Жди меня, и я вернусь

Ночь после первого поцелуя оказалась самой тихой и самой долгожданной за все время, что Джейн Хоппер работала в лазарете. Когда они вернулись со двора, в коридорах было пусто. Дежурная медсестра дремала за столом в ординаторской, пациенты спали в палатах, и только тусклые лампы у стен освещали путь. — Мне нужно проверить тяжелых, — тихо сказала Оди, останавливаясь у двери в мужскую палату. — Перед сном всегда обхожу. Убедиться, что все дышат. — Я подожду, — ответил Майк. — Не надо, — покачала головой брюнетка. — Иди в свою комнату, отдыхай. Ты с дороги. — Я не устал, — кудрявый брюнет сжал ее руку, не отпуская. — И потом... какая разница, где ждать? Я подожду здесь. У двери. Оди посмотрела на него — на этого веснушчатого парня, который проехал сотни километров по разбитым дорогам, который спал в блиндажах и окопах, который приехал к ней на неделю и готов был ждать у двери, пока она будет работать. И сердце наполнилось такой нежностью, что слова стали не нужны. — Хорошо, — кивнула девушка. — Я быстро. Обход занял больше времени, чем Оди рассчитывала. У одного пациента поднялась температура, у другого разошлись швы — пришлось менять повязку, ставить укол, успокаивать. Руки медсестры двигались быстро, привычно, но мысли были там — за дверью, где ждал Майк. Когда девушка наконец вышла из палаты, кареглазый военный стоял у стены, прислонившись плечом к холодной штукатурке, и смотрел в окно. В свете лампы его лицо казалось спокойным, умиротворенным — таким, каким она его еще не видела. — Прости, — сказала Оди, подходя ближе. — Долго. — Ничего, — Майк повернулся к ней, и на его губах появилась та самая легкая улыбка. — Я же сказал — подожду. Они постояли немного в тишине, глядя друг на друга. А потом девушка зевнула — не смогла сдержаться, усталость навалилась сразу, как только закончилась работа. — Ты спать хочешь, — заметил парень. — Немного, — призналась Оди, потирая глаза. — Но я еще должна... — Ничего ты не должна, — перебил Майк, беря ее за руку. — Идем. Ты сегодня работала с самого утра. Тебе нужно отдохнуть. — Но пациенты... — Пациенты спят. Дежурная есть. А ты — нет. — кареглазый брюнет потянул ее за собой по коридору, и девушка не стала сопротивляться. Они вошли в одну из первых попавшихся палат — до комнат персонала было далеко. Палата оказалась женской. Там было всего пару коек и три пациентки, которые спали. — Садись, —шепнул парень, указывая на свободную койку. — Отдыхай. — А ты? — спросила Оди, опускаясь на жесткий матрас. — А я здесь, — просто ответил Майк, садясь рядом. — С тобой. Девушка хотела что-то сказать, но усталость взяла свое. Веки тяжелели, голова клонилась к плечу парня, и она не стала бороться. Прислонилась к нему, чувствуя, как его рука обнимает ее за плечи, притягивая ближе. — Ложись, — прошептал кареглазый военный, помогая ей лечь. — Спи. Я никуда не уйду. Оди послушно опустилась на подушку. Майк лег рядом — на узкой койке едва хватало места для двоих, но это было неважно. Парень прижался головой к ее груди, устраиваясь поудобнее, и Оди почувствовала, как его черные кудри щекочут ее подбородок. Девушка медленно гладила его по волосам — спутанным, отросшим, пахнущим порохом, и чувствовала, как напряжение уходит из тела. Майк уткнулся носом в ложбинку между ее грудями, и горячее дыхание пробивалось сквозь тонкую ткань халата, согревая кожу. Девушка вздохнула — не от неловкости, нет, от ощущения полноты, которое заполнило каждую клеточку. Он был здесь. Рядом. Живой. — Оди, — прошептал брюнет, не поднимая головы. — Мгм? — отозвалась медсестра, продолжая гладить его кудри. — Ничего, — голос его был сонным, почти невнятным. — Просто... хорошо. — Хорошо, — согласилась Джейн, чувствуя, как веки смыкаются. Они заснули так — обнявшись, прижавшись друг к другу, на узкой больничной койке, среди спящих пациентов, под тихие звуки войны, которая не затихала ни на минуту. И это был самый спокойный сон за долгое время для них обоих. Утро началось с того, что кто-то кашлянул у входа в палату. Оди открыла глаза и увидела Элизу, стоящую в дверях с выражением, в котором смешались удивление, укоризна и что-то похожее на одобрение. — Джейн, — сказала старшая медсестра, и в голосе ее звучала усмешка. — Ты не в своей комнате. Девушка села на койке, понимая, что выглядит, наверное, не лучшим образом — халат смят, волосы растрепаны, и рядом с ней, все еще спящий, лежит Майк Уиллер, обнимающий ее даже во сне. — Я... — начала Оди, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Ничего не говорите, — перебила Элиза, махнув рукой. — Я все понимаю. Но в следующий раз, когда будете устраиваться на ночлег, делайте это в комнате для персонала. А то пациенты могут проснуться и не так понять. — Хорошо, — выдохнула брюнетка, чувствуя, как к лицу приливает жар. Элиза кивнула и вышла, оставив дверь приоткрытой. А Оди опустила взгляд на Уиллера — кареглазый брюнет спал, прижавшись щекой к ее груди. — Майк, — тихо позвала Хоппер, трогая его за плечо. — Просыпайся. Парень пошевелился, что-то пробормотал во сне и прижался крепче. — Майк, — повторила Оди, наклоняясь к самому его уху. — Утро. Элиза уже была. — Пусть идет, — невнятно ответил кудрявый военный, не открывая глаз. — Она уже ушла, — усмехнулась девушка. — Но нам тоже пора. Мне нужно работать. Майк наконец открыл глаза — сонные, карие, с золотистыми искорками в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь мутные стекла. Посмотрел на Оди, на ее раскрасневшееся лицо, на сбившуюся косынку, и улыбнулся. — Ты красивая, — сказал брюнет хриплым со сна голосом. — Не ври, — отмахнулась девушка, но в груди потеплело. — Не вру, — парень сел, потянулся, хрустнув позвонками. — Самая красивая. Даже со спутанными волосами. — Иди уже, — Оди толкнула его в плечо, но беззлобно. — Умывайся, завтракай. А я к пациентам. — Слушаюсь, — Майк встал, одернул гимнастерку и, прежде чем уйти, наклонился и поцеловал ее в лоб. — До встречи. И вышел, оставив девушку сидеть на койке с глупой, неконтролируемой улыбкой на лице. Та кровать, которую Элиза выделила Майку в комнате для мужского персонала, так и не пригодилась. Первую ночь кудрявый брюнет провел с Оди женской палате — на той самой свободной койке, где они уснули обнявшись. Вторую ночь — уже в комнате для медсестер. — Вы смущаете раненых, — сказала старшая медсестра, но в голосе ее не было строгости. — Иди в свою комнату, Джейн. И возьми своего... гостя с собой. Оди покраснела, Майк усмехнулся, и они ушли. В маленькую комнату, где было три койки других медсестер. Они спали на одной, тесно прижавшись друг к другу. И каждую ночь кареглазый брюнет засыпал, уткнувшись носом в шею девушки, а Оди гладила его по черным кудрям и чувствовала, как его дыхание становится ровным, глубоким, как он перестает вздрагивать во сне, как расслабляются мышцы, которые на фронте никогда не знали покоя. — Спи, — шептала брюнетка, когда Уиллер начинал бормотать что-то невнятное. — Спи, родной. Я рядом. И Майк слушался. Потому что с ней впервые за долгое время, кудрявый мог позволить себе быть слабым. Мог не бояться, что завтра не наступит. Мог просто спать, чувствуя тепло ее тела, слыша биение ее сердца. Вся неделя пролетела, как один щелчок. Они не отлипали друг от друга — ни на минуту, ни на секунду. Когда Оди работала, Майк был рядом — помогал, чем мог: подавал инструменты, держал раненых, когда им делали перевязки. Девушка сначала отмахивалась, говорила, что он отдыхать приехал, а не работать, но кудрявый военный только улыбался и продолжал делать то, что делал. — Тебе нравится помогать, — сказала как-то Оди, когда они вышли во двор перекусить. — Нравится быть рядом с тобой, — поправил Майк, откусывая кусок хлеба. — А помогать — это уже приятное дополнение. — Ты неисправим, — покачала головой девушка. — Надеюсь, — серьезно ответил кареглазый брюнет. Когда у Джейн выдавался отдых — хотя бы час, хотя бы полчаса, — они уходили на задний двор. Туда, где старая деревянная скамейка, где тусклая лампа, где одуванчик, который Оди поливала каждый день в его отсутствие. Сейчас цветок засох окончательно, но девушка не убирала его — пусть стоит, напоминает. Они сидели на скамейке, обнявшись, и смотрели на лес. Иногда молчали — просто чувствовали друг друга, слушали дыхание, смотрели, как ветер колышет простыни на веревках. Иногда целовались — бесконечно, не торопясь, будто старались наверстать все те поцелуи, которые не случились за месяц разлуки. Иногда шептались — тихо, чтобы никто не слышал, и в этих шепотах были слова, которые они не решались произносить громко. — Я люблю тебя, — сказал как-то Майк, глядя ей в глаза. В темноте его взгляд казался почти черным, но в нем горел свет. — Я тоже, — ответила девушка, и в голосе не было сомнений. — Тоже люблю. И это было так просто, так естественно, что они оба удивились, почему не сказали этого раньше. — Ты первый человек, — продолжил кареглазый брюнет, сжимая ее руку, — Ради которого я хочу жить. Не просто выживать — жить. Строить дом, растить детей, встречать старость. — Детей? — переспросила Оди, пытаясь сдержать улыбку.  — Детей, — кивнул Майк. — Много. Штук пять. — Пять? — рассмеялась девушка. — Ты с ума сошел. — А что? — парень притянул ее к себе, утыкаясь носом в макушку. — Ты же медсестра, справишься. — Я медсестра, а не чудотворец, — фыркнула Оди, но прижалась к нему крепче. — Для меня ты чудотворец, — тихо сказал Майк. — Ты спасла мне жизнь. А теперь спасаешь душу. Девушка подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его веснушки казались бледнее, чем днем, а шрам на скуле — темнее. Оди провела пальцем по этому шраму, и парень вздрогнул. — Я не спасаю, — сказала Хопппер. — Я просто люблю. — Этого достаточно. На четвертый день Оди решила, что волосы кареглазого брюнета вышли из-под контроля. — Ты похож на одуванчик, — заявила она, когда они сидели во дворе после обеда. — Кудри торчат во все стороны. — А я и есть одуванчик, — усмехнулся Майк, проводя рукой по спутанным прядям. — Твой одуванчик. Тот самый. — Тот засох, — вздохнула Оди. — А ты еще нет. Но если не подстричься, скоро начнешь пускать корни. — И что ты предлагаешь? — притворно нахмурился парень. — Я предлагаю, — девушка встала, потянула его за руку, — Идти в комнату. У меня есть ножницы. — Ты умеешь стричь? — с сомнением спросил Майк, но послушно поднялся. — Я медсестра, — гордо ответила брюнетка. — Я умею всё. В комнате для персонала Оди усадила кудрявого на табуретку, накинула на плечи простыню, чтобы волосы не сыпались на гимнастерку, и достала ножницы. Маленькие, медицинские, которыми обычно резали бинты. Но других не было. — Сиди смирно, — скомандовала девушка, вставая за спиной парня. — Не дергайся. — Боюсь, — пошутил Майк, но замер. Оди начала стричь — осторожно, медленно, отрезая спутанные кончики, придавая форму, укладывая кудри так, чтобы они лежали аккуратно, но не теряли своей природной волнистости. Волосы падали на пол, на простыню, на плечи. — Ты когда-нибудь стригла кого-то? — спросил кареглазый брюнет, чувствуя, как ее пальцы скользят по его вискам. — Никого, — призналась Оди. — Но ты первый пациент, который дошел до такого состояния, что стрижка стала необходимостью. — Рад быть первым, — усмехнулся парень. Девушка работала молча, сосредоточенно, выстригая лишнее и подравнивая края. В какой-то момент Майк закрыл глаза, чувствуя, как ее прикосновения успокаивают, как тепло ее рук передается ему, как мир замирает — и нет ни войны, ни лазарета, ни раненых. Есть только она и его волосы, падающие на пол. — Готово, — сказала наконец Оди, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Майк открыл глаза, повернул голову. Кудри теперь лежали аккуратно — до висков, открывая лицо, делая черты более четкими, более взрослыми. — Ну как? — спросил парень, вставая и отряхивая простыню. Оди подошла ближе, встала на цыпочки, чтобы достать до его лица, и запустила пальцы в его волосы. Провела по кудрям, по вискам, по затылку, чувствуя, как они мягко скользят между пальцами. — Такой красивый, — прошептала брюнетка, и Майк почувствовал, как щеки заливает краской. — Не ври, — усмехнулся кареглазый брюнет, притягивая ее к себе, садясь обратно  и усаживая на колени — легко, как пушинку. Оди оказалась у него на коленях, обхватив руками за шею, и в этом положении их лица были так близко, что она видела каждую веснушку, каждую ресницу, каждый блик в его глазах. — Не вру, — улыбнулась девушка, накручивая одну из его кудряшек на палец. — Ты красивый. Самый красивый. — Ты просто меня любишь, — покачал головой Майк, но в глазах его плясали смешинки. — И поэтому говорю правду, — парировала Оди, проводя пальцами по его щеке, по шраму, по губам. Уиллер смотрел на нее — на эту хрупкую, уставшую, такую родную девушку, которая сидела у него на коленях, запустив пальцы в его волосы, и говорила, что он красивый. И верил. Потому что, когда Джейн так смотрела, невозможно было не верить. — Оди, — хрипло сказал Майк.  — Что? — прошептала Хоппер, чувствуя, как его дыхание касается ее губ. — Ничего, — ответил кудрявый, наклоняясь ближе. — Просто... поцелуй меня. И медсестра поцеловала. Нежно, медленно, проводя языком по его губам, чувствуя, как они отвечают, как руки его сжимают ее талию, как мир вокруг исчезает, растворяется, остается только этот поцелуй. Их губы двигались в унисон — сплетались, размыкались, снова сплетались, будто пробуя друг друга на вкус, будто запоминая навсегда. Пальцы Оди зарылись в его только что подстриженные кудри, гладили, мяли, притягивали ближе. А Майк прижимал ее к себе — так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как сон. Они целовались долго. Все вокруг исчезло. Было только ощущение его губ, его рук, его близости. И когда они наконец отстранились, на миллиметр, на дыхание, Оди открыла глаза и увидела, что Майк смотрит на нее. В его взгляде было столько любви, что у девушки перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Майк, и в этот раз слова прозвучали не шепотом, а громко, уверенно, на весь мир. — Я тоже, — ответила Оди, и слезы счастья навернулись на глаза. — Тоже люблю. И они снова поцеловались — так, будто это был первый раз. И так, будто последний. Потому что никто из них не знал, что принесет завтрашний день. Но сегодня — сегодня они были вместе.