Жди меня, и я вернусь

Два дня ожидания тянулись для Джейн Хоппер медленнее, чем весь предыдущий месяц. Кареглазая брюнетка просыпалась с мыслью о том, что сегодня — не завтра, что нужно пережить еще один день, еще одну смену, еще одну ночь, прежде чем Майк появится на пороге. И каждый раз, когда входная дверь лазарета открывалась, сердце девушки замирало, чтобы через секунду снова забиться с удвоенной силой — но это был не Уиллер. То санитары с носилками, то врач из соседнего корпуса, то почтальон с очередной пачкой писем. — Джейн, ты сегодня сама не своя, — заметила Элиза, когда Оди в третий раз за час вышла в коридор, чтобы проверить, не приехала ли машина. — Если ты ждешь кого-то, он приедет. Независимо от того, сколько раз ты выглянешь на улицу. — Я не жду, — слишком быстро ответила девушка, чувствуя, как щеки заливает краской. — То есть... жду. Но не специально. Просто... работы мало сегодня. Элиза посмотрела на молодую коллегу с той мягкой усмешкой, которая появлялась на лице старшей медсестры, когда она видела что-то, что трогало ее суровое сердце. — Иди, — сказала женщина, махнув рукой в сторону выхода. — Я пока присмотрю за палатами. Когда он приедет, ты будешь здесь, а не в операционной. Оди хотела возразить, сказать, что работа важнее, что она не может просто так взять и уйти, но слова застряли в горле. Потому что это была правда — Джейн ждала. Ждала так, как не ждала ничего в своей жизни. И Элиза это видела. — Спасибо, — выдохнула брюнетка и, скинув халат на спинку стула, выбежала в коридор. День клонился к вечеру, когда со стороны дороги послышался знакомый гул мотора. Оди стояла на крыльце, сжимая пальцами деревянные перила так сильно, что побелели костяшки. Грузовик показался из-за поворота — старый, облепленный грязью, с брезентовым верхом, пробитым в нескольких местах. Сердце девушки колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а ноги стали ватными. Машина остановилась у ворот, и из кузова начали выпрыгивать солдаты. Кто-то сразу направлялся к входу в лазарет — видимо, сопровождающие или те, кому требовалась помощь. Кто-то оставался у машины, переговариваясь, закуривая, разминая затекшие ноги. Оди всматривалась в каждое лицо, и каждое было чужим. Не тем. Не его. А потом из кузова спрыгнул высокий, худощавый силуэт, и девушка узнала его раньше, чем увидела лицо. По тому, как он приземлился, слегка припадая на левую ногу. По тому, как поправил ремень на гимнастерке. По тому, как повернул голову в сторону лазарета, будто искал кого-то взглядом. Майк Уиллер. Кареглазый брюнет не успел сделать и шага, как со ступенек крыльца сорвалась маленькая фигурка в белом халате. Оди бежала так быстро, как только позволяли ноги, не чувствуя под собой земли, не видя ничего вокруг, кроме него. Живого. Настоящего. Здесь. Девушка врезалась в него со всей силы, обхватывая руками за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки мгновенно смыкаются вокруг ее талии, подхватывая, не давая упасть. Майк прижал Хоппер к себе так крепко, что она почти не могла дышать, но это было неважно. Важно было только то, что Уиллер здесь. Что Джейн чувствует тепло его тела, слышит биение его сердца, ощущает запах. — Оди, — выдохнул парень, — Оди, я здесь. — Дурак, — прошептала девушка ему в плечо, и слезы, которые она сдерживала два дня, наконец, хлынули потоком. — Дурак ты, Майк Уиллер.  — Тише, — кудрявый гладил ее по спине, по волосам, выбившимся из-под косынки, и чувствовал, как его собственные глаза становятся мокрыми. — Тише. Я здесь. Я обещал — и я здесь. Они стояли так посреди двора, обнявшись, не в силах разомкнуть объятия. Вокруг ходили люди, кто-то окликнул Майка, кто-то что-то сказал про «дела сердечные», но ни кареглазый, ни его спутница не слышали ничего. Был только этот момент — когда после месяца разлуки, после писем, которые не могли передать и сотой доли того, что они чувствовали, они наконец-то были рядом. — Я так скучала, — прошептала Оди, не поднимая головы. — Так скучала, что иногда не могла дышать. — Я тоже, — ответил Майк, и голос его был хриплым, почти чужим. — Каждую ночь, каждый бой, каждую минуту. Ты со мной была. Всегда. Девушка подняла голову, заглядывая ему в лицо. Оно изменилось — похудело, осунулось, под глазами залегли темные круги, а на скуле красовался свежий шрам, которого раньше не было. Но глаза остались теми же — теплыми, карими, с тем самым блеском, который Оди запомнила в лазарете, когда Майк впервые назвал ее «мисс Хоппер». — Ты похудел, — сказала медсестра, проводя пальцами по его щеке, по этому новому шраму. — И это... что это? — Пустяки, — улыбнулся парень, перехватывая ее руку и прижимаясь губами к ладони. — Осколком задело. Уже зажило. — Врешь, — покачала головой Оди, но улыбнулась сквозь слезы. — Ты всегда врешь, когда дело касается твоего здоровья. — А ты всегда веришь, — парировал Майк. — Пойдем, — сказала она, наконец, отпуская его, но руку не выпуская. — Пойдем внутрь. Ты, наверное, голодный, уставший... — Я просто хочу смотреть на тебя, — тихо ответил кареглазый брюнет, и Оди снова почувствовала, как к щекам приливает жар. — Насмотришься, — пообещала девушка, потянув его за руку к крыльцу. — У нас целая неделя впереди. — Целая неделя, — повторил Майк, и это прозвучало как самое прекрасное слово на свете. Внутри лазарета царила привычная суета, но Оди, не обращая внимания на любопытные взгляды, провела кудрявого военного через коридор в ту часть здания, где располагались комнаты для персонала. Здесь было тише, пахло не йодом и кровью, а старой мебелью и сушеными травами, которые Элиза развешивала у батарей. — Я договорилась с Элизой, — сказала девушка, открывая дверь в небольшую комнату с тремя койками, тумбочкой и маленьким окном, выходящим во двор. — Здесь обычно спят мужчины-санитары, но сейчас одна кровать свободна. Она твоя, на сколько понадобится. Майк огляделся. Комната была спартанской — жесткие койки, серые одеяла, стены, выкрашенные бледно-зеленой краской, которая местами облупилась. Но здесь было чисто, тепло, и, главное, здесь пахло не войной.  — Спасибо, — сказал Уиллер, поворачиваясь к Оди. — Ты даже не представляешь, что значит для меня... просто лечь на нормальную кровать. В блиндаже мы спим на нарах, на голых досках. А иногда и вовсе сидя. — Я представляю, — тихо ответила брюнетка, глядя на него. — Я каждый день вижу тех, кто приходит с фронта. Я знаю, что там. — Тогда ты знаешь, почему я так рад быть здесь, — Майк шагнул к ней, взял за руки. — Не ради кровати. Ради тебя. Оди опустила глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар. За месяц писем она привыкла к его словам, к этим признаниям на бумаге, но здесь, вживую, когда Майк смотрел на нее так, будто Джейн была единственным светом в темном мире, все эти слова обретали новую силу. — Отдыхай, — сказала Хоппер, высвобождая руки. — Вечером... вечером я покажу тебе задний двор. Там сейчас тихо, и можно посидеть, поговорить. — Я буду ждать, — улыбнулся кареглазый брюнет. Вечер опустился на лазарет мягкими сумерками. Оди закончила обход, проверила самых тяжелых пациентов, переговорила с дежурной медсестрой и, наконец, смогла выдохнуть. В комнате для персонала было тихо — Майк, наверное, спал, отсыпаясь после фронтовых будней. Но когда девушка заглянула в открытую дверь, койка была пуста, одеяло аккуратно сложено. Сердце кольнуло тревогой — но только на секунду. Потому что, выйдя в коридор, Оди увидела его. Кудрявый военный стоял у окна в конце коридора, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на темнеющее небо. В полумраке его силуэт казался вырезанным из тьмы — высокий, чуть сутулый, с руками, засунутыми в карманы гимнастерки. — Не спится? — спросила девушка, подходя ближе. Майк обернулся, и на его лице появилась та самая улыбка, которую она так любила — легкая, чуть виноватая, будто пойман на чем-то недозволенном. — Привык не спать, — ответил парень. — В блиндаже тишина — это подозрительно. Когда тихо, значит, скоро будет громко. — Здесь тихо, — сказала Оди, подходя к нему. — Можно не бояться. — Здесь я и не боюсь, — Уиллер сделал шаг к ней, и теперь они стояли так близко, что девушка чувствовала тепло его тела. — С тобой я ничего не боюсь. — Пойдем, — Джейн взяла его за руку, потянула к выходу. — Передний двор ты видел. Я обещала показать тебе задний двор. Задний двор лазарета был маленьким. Здесь также как и на переднем сушилось белье — простыни, полотенца, халаты. Возле выхода из лазарета стояла старая деревянная скамейка, а над ней едва теплилась тусклая лампа, прикрепленная к стене здания. Свет ее был слабым, желтым, едва освещавшим лица, зато хорошо было видно темное небо, усыпанное звездами, и лес вдалеке — черную стену, за которой продолжалась война. — Садись, — сказала Оди, опускаясь на скамейку. — Здесь мы иногда отдыхаем, когда совсем нет сил. Майк сел рядом, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Некоторое время они сидели молча, глядя на лес, на звезды, на белье, которое тихо колыхалось на ветру. Где-то в траве стрекотали сверчки, и этот звук был таким мирным, таким невозможным в городе, где каждый день гремели взрывы, что казался почти волшебным. — Здесь хорошо, — сказал наконец кудрявый брюнет. — Тихо. Не то что у нас. — У вас стреляют? — спросила девушка, поворачиваясь к нему. — Стреляют, — кивнул Майк. — Но это уже привычно. Страшно не от стрельбы. Страшно, когда тихо. Потому что тишина — это перед чем-то. Перед атакой, перед налетом, перед... Военный не договорил, и Оди не стала спрашивать. Каждый день, глядя на раненых, она знала, что там, на фронте, есть вещи, о которых не говорят вслух. — А это что? — вдруг спросил парень, кивая на одуванчик, который рос в трещине асфальта у их ног. Пушистая головка уже облетела, оставив только голый стебель и круглый, похожий на маленькое солнце, бутон. — Это? — переспросила Оди, и на лице ее появилась улыбка. — Я же тебе писала. Это мой талисман. Я его поливаю каждый день. Он напоминает мне... — О чем? — спросил Майк, когда она запнулась. — О тебе, — тихо сказала девушка, — Когда ты уехал, я увидела его во дворе. Он такой же... кудрявый. Как ты. Майк посмотрел на жалкий стебелек, на этот почти засохший одуванчик, и что-то теплое разлилось у него в груди. — Ты поливаешь одуванчик, потому что он похож на меня? — переспросил кареглазый брюнет, пытаясь не улыбаться. — Не смейся, — нахмурилась Оди, но в глазах тоже смеялось. — Это глупо, да? Я знаю. Но когда я его поливаю, мне кажется, что я забочусь о ком-то. О ком-то, кто далеко. — Это не глупо, — сказал Майк, и голос резко стал серьезным. — Это... это самое прекрасное, что я слышал. Ты поливаешь одуванчик ради меня. Ради меня. Кудрявый замолчал, и в тишине этого вечера, под звездами, под стрекот сверчков, под шорох белья на ветру, что-то изменилось. Стало ближе. Стало теплее. Стало тем, что не нужно объяснять словами. — Оди, — сказал Майк почти шепотом. — Я хочу тебе кое-что показать. Уиллер полез в нагрудный карман гимнастерки и достал две черно-белые фотографии. Они были помятыми, с затертыми краями, но изображения на них были четкими — военная техника, лица солдат, дым, танки. — Вот, — парень протянул снимки девушке. — Это я. И мои товарищи. Оди взяла фотографии в руки, и первое, что увидела — его. На одном снимке кареглазый брюнет стоял у танка, в военной форме, с ружьем в руках. Лицо его было усталым, но он улыбался — слабой, едва заметной улыбкой, и на щеках проступали те самые веснушки, которые девушка так любила. На втором снимке было несколько человек, и среди них — Майк, обнимающий за плечи молодого парня с русыми волосами и открытым, смешливым лицом. — А это Алекс, — сказал брюнет, показывая на того самого парня. — Алекс Форд. Помнишь? Ему руку осколком порезало. Самый близкий мой друг. Мы с ним вместе с первого дня. Вместе в окопах сидели, вместе в атаку ходили, вместе... вместе выживали. Джейн рассматривала фотографию, вглядываясь в лица этих людей — молодых, уставших, но все еще улыбающихся, все еще живых. — Он хороший? — спросила Хоппер. — Лучший, — ответил Майк, и в голосе была такая теплота, что девушка поняла — этот Алекс для него больше, чем просто сослуживец. — Он спас меня не раз. И я его. Так и держимся. Оди вернула ему фотографию с товарищами, но вторую — ту, где он был один — оставила в руках. Смотрела на его лицо, на эту слабую, почти грустную улыбку, и чувствовала, как сердце сжимается. — Хочешь... — тихо начал кареглазый военный, слегка подрагивая. — Я подарю тебе эту фотографию. Девушка подняла глаза. В тусклом свете лампы его лицо казалось вылепленным из света и тени — веснушки, острые скулы, мягкие черты вокруг губ, которые медсетра так хорошо запомнила за те три недели в лазарете. — Мне? — переспросила Оди. На лице проявилась почти детская надежда. — Тебе, — улыбнулся парень. — Будешь смотреть и вспоминать, когда меня нет рядом. — Хочу, — выдохнула брюнетка, прижимая фотографию к груди. — Очень хочу. — Тогда она твоя, — сказал Майк, убирая второй снимок в карман. — Насовсем. Оди смотрела на фотографию, на его лицо, на эту улыбку, которую она так часто представляла по ночам, когда не могла уснуть. И чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, светлое, что не умещалось в груди. — Спасибо, — прошептала девушка, поднимая глаза. — Буду смотреть, когда буду скучать. — А ты часто скучаешь? — спросил кареглазый брюнет.  — Всегда, — ответила Оди, и это слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Всегда. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день, когда его не было рядом. Майк смотрел на нее — на эту хрупкую, уставшую, такую сильную и такую ранимую девушку, которая ждала его, которая поливала одуванчик, потому что он напоминал ей о военном, которая хранила и перечитывала все его письма. И в этот момент снова что-то щелкнуло внутри, что-то сломалось, что-то освободилось. — Оди, — хрипло прошептал кудрявый. — Оди, можно я... Хоппер не дала ему закончить. Или, может быть, закончила сама. Потому что, когда Майк потянулся к ней, Джейн уже тянулась к нему. И встретились они на середине — как две половинки, которые наконец-то нашли друг друга в темноте. Майк притянул девушку к себе за талию, и рука его легла на ее хрупкие плечи, обнимая, прижимая, не давая отстраниться. А Оди подняла руки, обхватывая ладонями его лицо — это веснушчатое, такое родное, такое долгожданное лицо — и притянула к себе. Губы встретились. Это было первое прикосновение — месяц писем, месяц ожидания, месяц надежды сделали этот момент неизбежным. Но когда это случилось, мир остановился. Перестали стрекотать сверчки, перестало колыхаться белье на веревках, перестали где-то далеко греметь взрывы. Остались только они. Только этот поцелуй. Губы Майка были сухими, шершавыми — фронтовой ветер и порох не щадили никого, но в этом прикосновении было столько нежности, столько долгожданного «наконец-то». Оди ответила на поцелуй — робко, неуверенно, боясь спугнуть это чудо, которое случилось с ними посреди войны, посреди разрушенного города, посреди всего этого ужаса, который, казалось, не кончится никогда. Языки медленно, плавно сплелись, и этот танец был неспешным, осторожным — как первые шаги на льду, как первые лучи солнца после долгой зимы. Губы двигались, сжимая друг друга, и в этом движении было обещание, надежда, вера в то, что война когда-нибудь кончится, что они выживут, что у них будет будущее. Майк чувствовал, как ее пальцы скользят по его щекам, по веснушкам, по шраму, который Хоппер так боялась задеть. Чувствовал, как Джейн дрожит — от волнения, от холода, от избытка чувств, которые некуда было деть. И прижимал ее к себе крепче, чтобы согреть, чтобы защитить, чтобы она знала — теперь Уиллер всегда будет рядом. Оди отвечала на его объятия, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его сердце бьется где-то рядом с ее сердцем, как они становятся одним целым в этой темноте, под этими звездами, под этим тусклым светом лампы, которая, кажется, светила только для них. Они целовались долго — или, может быть, это была всего секунда? Время потеряло смысл. Было только ощущение его губ, его рук, его близости. И когда они наконец отстранились — на миллиметр, на дыхание, — Оди открыла глаза и увидела, что Майк смотрит на нее. В темноте его глаза казались почти черными, но в них горел свет. — Оди, — прошептал Майк. — Оди, я... — Не надо, — так же тихо ответила она, прикладывая палец к его губам. — Не надо слов. Я и так знаю. И Майк понял. Потому что в ее глазах было то же самое, что и в его. То, что не нужно произносить вслух. То, что живет в сердце и не требует доказательств. Они сидели на старой деревянной скамейке, прижавшись друг к другу, и смотрели на лес, на звезды, на тусклую лампу, которая освещала их встречу. Где-то в траве снова застрекотали сверчки, ветер тихо колыхал простыни, и мир, который казался таким страшным, таким жестоким, на мгновение стал добрым. Потому что в нем была она. И он. Они. — Оди, — сказал Майк, не отпуская ее руки. — Я так рад, что я здесь. — Я тоже, — ответила девушка, прижимаясь к его плечу. — Я так рада, что ты здесь. И они замолчали. Потому что слова были не нужны. Потому что все, что нужно было сказать, они уже сказали — губами, руками, сердцами. А завтра будет новый день. И у них будет еще целая неделя. Неделя, которую война не посмеет у них отнять.