола. Но не кричит. Майк никогда не кричит, даже когда хочется выть от боли. Просто сжимает челюсти так, что сводит скулы, и ждет, когда это закончится. — Нужно зашивать, — тот же голос. — Кровь почти остановили, но рана глубокая. Игла! — Сейчас. И снова прикосновения. Но теперь — другие. Тонкие, почти невесомые пальцы касаются края раны, и боль отступает. Майк пытается сфокусировать взгляд, поднять веки, которые налились свинцом. Получается с трудом. Кудрявый видит пятна. Белый халат. Руки. И волосы. Темные, почти черные, собраны на затылке, но пряди выбиваются, падают на лицо. Лица он не видит — только смутный овал, склоненный над его ногой. Но голос… голос он слышит. Тонкий, спокойный, удивительно мягкий, он вплетается в шум крови в ушах, успокаивает, усыпляет. — Держите его, — говорит кто-то. — Не надо, — отвечает тот же тонкий голос. — Он почти без сознания. Сейчас закончим. Игла входит в кожу, и Майк чувствует это — тупое, тянущее, как нитка прошивает живую плоть. Но боль уже не та, острая, невыносимая. Это другая боль — глубокая, далекая, почти не страшная. Его руку накрывают. Ладонь маленькая, теплая, и этот контакт единственное, что держит его здесь, на грани, не дает провалиться в темноту окончательно. Уиллер цепляется за это прикосновение, как утопающий за соломинку. — Все хорошо, — говорит голос. — Сейчас закончим, и вы будете жить. Слышите? Вы будете жить. Будет жить. Смешно. А хочется ли? После всего? После отца, брата, друзей, знакомых, после этих двух лет, которые выжгли из души все, что можно было выжечь? Хочется ли ему жить? Да. Хочется. Потому что он Майк Уиллер, который улыбается, когда хочется плакать. Потому что обещал себе, что не сломается. Потому что, если умрет, кто будет помнить? Отца, брата, мать, всех тех, кто остался лежать в чужой земле? Кто будет помнить их, если не он? Глаза снова открываются — на секунду, на мгновение. Этого хватает, чтобы увидеть. Вышивка на белом халате, у самого ворота, там, где свет лампы падает ярче всего. Аккуратные буквы, выведенные нитью, складываются в имя. «Д.Д.Хоппер». Майк силится прочитать еще раз, запомнить, запечатлеть в памяти, которая уже начинает тускнеть, погружаясь в спасительную темноту. «Д.Д.Хоппер». Кто это? Медсестра? Врач? Та, чьи руки сейчас зашивают его рану? Та, чей голос говорит, что он будет жить? — Готово, — слышит он сквозь нарастающий шум. — Перевязку. И можно переносить в палату. — Хорошо, мисс Хоппер. Мисс Хоппер. Значит, это она. Та, с темными волосами и тонкими пальцами. Та, чья ладонь все еще лежит на его руке, успокаивая, согревая. — Молодой человек, — обращается она к нему, и голос ее звучит так близко, так отчетливо, будто девушка склонилась над самым ухом. — Вы меня слышите? Майк хочет ответить. Хочет сказать что-то вроде «слышу» или «спасибо», но язык не слушается. Вместо этого Уиллер просто сжимает ее пальцы — насколько хватает сил. Сжимает и не отпускает. — Он в сознании, — удивляется кто-то. — Нет, — мягко отвечает мисс Хоппер. — Это просто рефлекс. Сейчас отключится. Она не убирает руку. Даже когда пальцы Майка разжимаются, когда сознание окончательно уплывает, девушка не убирает руку. И этот контакт — последнее, что кудрявый чувствует, прежде чем мир погружается в темноту. — Будет жить, — слышит брюнет напоследок, — Обязательно будет жить. А потом — ничего. Только шум в собственной голове, затихающий, удаляющийся, и мрак, густой, теплый, в котором нет боли, нет страха, нет войны. Есть только голос, сказавший, что он будет жить. И вышивка на белом халате, которую Майк Уиллер запомнил почему-то навсегда. «Д.Д.Хоппер».