Жди меня, и я вернусь

Утро последнего дня наступило слишком быстро — так всегда бывает, когда время, отпущенное на счастье, подходит к концу. Джейн Хоппер проснулась от того, что Майк Уиллер ворочался под боком, уже явно просыпаясь. За окном только начинало светать — серое, осеннее небо обещало холодный день. В комнате для персонала было тихо, только где-то в коридоре слышались шаги дежурной медсестры. — Сегодня ты уезжаешь, — сказала девушка, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Сегодня, — кивнул Майк, — Но я вернусь. Ты же знаешь. — Знаю, — Оди прижалась к нему, пряча лицо у него на груди. — Но мне все равно страшно. Парень ничего не ответил — только обнял крепче. День тянулся медленно, будто назло. Оди работала — перевязки, уколы, обходы, но каждую свободную минуту возвращалась к Майку. Кудрявый военный помогал, чем мог: носил тяжести, разговаривал с ранеными, даже помог Элизе перебрать лекарства. — Джейн, — сказала старшая медсестра, когда девушка в очередной раз забежала на кухню проверить, не нужна ли помощь. — Ты бы посидела с ним. Последний день все-таки. — Но работа... — начала было брюнетка. — Работа никуда не денется, — перебила Элиза, и в голосе ее слышалась мягкость. — Идите. Я справлюсь. Оди благодарно кивнула и выбежала из кухни. Они сидели на заднем дворе — на той самой старой скамейке, где случился их первый поцелуй. Скамейка была мокрой от утреннего дождя, поэтому пришлось подложить свернутую в несколько слоев, простынь. Майк сидел рядом, обнимая ее за плечи. — Помнишь, как мы здесь первый раз поцеловались? — спросила Оди. — Помню, — ответил кареглазый брюнет. — Ты дрожала. — Это от холода было, — фыркнула девушка. — Врешь, — усмехнулся Майк, целуя ее в висок. — Это от волнения было. Ты так же дрожала, когда я в первый раз взял тебя за руку в палате. — А ты не дрожал? — спросила Оди, поднимая на него глаза. — Дрожал, — признался парень. — Так, что зубы стучали. Думал, ты заметишь. — Я заметила, — тихо сказала девушка. — И поняла, что ты дурак. — И влюбилась в дурака, — закончил Майк, улыбаясь.  Грузовик, который должен был забрать Майка, пришел после обеда. Оди увидела его из окна — старую, облепленную грязью машину, и сердце ее ухнуло куда-то вниз. — Приехали, — сказал парень, стоявший рядом. — Приехали, — эхом отозвалась девушка. Они вышли на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как кровь на бинтах, которые Оди меняла сегодня утром. — Майк, — начала брюнетка дрожащим голосом.  — Не надо, — перебил кареглазый военный, беря ее за руки. — Не надо прощаний. Это не прощание. Это «до свидания». — До свидания, — повторила Оди, и слезы навернулись на глаза. Джейн обняла его — так крепко, как только могла, прижимаясь всем телом, боясь отпустить. Майк обнял в ответ, уткнувшись лицом в ее волосы, и девушка почувствовала, как его плечи дрожат — он тоже не мог сдержать слез. — Не плачь, — прошептал парень ей в макушку. — Пожалуйста, не плачь.  — А ты не смотри, — ответила Оди, и слезы текли по ее щекам, не спрашивая разрешения. Они стояли так долго — минуту, две, пять, — пока шофер не крикнул из кабины: — Пора! Майк отстранился, заглянул в лицо девушки — заплаканное, красное, с ямочками на щеках, которые проступали, когда она пыталась улыбнуться сквозь слезы. — Оди, — сказал кудрявый, — Я вернусь. Обещаю. — Я знаю, — ответила брюнетка, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я буду ждать. Уиллер поцеловал ее — крепко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю боль, всю надежду. Губы сплелись в последний раз. Языки встретились, и этот танец был неспешным, но отчаянным — будто они пытались запомнить вкус друг друга навечно. Когда отстранились, оба тяжело дышали. — Пиши, — сказала Оди. — Каждый день. — Каждый день, — пообещал Майк. — Как только будет возможность. И Уиллер развернулся и пошел к машине. У грузовика парень обернулся, махнул рукой — и улыбнулся. — Я люблю тебя! — крикнул Майк, и ветер унес его слова в осеннее небо. — И я! — ответила Оди, но машина уже завелась, и он вряд ли услышал. Девушка стояла на крыльце, глядя вслед грузовику, пока тот не скрылся за поворотом. Смотрела на пустую дорогу, на пыль, которая медленно оседала, на желтые листья, кружащиеся в воздухе. — Джейн? — голос Элизы прозвучал откуда-то издалека. — Джейн, иди в комнату. Холодно. — Сейчас, — ответила Оди, не оборачиваясь. Она постояла еще минуту, глядя на пустую дорогу, а потом повернулась и пошла внутрь. В коридоре было тихо, только дежурная медсестра что-то писала в журнале. Брюнетка прошла мимо, не останавливаясь, свернула в комнату для персонала, закрыла за собой дверь — и только тогда позволила себе упасть на койку и заплакать. Плакала девушка долго. Беззвучно, чтобы никто не слышал, чтобы никто не пришел утешать. Плакала о том, что уехал. О том, что не знает, вернется ли. О том, что сердце болит так сильно, будто его разорвали на две части. Первое письмо пришло через пять дней. Оди уже начала нервничать — вдруг с ним что-то случилось, вдруг его отправили в бой, вдруг почта не работает, вдруг, вдруг, вдруг... Но когда почтальон протянул сложенный треугольник, а брюнетка узнала неровный, торопливый почерк, руки перестали трястись. Девушка ушла в комнату для персонала, закрыла дверь и развернула письмо. «Здравствуй, Оди! Прости, что не писал сразу. Дорога была тяжелой, а когда вернулся — сразу в бой. Немцы наседают, отдыха нет. Но я жив, нога почти не болит, и я думаю о тебе каждую минуту. Та неделя была лучшей в моей жизни. Я вспоминаю, как мы сидели на скамейке, как ты стригла меня, как мы спали в обнимку на твоей узкой койке. Вспоминаю твои глаза, твои веснушки, твою улыбку. И становится легче. Здесь холодно. Блиндаж сырой, дрова мокрые, спать приходится в шинели. Но меня греет вовсе не она, а воспоминания о тебе. Как ты? Не работай слишком много. Я знаю, ты не слушаешься, но все равно скажу: отдыхай. Ешь. Спи. Ты мне нужна живая и здоровая. Целую тебя мысленно. Тысячу раз. Твой Майк». Оди перечитала письмо три раза. Потом — еще два. Потом прижала его к груди и улыбнулась сквозь слезы. «Майк, Твое письмо шло так долго, что я действительно начала переживать. Я прочитала его сразу, не могла ждать ни минуты. Ты жив — это главное. Остальное переживем. У нас все по-старому. Раненых много, работы еще больше. Элиза говорит, что я стала рассеянной. Наверное, она права. Я все время думаю о тебе. Когда меняю повязки, представляю, что это твоя нога. Когда иду во двор, смотрю на нашу скамейку. Когда ложусь спать, обнимаю подушку и представляю, что это ты. Я храню твою фотографию. Смотрю на нее каждый вечер перед сном. Ты там такой красивый — улыбаешься, хотя улыбка грустная. Я часто думаю: о чем ты думал, когда тебя снимали? Может быть, о доме? Или о войне? Или... может быть, обо мне? Глупо, да? Ведь фотография была сделана до того, как ты попал в лазарет. Береги себя. Пожалуйста. Не лезь под пули. Твоя Оди». Следующие дни потянулись в томительном ожидании. Оди просыпалась с мыслью о нем, засыпала с ней же, и между этими двумя состояниями была только работа — бесконечная, тяжелая, выматывающая, но спасительная. Потому что когда руки заняты, думать некогда. Письма приходили раз в несколько дней. Иногда — через три, иногда — через пять, иногда — через неделю. И каждый раз, когда почтальон появлялся в дверях лазарета, сердце брюнетки замирало, а потом начинало биться так быстро, что становилось трудно дышать. «Оди, Сегодня был тяжелый день. Мы очередной раз отбивали атаку. Конечно было не так страшно, как в последний раз. Но все равно пришлось знатно попотеть. Я думал о тебе. О том, что обещал вернуться. Провел весь день в бегах, и представляешь — нога практически не болит. Я и забыл уже каково это. И все равно когда вспоминаю о ноге, вспоминаю и тебя. Если ты тебя не было, то и не было бы ноги. Ладно, по-любому же зашила рану другая медсестра, но хочу быть романтиком. Скучаю по тебе. Прокручиваю всю неделю в голове. Вспоминаю каждый момент. Уже ждусь не дождусь, когда выпадет новая возможность приехать к тебе. Прошло только совсем немного времени с нашей разлуки, но мне кажется, будто мы не виделись вечность.  У нас много жертв на этой неделе. Не удивляйся, что скоро или уже доставили кучу раненных. Кто-то умер прямо на поле, кто-то в лазарете , а кто-то не проснулся в блиндаже. Но я жив, здоров, не царапинки. Не переживай! Берегу себя. И очень скучаю! Целую. Твой Майк». «Майк, Я очень рада, что нога полностью зажила. Мне очень жаль насчет погибших. Только чуть опоздал ты. Почтальон принес письма уже на следующий день, как доставили раненных. Из тут конечно целые палаты. Работаю усердно, но отдыхаю, как ты велел. У нас немного тут похолодало. Особенно вечером, когда ветер дует со стороны леса. Я сижу на нашей скамейке — закутавшись в кофту, вспоминаю о тебе. И мне становится теплее. Твоя фигурка стоит у меня на тумбочке. Я смотрю на нее каждый день и представляю, как ты вырезал ее в блиндаже, по ночам, когда не спалось. Ты думал обо мне. А я сейчас думаю о тебе. Всегда. Твоя Оди». Конец лета входил в свои права медленно, но уверенно. Листья на деревьях за окном были еще зелеными, но уже где-то начинали тускнеть. По утрам траву покрывал иней, и двор, где они сидели с Майком, становился серебряным от холода. Оди выходила на задний двор каждый вечер — если позволяла работа. Как и писала в письме, куталась в кофту и садилась на лавочку. Смотрела на лес. Лес был красивым в своем увядании — багряный, золотой, оранжевый. Деревья стояли, как солдаты, провожающие уходящее лето, и ветер шумел в их кронах, напоминая, что война не кончилась, что где-то там, за горизонтом, стреляют, взрывают, убивают. — Майк… — шептала Оди в пустоту, и ветер уносил ее слова в осеннее небо. — Жив ли? Думаешь ли обо мне? Ответа не было. Только шум листвы и далекий гул канонады, который никогда не замолкал до конца. Фотография Майка всегда лежала у девушки в кармане халата. Оди доставала ее в минуты затишья, когда не было раненых, когда можно было выдохнуть на минуту. Смотрела на его лицо и на душе становилось в разы спокойнее. — Как ты там? — шептала брюнетка, водя пальцем по его изображению. — Не замерз? Не голодаешь? Не ранен? Фотография молчала. Только улыбка парня — слабая, чуть грустная — смотрела на нее с пожелтевшего листка. Иногда, когда Оди была совсем одна, доставала фигурку. Деревянная, шершавая, с неровными краями, но такая родная. Девушка держала ее в руках, гладила пальцами, и ей казалось, что она касается его — живого, настоящего, такого далекого и такого близкого. И где-то там, за сотни километров, в сыром блиндаже, Майк Уиллер сидел при тусклом свете коптилки и писал ей очередное письмо, не зная, дойдет ли оно, не зная, увидит ли Джейн его когда-нибудь, но зная одно: военный должен писать. Должен говорить ей, что жив. Что помнит. Что любит. «Оди, Сегодня ночью мне приснился сон. Будто мы с тобой сидим на той скамейке, на заднем дворе, а вокруг — лето, цветут одуванчики, и солнце такое яркое, что больно смотреть. Ты смеешься и говоришь: «Майк, а давай никогда не расставаться». А я отвечаю: «Давай». И мы целуемся, и я чувствую твои губы, твое дыхание, твое тепло. А потом я проснулся. Вокруг — холод, сырость, темнота. Алекса не было — он в дозоре. Я лежал и вспоминал все моменты с тобой. Потом достал стопку с последними письмами и принялся их перечитывать. И мне стало легче. Жаль конечно, что у меня нет твоей фотографии. Но не беда. Я и так и тебя представляю в голове. Без бумажки. Спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что ждешь. За то, что не забываешь. Целую. Твой Майк». «Майк, Я действительно плачу. Сижу в ординаторской, а по щекам текут слезы, и Элиза смотрит на меня с беспокойством, спрашивает, не случилось ли чего. А я не могу объяснить, что плачу от одновременно и тоски и неверия, что ты достался именно мне. От того, что ты думаешь обо мне даже во сне. От того, что мы есть друг у друга. Мне тоже снятся сны. Часто. Почти каждую ночь. Мы с тобой гуляем по лесу — не тому, обгоревшему, а живому, зеленому, такому, каким он был до войны. Ты держишь меня за руку и показываешь на белку, которая прыгает по веткам. А я смеюсь. А потом я просыпаюсь. И понимаю, что ты далеко. Что между нами сотни километров, и пули, и взрывы, и смерть. И становится страшно. Но потом я достаю твою фотографию, смотрю на нее и вспоминаю, что ты обещал вернуться. И ты свои обещания держишь. Правда? Твоя Оди». Так пролетел месяц. Каждое утро брюнетка просыпалась с мыслью: сегодня придет письмо? Каждый вечер, ложась спать, брюнетка доставала из-под подушки стопку треугольников и перечитывала их с самого первого. С того, где Майк писал, что нога болит, но терпимо. С того, где он впервые сказал, что скучает. С того, где он назвал ее «своей Оди». И каждый раз, дочитав до последнего, девушка улыбалась сквозь слезы. А где-то там, в блиндаже на передовой, Майк Уиллер сидел на ящике из-под снарядов и при тусклом свете коптилки писал новое письмо. Писал о том, что сегодня было затишье, и они с Алексом сидели у костра, и Уиллкр рассказывал другу о ней. — Ты счастлив? — спросил Алекс, глядя на кареглазого брюнета. — Счастлив, — ответил Майк, и в голосе не было сомнений. — Потому что она есть. И потому что я вернусь к ней. Алекс ничего не сказал. Только улыбнулся и похлопал друга по плечу. Потому что такие вещи не нуждаются в словах.