Жди меня, и я вернусь

Оставшиеся дни недели превратились для Джейн Хоппер и Майка Уиллера в маленькую вечность — такую, где время текло иначе, медленнее, будто сама война дала им передышку, понимая, что даже у смерти есть границы. Пятый день начался с того, что кареглазый брюнет проснулся раньше девушки. В комнате для персонала было тихо, только где-то за стеной слышались шаги — дежурная медсестра уже начала обход. Майк лежал на узкой койке, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на спящую Оди. Голова брюнетки покоилась на его плече, темно-каштановые волосы разметались по подушке и его груди, лицо было спокойным, без той вечной усталости, которая обычно застывала на нем днем. Кудрявый военный осторожно, боясь разбудить, провел пальцами по ее щеке — по веснушкам на переносице, по острой скуле, по ямочке, которая появлялась, когда девушка улыбалась. Оди вздохнула во сне, прижалась ближе, и рука, лежавшая на его животе, сжалась в кулачок, будто даже во сне боялась отпустить. — Ты спи, — прошептал Майк, целуя ее в макушку. — Спи, родная. Но брюнетка уже просыпалась. Ресницы дрогнули, глаза открылись — сонные, карие, с зелеными искорками, которые становились ярче на утреннем свету. — Ты смотришь на меня, — сказала Оди хриплым со сна голосом. — Смотрю, — признался парень, виновато улыбаясь. — Ты красивая, когда спишь. — Я всегда красивая, — парировала Джейн, но тут же рассмеялась, потому что это было слишком самоуверенно даже для шутки. — Правда, — серьезно ответил Майк, притягивая ее ближе. — Всегда. Даже когда злишься. Даже когда плачешь. Даже когда на меня кричишь за то, что встал с койки раньше времени. — Это было заслуженно, — фыркнула Оди, утыкаясь носом ему в шею. — Дурак. — Твой дурак, — поправил кареглазый брюнет. — Мой, — согласилась девушка. После завтрака — жидкой каши, куска хлеба и кружки горячего, горького чая без сахара — Оди отправилась на обход. Майк, как обычно, пошел с ней, но сегодня девушек ждал сюрприз: в лазарет привезли не раненых, а ящики с продуктами. Кто-то из тыловых хозяйственников расстарался, и теперь на кухне было мясо — настоящая говядина, не консервы, не тушенка, а свежее мясо, которое нужно было разделать и приготовить. — У нас будет праздничный ужин, — объявила Элиза, и даже ее суровое лицо смягчилось. — Джейн, ты поможешь на кухне? — Конечно, — кивнула брюнетка, но взгляд ее скользнул к Майку. — И ваш... гость, — добавила старшая медсестра, и в голосе слышалась легкая усмешка, — Тоже может помочь. Руки-то у него есть? — Есть, — ответил кудрявый военный, закатывая рукава гимнастерки. — И даже не только для того, чтобы стрелять. Кухня лазарета была маленькой, тесной, с огромной печью, которая топилась дровами, и длинным деревянным столом, на котором уже лежало мясо — красное, с белыми прожилками жира. — Ты когда-нибудь разделывал мясо? — спросила Оди, подавая парню нож. — В деревне — постоянно, — ответил Майк, беря нож и примеряясь. — У нас была корова, и каждую осень... — Уиллер осекся, потому что воспоминания об отце, о доме, о той жизни, которая кончилась, нахлынули слишком ярко. — Не продолжай. — кивнула Джейн, поджимая губы. И кареглазый справился. Резал мясо ровными кусками, не глядя, будто делал это всю жизнь, а Оди стояла рядом, чистила картошку, и они работали молча, но это молчание было не тягостным, а тем, которое бывает только между своими. — Слушай, — сказал вдруг Майк, откладывая нож. — А ты умеешь готовить? — Немного, — призналась Джейн. — Мама научила, когда я была маленькой. Суп, кашу, картошку. А после войны... после войны не до готовки было. — После войны? — переспросил парень. — После того, как всех забрали, — уточнила Оди, и лицо стало грустным. — Я готовила для брата и сестры, пока их не... пока их не отправили в детский дом. А потом уже не для кого было. — Теперь есть для кого, — сказал Майк, и в его карих глазах загорелся тот самый свет. — Для меня. — Для тебя, — кивнула девушка, не в силах сдержать улыбку. Праздничный ужин удался на славу. Мясо получилось мягким, сочным, картошка — рассыпчатой, и даже хлеб, который обычно был черствым, сегодня казался свежим и вкусным. Раненые — те, кто мог ходить и сидеть, — собрались в столовой, и впервые за долгое время в лазарете звучали не стоны, а смех. Майк сидел рядом с Оди, и их руки под столом были сплетены. — А расскажите, мистер Уиллер, — обратилась к нему Элиза, сидевшая напротив, — Как вы познакомились с нашей Джейн? — Она зашивала мне ногу, — просто ответил кареглазый брюнет, и в голосе его была такая гордость, будто речь шла не о ранении, а о чем-то великом. — Я тогда был в бреду, почти без сознания. Но запомнил ее голос. И вышивку на халате. — И всё? — усмехнулась старшая медсестра. — И всё, — кивнул Майк, поворачиваясь к Оди. — А когда очнулся — увидел ее. И понял, что пропал. — Ты пропал еще до того, как очнулся, — тихо сказала девушка. — Может быть, — согласился парень, сжимая ее руку. — Но окончательно — когда ты назвала меня дураком. — А ты и есть дурак, — фыркнула Джейн, но щеки ее залились румянцем. После ужина, когда стемнело и пациентов уложили спать, Майк и Оди снова вышли на задний двор. Ночь была теплой, почти летней, звезды на небе горели ярко. — Хороший сегодня день, — сказала брюнетка, прижимаясь к парню плечом. — Хороший, — согласился Майк. — Все дни с тобой — хорошие. — Даже тот, когда я зашивала тебя? — усмехнулась Оди. — Тот — самый хороший, — серьезно ответил кареглазый брюнет. — Потому что ты спасла мне жизнь. И если бы не тот день, мы бы сейчас не сидели здесь. Девушка замолчала, думая о том, как тонка нить, связавшая их. Если бы пуля прошла на сантиметр выше, если бы жгут наложили позже, если бы машина не доехала — ничего бы не было. Не было бы этих объятий, этих поцелуев, этих ночей, когда они спят в обнимку на узкой койке. — О чем думаешь? — спросил Майк, заметив, что она замолчала. — О том, как хрупко счастье, — ответила Оди. — Один миг — и всё могло быть иначе. — Но всё так, как есть, — парень обнял ее, притягивая к себе. — И я не отпущу тебя. Никогда. — Обещаешь? — прошептала девушка, поднимая на него глаза. — Обещаю, — ответил Майк, и в этом слове было столько силы, что Оди поверила. Потому что хотела верить. Потому что вера была единственным, что оставалось у них в этой войне. Они поцеловались — медленно, глубоко, как целуются те, кто знает цену каждому мгновению. Губы их сплелись, языки встретились, и этот поцелуй был не просто поцелуем — он был клятвой, обещанием, молитвой. Майк прижимал девушку к себе так крепко, будто хотел, чтобы она стала частью его, растворилась в нем, исчезла за горизонтом его души. А Оди отвечала, обхватив его лицо ладонями, проводя пальцами по веснушкам, по шраму на скуле, по губам, которые шептали ее имя снова и снова. — Оди, — выдохнул кареглазый брюнет, отрываясь от ее губ, но не отпуская. — Оди, я люблю тебя. — Я знаю, — ответила девушка, и слезы счастья навернулись на глаза. — Я тоже. Очень. И они снова целовались, и звезды смотрели на них с неба, и где-то далеко гремела война, но здесь, на этом маленьком заднем дворе, была только любовь. Чистая, светлая, та, ради которой стоило жить. На шестой день выдалось затишье. Раненых не привозили, пациенты были стабильны, и Элиза, видя, что Оди совсем извелась от счастья и тревоги одновременно, отправила молодую медсестру на прогулку. — Иди, — сказала старшая медсестра, махнув рукой в сторону выхода. — Подыши воздухом.  — Но работа... — начала было Джейн. — Работа никуда не денется, — отрезала Элиза, и в голосе ее слышалась мягкость, которую девушка слышала нечасто. — А молодость — денется. Идите. Не отнимайте у себя то, что война не может отнять. Оди посмотрела на Майка, стоявшего у двери с едва скрываемой надеждой в глазах, и кивнула. — Идем, — сказала она, беря его за руку. — Покажу тебе кое-что. Лазарет стоял на окраине Сталинграда, и если пройти через двор и свернуть за угол, можно было выйти к небольшой роще — остатку того леса, который когда-то окружал город. Деревья здесь были обгоревшими, сломанными, но кое-где уже пробивалась молодая поросль — зеленая, живая, наперекор всему. — Я иногда прихожу сюда, — сказала Оди, когда они вошли в рощу. — Когда сил нет. Когда кажется, что война никогда не кончится. Сажусь на пенек и слушаю птиц. — Птицы здесь есть? — удивился Майк, оглядываясь. Вокруг было тихо, только ветер шумел в обгоревших ветках. — Иногда, — кивнула брюнетка. — Прилетают откуда-то. Наверное, из тех мест, где войны нет. Кареглазый военный остановился, глядя на девушку. В сером свете дня, среди обгоревших деревьев, Хоппер казалась еще более хрупкой, еще более нереальной — как привидение из мирной жизни, случайно залетевшее в этот ад. — Оди, — позвал Майк. — Что? — Джейн повернулась к нему. — Я хочу, чтобы ты знала, — Уиллер подошел ближе, взял ее за руки. — Что бы ни случилось, где бы я ни был — ты всегда со мной. В сердце. В мыслях. В каждой минуте. — Не говори так, — покачала головой девушка. — Будто прощаешься. — Я не прощаюсь, — Майк притянул ее к себе, обнял, уткнувшись носом в ее макушку. — Я обещаю. Обещаю вернуться. Обещаю, что мы будем вместе. Что построим дом. Что заведем корову. Что будем старыми и морщинистыми сидеть на крыльце и вспоминать эту неделю. — И что мы будем вспоминать? — спросила Оди, прижимаясь к его груди. — Что я был дураком, — усмехнулся кудрявый брюнет. — Что встал с койки на следующий день после операции. Что ты назвала меня вредным пациентом. Что мы сидели на лавочке у окна и читали письма. — Что ты подарил мне фотографию, — добавила девушка. — Что ты поливала одуванчик, — выдохнул кудрявый. — Потому что он был похож на меня. — Он засох, — почти прошептала Оди. — А я нет, — парень отстранился, заглядывая ей в лицо. — Я здесь. И я не засохну. Обещаю. Хоппер посмотрела на него и поверила. Потому что если этот человек не выживет, то кто тогда вообще имеет право на жизнь? — Поцелуй меня, — попросила Оди, и в голосе не было просьбы — было требование, такое же сильное, как ее любовь. И Майк поцеловал. Страстно, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю тоску разлуки, всю радость встречи, всю надежду на будущее. Руки скользнули по ее спине, прижимая еще крепче, губы впивались в ее губы, язык сплетался с ее языком, и они стояли среди обгоревших деревьев, целуясь так, будто завтра не наступит никогда. А когда отстранились — оба тяжело дышали, оба были красными, оба улыбались. — С ума сошла? — выдохнул кареглазый брюнет, проводя рукой по своим волосам. — Здесь же лес, кругом... — Никого нет, — ответила девушка, и в голосе ее слышалась легкая усмешка. — Только мы и птицы. — Какие птицы? — усмехнулся Майк. — Ты сама сказала, что они прилетают иногда. — Сегодня прилетели, — парировала Оди, беря его за руку. — Пойдем дальше. Я покажу тебе, где земляника растет. — Здесь? — удивился парень. — В роще? — В роще, — кивнула брюнетка, ведя его между обгоревших стволов. — Маленькая, слегка кислая, но сладкая. Они нашли землянику — мелкие красные ягодки, прятавшиеся под широкими листьями, — и собирали их в горсть, чтобы потом съесть, сидя на поваленном дереве. Ягоды были кисловатыми, с горчинкой, но Оди ела их с таким наслаждением, будто это был самый изысканный десерт. — Моя мама любила землянику, — сказала Джейн, глядя на красную ягодку на своей ладони. — Говорила, что в ней — вкус лета. Вкус жизни. — А что еще твоя мама говорила? — тихо спросил Майк, боясь спугнуть этот момент откровенности. — Говорила, что любовь — это единственное, что война не может отнять, — вздохнула Оди. — Что даже если все умрут, любовь останется. В памяти. В сердцах. В детях. — В детях, — эхом повторил кареглазый брюнет. — Ты хочешь детей? — спросила Хоппер, поднимая глаза. — С тобой — да, — просто ответил Майк. — Сколько захочешь. — Двоих, — без сомнений выдала медсестра. — Мальчика и девочку. — Договорились, — кивнул парень, и они обменялись поцелуем — легким, почти целомудренным. Вечером того же дня, когда Оди закончила смену и они сидели в комнате для персонала, Майк вдруг сказал: — Я хочу тебе кое-что показать. — Что? — удивилась девушка, откладывая медицинскую карту, которую заполняла. — Закрой глаза, — попросил кареглазый брюнет. Оди послушно закрыла глаза, чувствуя, как он возится рядом, как что-то шуршит. — Открывай. Девушка открыла глаза и увидела, что на коленях у нее лежит маленький, криво вырезанный из дерева человечек. Не кукла — нет, просто фигурка, похожая на... на нее? — Это ты, — гордо сказал Майк, — Я вырезал в блиндаже, по ночам, когда не спалось. Чтобы ты всегда была со мной. Оди взяла фигурку в руки, рассматривая. Лишь по юбке можно было понять что это девушка. Дерево было шершавым, необработанным, но в каждой линии чувствовалась любовь — та самая, которую парень не умел выражать словами, но вкладывал в каждое движение резца. — Ты сам сделал? — Сам, — кивнул Майк. — Криво, конечно. Но от души. — Она прекрасна, — сказала Оди, прижимая фигурку к груди. — Спасибо. — Это тебе, — парень обнял ее, целуя в висок. — Чтобы, когда меня нет, ты знала — я думаю о тебе. Всегда. Девушка развернулась в его объятиях, обхватила руками за шею и поцеловала. — Я буду хранить ее всю жизнь, — прошептала Оди, когда отстранилась. — И передам нашим детям. — Нашим детям, — повторил кареглазый брюнет, и это слово прозвучало как самое прекрасное в мире. Они целовались снова и снова, не в силах остановиться, не в силах насытиться друг другом. И каждый поцелуй был как глоток свежего воздуха в этом мире, где воздух был отравлен порохом и смертью. Каждое прикосновение — как обещание того, что война не вечна, что после нее есть жизнь, и в этой жизни есть они. Ночь они снова провели вместе — на узкой койке, тесно прижавшись друг к другу. Майк, как всегда, уткнулся ей куда в шею, и Оди гладила его по черным кудрям, чувствуя, как его дыхание становится ровным, как Уиллер расслабляется, как засыпает — спокойно, без кошмаров, потому что с ней он чувствовал себя в безопасности. — Спи, — шептала брюнетка, когда парень начинал вздрагивать во сне. — Я рядом. И Майк слушался. Потому что с ней он мог позволить себе быть слабым. Потому что с ней он был дома. А Оди смотрела в потолок, гладила его по волосам и думала о том, что война когда-нибудь кончится. И тогда они будут спать вот так — каждую ночь. И никто не отнимет у них это право. Ни пули, ни бомбы, ни смерть. — Я люблю тебя, — прошептала девушка в темноту, зная, что Майк уже не слышит. — Очень люблю. И в ответ — только его ровное дыхание и стук ее сердца, которое билось теперь в унисон с его. На седьмой день — последний перед отъездом, хотя они оба старались не думать об этом, — Майк снова проснулся раньше Оди и долго смотрел на нее. На спящую, беззащитную, такую красивую в утреннем свете, пробивающемся сквозь мутное окно. Волосы брюнетки разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени, губы были чуть приоткрыты, и она дышала так спокойно, будто вокруг не было войны, будто они были не в лазарете, а в том самом доме, который он обещал построить. — Оди, — тихо позвал кареглазый военный, касаясь губами ее лба. Девушка пошевелилась, открыла глаза — сонные, карие, с зелеными искорками, которые становились ярче, когда медсестра видела его. — Доброе утро, — прошептала Оди, потягиваясь в его объятиях. — Доброе утро, — ответил Майк, слабо улыбаясь. — Ты опять смотрел на меня, — сказала Джейн, прижимаясь к нему. — Опять, — признался парень. — И буду смотреть всегда. Каждое утро. Каждую ночь. Каждую минуту, когда ты рядом. — А когда меня нет рядом? — Тогда буду закрывать глаза и представлять, — просто ответил Майк, и в этом ответе было столько правды, что Оди не нашла, что сказать. Вместо слов девушка поцеловала его — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль, всю свою надежду. И Майк ответил — так же нежно, так же медленно, боясь спугнуть это хрупкое утреннее счастье. Они лежали в обнимку, целовались, шептали друг другу ласковые слова, и время текло мимо них, не в силах коснуться того, что было между ними. Потому что их любовь была сильнее времени. Сильнее войны. Сильнее всего. — Сегодня последний день, — сказала наконец Оди. — Не думай об этом, — попросил кареглазый брюнет, — Думай о том, что мы вместе сейчас. Здесь. В этот момент. — Я боюсь, — призналась девушка, — Боюсь, что ты не вернешься. — Вернусь, — твердо сказал Майк. — Я обещал. А я свои обещания держу. — Поцелуй меня, — попросила Оди. — Еще. Сильнее. И кудрявый поцеловал. Страстно, жадно, с силой. Они целовались так, будто хочели запомнить этот момент навсегда — вкус, запах, тепло, чтобы потом, в разлуке, было что вспоминать. — Я люблю тебя, — выдохнул Майк, отрываясь от ее губ. — Люблю больше жизни. — И я, — ответила Оди, проводя пальцами по его веснушкам. — И я. И они снова целовались, и время остановилось, и войны не существовало, и был только этот момент — их последний полный день вместе, который они проживут так, будто завтра не наступит никогда.