Жди меня, и я вернусь

Так и началась их история. Майк Уиллер никогда не умел прятать чувств — в деревне за это частенько подшучивали, мол, у кудрявого всё на лице написано, как в открытой книге. И сейчас, в лазарете, кареглазый брюнет и не думал скрывать. Зачем? Война отняла слишком много, чтобы тратить время на глупую гордость и нелепые игры, где побеждает тот, кто равнодушнее. Теперь, когда мисс Хоппер входила в палату, светлело всё вокруг. Не фигурально — буквально. Серые стены становились теплее, воздух легче, даже противный запах госпиталя отступал. — Доброе утро, мисс Хоппер! — голос Майка звенел бодростью, которой у парня, казалось, было хоть отбавляй. — А я вас ждал. — Вы всегда меня ждете, мистер Уиллер, — отвечала брюнетка, стараясь сохранить на лице привычную строгость. Но уголки губ предательски подрагивали, и веснушки на переносице, которые Оди терпеть не могла в себе, становились заметнее, когда к щекам приливала краска. — Потому что вы всегда приходите, — парировал парень, и в его улыбке было столько искренней радости, что любая стена рушилась, не успев выстроиться до конца. Кареглазая медсестра подходила к койке, брала в руки его ногу, уже почти зажившую, только швы еще не сняли, и начинала перевязку. Пальцы двигались уверенно, быстро. — Вы сегодня рано, — заметил брюнет, когда Джейн закончила с повязкой и убрала руки. — Много работы, — сухо ответила девушка, но не уходила. — А когда вы отдыхаете? — Когда все пациенты здоровы. — Тогда вы никогда не отдохнете, — усмехнулся Майк, и в этой усмешке не было злорадства. Джейн посмотрела на кареглазого военного. Лежал на койке, заложив руки за голову, и смотрел на нее так, будто она была единственным светлым пятном в этом сером мире. И, наверное, так и было. Для него — возможно. Для нее — она не знала. Не хотела знать. Боялась знать. — Выздоравливайте быстрее, — сказала Оди, поднимаясь. — Тогда и у меня работы убавится. — А если я не хочу выздоравливать? — вдруг спросил кудрявый парень. — Что? — Я говорю, — Майк приподнялся на локтях, глядя ей прямо в глаза, — Если я выздоровею, меня отправят обратно. А я... я не хочу уезжать. — Вы солдат, — напомнила Джейн, и голос ее дрогнул, чего она никак не могла себе позволить. — Ваше место на фронте. — Мое место, — тихо сказал брюнет, — Там, где я нужен. Они смотрели друг на друга несколько секунд — слишком долго для простого разговора медсестры и пациента. Потом Оди резко развернулась и вышла из палаты, злясь на себя за эту слабость. А Майк остался лежать, глядя на закрытую дверь, и улыбался. Потому что Джейн не сказала «нет». Потому что она смотрела на него так, как, возможно, не смотрела ни на кого с тех пор, как война отняла у нее всех. Потому что, может быть, совсем скоро... — Осторожнее, парень, — сказал сосед слева, который уже перестал быть просто контуженым и начал понемногу возвращаться к жизни. — С такой скоростью можно и сердце разбить. — Чье? — удивился Майк. — Ее, — кивнул парень в сторону двери. — Или свое. А может, и оба сразу. Кареглазый военный ничего не ответил. Просто отвернулся и закрыл глаза, чтобы никто не видел, что творится в его душе. Дни тянулись медленно, но каждое утро начиналось с надежды. Нога заживала — медленно, но верно. Швы сняли на пятый день, и теперь на икре оставался аккуратный, уже затягивающийся рубец. Врач осмотрел рану, покачал головой и сказал: — Хорошая работа. Кто зашивал? — Мисс Хоппер, — ответил Майк, и в голосе его прозвучала гордость, будто это он сам сделал что-то выдающееся. — Хорошая работа, — повторил Дэвид. — Еще пару дней, и сможете ходить. А пока лежать. — Лежать! — усмехнулся сосед слева, а затем и все остальные, которые уже знали, что этот кудрявый парень рвется встать раньше времени. Майк только вздохнул и уставился в потолок. Но на восьмой день произошло то, чего он ждал с таким нетерпением. Мисс Хоппер вошла в палату не с лотком бинтов, а с деревянной палкой в руках. — Сегодня начинаем учиться ходить, — объявила Джейн, и в голосе ее слышалась торжественность, которую девушка тщетно пыталась скрыть. — Наконец-то! — воскликнул кареглазый брюнет, резко садясь на кровати. — А то я уже начал думать, что вы хотите оставить меня здесь навсегда. — Таких вредных пациентов, — усмехнулась Оди, подавая ему палку, — я бы с радостью оставила. Но, к сожалению, койки нужны для тех, кто действительно болен. — Я болен! — возразил Майк, принимая палку и осторожно спуская ноги с кровати. — Я ранен.  — Молчите уже, — беззлобно сказала брюнетка, протягивая руку. — Давайте, вставайте. Парень взялся за протянутую ладонь, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг ее тонкого запястья. Джейн была такой маленькой, такой хрупкой — как она собиралась удерживать его, двух метрового лба? — Не бойтесь, — сказала медсестра, словно прочитав его мысли. — Я не дам вам упасть. Майк оперся на палку левой рукой, правой — на ее плечо, и медленно, очень медленно поднялся. Нога отозвалась тупой, ноющей болью, но это было терпимо.  — Получается, — выдохнула Джейн, глядя, как он стоит, чуть покачиваясь, но держится. — Теперь шаг. Первый шаг дался тяжело. Нога плохо слушалась, мышцы, ослабевшие за время лежания, дрожали от напряжения. Но рядом была Оди — держала под локоть, поддерживала, шептала: «Не торопитесь, никуда не спешим». — Вы знаете, — сказал Майк, делая второй шаг, — Я в детстве научился ходить за один день. — Не может быть, — усомнилась Хоппер. — Честное слово, — улыбнулся брюнет. — Отец рассказывал. Я встал, пошел к корове, а потом упал и заплакал. Но на следующий день уже бегал. — Может, вам и сейчас побегать? — язвительно спросила девушка, но в голосе ее смеялось что-то теплое, живое. — А можно? — тут же оживился кареглазый военный. — Нет! Майк вздохнул, сделал еще шаг, потом еще. Палка стучала по полу, эхо разносилось по палате, и каждый шаг давался легче предыдущего. А рядом шла она — маленькая, хрупкая, но такая надежная, что парню казалось: с ней можно пройти хоть до самого Берлина. — Хватит на сегодня, — сказала Джейн, когда он прошел до двери и обратно. — Перенапрягать нельзя. — Еще разочек, — попросил Майк, чувствуя, как не хочется отпускать ее руку. — Нет, — отрезала медсестра, усаживая его на кровать. — Завтра продолжим. — Обещаете? — Обещаю. И это «обещаю» звучало как музыка. На следующее утро Майк проснулся раньше всех. Нога болела — тупая, ноющая боль напоминала о вчерашних упражнениях, но внутри всё пело. Сегодня она снова придет, и они будут ходить. Вместе. — Ты чего такой счастливый? — спросил Фил, зевая и потягиваясь на соседней койке. — Приснилось что? — Приснилось, — кивнул брюнет, не вдаваясь в подробности. Джейн пришла после завтрака, когда в палате уже проветрили и застелили койки. В руках снова палка, на лице привычная строгость, которую Майк уже научился различать: настоящая и напускная. — Готовы? — спросила кареглазая медсестра. — Всегда готов, — ответил парень, поднимаясь. Сегодня получалось лучше. Нога слушалась, боль была не такой острой, и Майк прошел по палате не один, а три раза, прежде чем Джейн сказала «хватит». — Вы сегодня как солдат на параде, — заметила Оди, когда парень, запыхавшись, опустился на кровать. — А я и есть солдат, — улыбнулся кареглазый военный, вытирая пот со лба. — Солдаты на параде не хромают, — напомнила девушка. — Это временно, — отмахнулся Майк. — Вот увидите, через неделю буду бегать. — Не раньше, чем через две, — охладила его пыл медсестра. — И то — не бегать, а ходить нормально. — Вы всегда так все портите? — притворно возмутился парень. — Это моя работа, — пожала плечами Джейн, но в глазах ее плясали смешинки. Прошло еще несколько дней. Майк уже мог ходить по палате без палки, хотя и прихрамывал заметно, и каждое движение отдавалось тупой болью в икре. Но кудрявый брюнет не жаловался — слишком хорошо помнил, что такое настоящая боль, когда вокруг рвутся снаряды и не знаешь, доживешь ли до следующей минуты. Эта, ноющая, была почти приятной — она напоминала, что Уиллер жив. Оди заходила теперь не только по делу, но и просто так. Сначала — на минуту, спросить, как нога, и сразу уйти. Потом — на пять, посидеть на краю кровати, послушать, как Майк рассказывает о деревне, об отце, о том, как они с братом ловили рыбу. Потом — на десять, и уже не сидела, а стояла у окна, и парень видел, как Джейн улыбается, когда он шутит. — Вы сегодня ночью работали? — спросил кудрявый как-то утром, заметив темные круги под ее глазами. — Было много раненых, — уклончиво ответила брюнетка. — Вы не спали совсем? — Это не ваша забота, мистер Уиллер. — Майк, — напомнил он. — Майк, — поправилась Джейн, и это имя в ее устах прозвучало слишком необычно. — Я в порядке. — Вы не в порядке, — нахмурился кареглазый военный. — Вы на ногах не держитесь. Идите отдыхать. — Мне еще... — Идите, — сказал Майк, и в голосе его появились нотки, которые сам не узнавал. — Отдыхать. Хотя бы час. Обещай… Обещайте. Джейн посмотрела на него — на этого веснушчатого, кудрявого парня, который лежал на больничной койке и пытался командовать ею, медсестрой. — Хорошо, — сказала Оди вдруг. — Час. Обещаю. И вышла, оставив Майка смотреть на закрытую дверь и чувствовать, как где-то в груди разливается тепло, которого не было так давно. В следующий раз Уиллер заставил ее отдыхать уже не уговорами, а почти приказом. Это случилось через несколько дней, когда Джейн пришла к нему после бессонной ночи — трое тяжелых, двое умерли под утро, и она была бледнее простыни. — Садитесь, — сказал Майк, похлопав по кровати рядом с собой. — Мне нельзя... — Садись, — повторил парень, и в голосе его было столько настойчивости, что Оди не выдержала. Девушка опустилась на край кровати, и в этот момент Майк взял ее за руку. Просто взял — как делал уже не раз, и каждый раз Джейн вздрагивала, но не отстранялась. — Ты устала, — тихо сказал кареглазый брюнет, глядя на ее бледное лицо. — Ты всегда устаешь, но никогда не жалуешься. — Это моя работа, — повторила Хоппер привычную фразу, но голос звучал глухо, без обычной уверенности. — Это не работа, — покачал головой Майк. — Это жизнь. Ты каждый день смотришь на смерть, и никто не спрашивает, хочешь вы этого или нет. Джейн подняла на него глаза. Карие, с зелеными искорками, которые становились заметнее, когда она уставала или волновалась. — А ты хочешь? — спросила медсестра. — Смотреть на смерть? — Я солдат, — пожал плечами парень. — У меня выбора нет. — И у меня нет, — тихо сказала Оди. Они сидели молча, держась за руки, и в этой тишине было что-то большее, чем слова. Что-то, что не нужно было объяснять. Потеря, боль, страх — всё это было между ними, общее, понятное без объяснений. — Ты знаешь, — сказал Майк после долгого молчания, — У нас в деревне была старуха. Она говорила, что если два человека держатся за руки, то их души разговаривают. — И о чем говорят наши души? — спросила Джейн. — О том, что мы еще живы, — поджал губы парень. — И что это главное. Оди не ответила. Просто сидела, чувствуя тепло его ладони, и думала о том, что сейчас сказал Уиллер.  — Мне пора, — сказала Оди наконец, высвобождая руку. — Отдохни, — напомнил Майк. — Хотя бы немного. Пожалуйста. — Постараюсь, — кивнула девушка и вышла из палаты, чувствуя, как на душе становится легче, будто она оставила часть тяжести здесь, у его кровати. На двенадцатый день Майк уже ходил по коридору. С палкой, прихрамывая, но ходил. И каждый раз, когда проходил мимо ординаторской или любой другой комнаты персонала, неосознанно заглядывал внутрь. — Ты как привязанный, — заметил Фил, когда брюнет вернулся в палату после очередной вылазки. — Все туда ходишь. — Куда? — не понял Майк. — К ординаторской. К Хоппер. — Я просто разминаю ногу, — буркнул кареглазый военный, укладываясь на кровать. — Конечно-конечно, — усмехнулся тот. — Просто разминаешь. Ага. Майк не ответил. Просто закрыл глаза и представил, как через неделю, а может даже несколько дней, когда нога заживет совсем, он сможет не просто заглядывать в ординаторскую, а войти. Спросить, как дела. Предложить помощь. Посидеть рядом, если Джейн устала. В конце второй недели случилось то, что изменило всё. Майк проснулся рано — солнце только начинало подниматься, заливая палату розоватым светом. Нога болела меньше обычного, и парень решил, что сегодня можно пройтись по коридору без палки. Осторожно спустил ноги с кровати, встал, прислушиваясь к ощущениям. Боль была, но терпимая. Опираясь на стену, кареглазый брюнет вышел в коридор. Там было тихо — пациенты еще спали, медсестры только начинали смену. И вдруг он увидел ее. Джейн сидела на лавочке у окна в конце коридора. В руках — листок бумаги, сложенный треугольником. Фронтовое письмо. Девушка держала его так, будто это было что-то бесконечно хрупкое, и читала, не поднимая глаз. Майк замер, понимая, что подглядывает, но не мог оторвать взгляда от ее лица. На нем не было привычной строгости — только тихая, глубокая печаль, и что-то еще, что парень не мог разобрать. Может быть, надежда. А может быть, страх. Оди перевернула листок, пробежала глазами строчки, и на секунду ее губы дрогнули — то ли в улыбке, то ли в попытке сдержать слезы. Она прижала письмо к груди, закрыла глаза и замерла так, будто молилась. Майк хотел уйти, не мешать, не вторгаться в этот момент, но нога подвернулась, и он неловко оперся на стену, издав тихий звук. Девушка обернулась. — Оди? — вырвалось у парня прежде, чем он успел подумать. Он смотрел на нее, на это письмо в ее руках, и понимал, что должен что-то сказать, извиниться, объяснить, что не хотел подглядывать. — Прости, я случайно увидел. Джейн смотрела на него — на босого, в больничной пижаме, опирающегося на стену, чтобы не упасть. На его лице было смущение, вина, и еще что-то, что она не могла назвать. — Тебя не учили, что читать чужие письма нельзя? — сказала брюнетка, и в голосе ее не было злости — только легкая, почти ласковая укоризна. Оди подвинулась на лавочке, освобождая место рядом. — Иди сядь. Стоять тебе еще рано. Майк доковылял до лавочки, опустился рядом, чувствуя, как нога пульсирует после непривычной нагрузки. Палки не было, и он оперся рукой о колено, стараясь не показывать, как больно. — Прости, — повторил кудрявый военный, поднимая взгляд на девушку. В ее руках все еще было письмо, и парень заметил, как она машинально поглаживает краешек треугольника. — Я не хотел. Просто... увидел и не смог уйти. — Ничего, — тихо сказала Оди, убирая письмо в карман халата. — Это от брата. — От брата? — переспросил Майк, и в голосе его прозвучало что-то похожее на зависть. — Да, — кивнула девушка. — Он на Киевском направлении. Пишет раз в неделю. Я всегда боюсь, что однажды письмо не придет. — Но сегодня пришло, — заметил парень. — Сегодня пришло, — согласилась Джейн, и в ее голосе слышалось облегчение. Они помолчали. Солнце поднималось выше, и его лучи падали на полосу, разделяя коридор на свет и тень. Где-то за окном кричали птицы — невообразимое, почти невозможное в этом городе, израненном войной, лето. — Я с начала года не получал писем, — вдруг сказал Майк, и голос его был тихим, почти безразличным, но Оди услышала в нем то, что Уиллер пытался спрятать. — И не писал. — Почему? — спросила Хоппер, поворачиваясь к нему. Кареглазый брюнет смотрел куда-то в пол, на свои босые ступни, на заживающую рану на икре. Лицо его было спокойным. — Мне некому их отправлять, — ответил Майк, и губы его дрогнули в подобии защитной улыбки, которая должна была скрыть боль, но не получилось. Джейн смотрела на парня — на его веснушки, которые сегодня казались бледнее, на скулы, ставшие острее за время болезни, на черные кудри, отросшие и спутанные. И видела в нем не просто раненого солдата, не просто вредного пациента, который не давал ей покоя своими шутками и улыбками. Она видела человека, который потерял всё. — Мне жаль, — сказала брюнетка, и в голосе ее не было жалости — только тихое, глубокое сочувствие. — Я тоже всех похоронила. Остался только брат. Майк поднял глаза, встречаясь с ее взглядом. Карие глаза смотрели на него открыто, без защиты, без той стены, которую Оди выстроила вокруг себя за эти годы. И Уиллер понял, что она знает. Джейн знает, каково это — остаться одному среди живых, когда все, кого ты любил, уже там, за чертой. — Мг... — только и смог выдавить парень, опуская взгляд вниз. Не время об этом говорить. Не время ворошить то, что и так болит с каждым вдохом. — И все же. Почему Оди? Джейн удивилась смене темы, но позволила себе эту легкость. Не сейчас, не сегодня, когда солнце светит так ярко, а он сидит рядом, живой, теплый, с этим своим дурацким любопытством. — Не знаю, — пожала плечами медсестра, и на лице ее появилось что-то похожее на улыбку. — С детства все близкие так зовут. Мама, папа, брат, сестра... Даже соседи. И никто уже не помнит, откуда это пошло. Просто — Оди. — Оди, — повторил Майк, пробуя имя на вкус. Оно было коротким, теплым, каким-то домашним. — Тебе так идет. Девушка смотрела на него, не понимая, куда он клонит. А кареглазый брюнет сидел, сжимая пальцами край лавочки, и собирался с духом, как перед атакой. — Можно... — голос парня дрогнул, и он сглотнул, чтобы продолжить. — Можно и я буду тебя так называть? Тишина повисла в коридоре, нарушаемая только птицами за окном. Майк боялся поднять глаза, боялся увидеть в ее лице отказ, насмешку, ту самую строгость, которой она так хорошо умела отгораживаться. — Тебе так идет, — повторил он тихо, почти шепотом. — Оди. Джейн смотрела на этого высокого, неуклюжего парня, который сидел рядом на лавочке босиком, в больничной пижаме, с заживающей раной на ноге, и просил разрешения называть ее именем, которое для нее было самым родным в мире. Имя, которым называли ее те, кого больше нет. Имя, которое она почти не слышала с тех пор, как война забрала всех. — Если хочешь, — ответила Оди, и голос ее прозвучал мягче, чем сама ожидала. — То, конечно. Майк поднял голову, и на его лице появилась улыбка. — Спасибо, — кивнул кудрявый военный, и в этом коротком слове было столько тепла, что Хоппер почувствовала, как к щекам приливает краска. — Оди. Джейн не ответила. Просто сидела рядом, чувствуя, как его плечо касается ее плеча, и слушала, как птицы за окном поют о чем-то светлом, далеком, невозможном в этом мире, где каждый день приносит новые потери. — Пойдем, — сказала девушка наконец, поднимаясь. — Тебе нужно вернуться в палату. Ноге нужен покой. — А тебе? — спросил Майк, тоже вставая и опираясь на стену. — Что — мне? — Покой, — парень взял палку, которую она протянула, и оперся на нее. — Тебе тоже нужен покой. — Я медсестра, — напомнила Оди. — У меня нет покоя. — Тогда, — кареглазый брюнет сделал шаг, прихрамывая, — я буду приходить и отвлекать тебя от работы. Чтобы ты хоть иногда отдыхала. — И когда ты успеваешь всё это придумывать? — усмехнулась девушка, идя рядом, готовая подхватить, если он упадет. — Это у меня от природы, — улыбнулся Майк. — В деревне все говорили: у этого парня язык без костей. — В деревне говорили? — переспросила Оди, поддерживая его под локоть. — А что еще в деревне говорили? — Что я слишком добрый, — пожал плечами брюнет. — Что помогаю всем подряд. Что меня в жизни обманут, потому что я всем верю. — И обманули? — спросила девушка, когда они дошли до двери палаты. — Пока нет, — ответил Майк, останавливаясь и глядя на нее. — Я вообще везучий. Два года на фронте — и ни одного серьезного ранения. Только сейчас вот. Но это, считай, царапина. — Царапина, — повторила Оди, и в голосе ее слышалось возмущение. — Ты потерял пол-литра крови, я зашивала тебя час, а ты называешь это царапиной? — Ну, может, не царапина, — сдался парень, открывая дверь. — Но и не смертельно. — Твое счастье, — сказала Джейн, пропуская его вперед. Майк вошел в палату, оглянулся на нее, и улыбнулся. — Оди, — сказал кудрявый, пробуя имя еще раз. — Что? — спросила Хоппер, чувствуя, как теплеет внутри. — Ничего, — покачал головой кареглазый военный. — Просто... спасибо. — За что? — удивилась девушка. — За всё, — ответил парень, укладываясь на кровать. — За то, что зашила. За то, что учишь ходить. За то, что разрешила называть тебя Оди. Джейн стояла в дверях, смотрела на него и чувствовала, как где-то глубоко внутри оттаивает что-то, что она считала замороженным навсегда. — Выздоравливай, Майк, — сказала девушка тихо. — Обязательно, — ответил брюнет, и в голосе его звучало обещание. Оди закрыла дверь и пошла по коридору, чувствуя, как ее имя, то самое, детское, домашнее , отзывается в сердце теплом, которого не было так давно. И думала о том, что, может быть, не всё еще потеряно. Может быть, в этом мире, где каждый день приносит смерть, есть место и для жизни. Бывали моменты, когда Джейн после тяжелой ночи приходила к Майку в палату. Не по делу, не проверить повязку — просто так. Просто чтобы посидеть рядом, почувствовать, что есть кто-то, кто не спит, кто ждет, кто понимает без слов. В такие ночи в палате горела только одна лампа — в дальнем углу, тусклая, дающая больше теней, чем света. Остальные пациенты спали, кто-то тихо постанывал во сне, кто-то бормотал что-то неразборчивое. И только у второй койки от окна всегда горел свет — маленький, живой, обещающий, что не все еще кончено. Майк просыпался от того, что дверь скрипела, и знал — это Оди. Не спрашивал, не удивлялся, просто садился на кровати, отодвигался к стене, освобождая место. И она садилась рядом — тихая, уставшая. — Не спится? — спрашивал парень, хотя знал, что она не спала всю ночь. — Работала, — отвечала Оди, и в этом коротком слове было всё: и кровь, и смерть, и надежда, которую она каждый раз хоронила вместе с теми, кого не смогла спасти. Майк протягивал руку, и Джейн вкладывала в нее свою ладонь — маленькую, холодную, с тонкими пальцами, которые умели делать невозможное. И они сидели так долго — иногда час, иногда больше, — молча, чувствуя тепло друг друга, слушая, как дышат спящие, как где-то далеко грохочет канонада, напоминая, что война не кончилась. — Ты бы поспала, — говорил иногда Майк, когда замечал, что ее голова клонится к его плечу. — Не могу, — отвечала Джейн. — Тогда просто посиди. И она сидела. Закрывала глаза, прислонялась к его плечу, и он чувствовал, как ее дыхание становится ровнее, глубже. Не спала — просто отдыхала, позволяла себе ту маленькую слабость, которую не могла позволить днем, когда вокруг были раненые, врачи, старшие медсестры. Иногда они шептались. О чем — не важно. О деревне, о реке, о корове, которая мычала по утрам. О Сталинграде, каким он был до войны — с широкими улицами, с театрами, с набережной, где по вечерам гуляли пары. О том, что будет, когда всё это кончится. — Ты веришь, что кончится? — спросила как-то Оди. — Верю, — сказал Уиллер твердо. — Должно кончиться. — А если нет? — Должно, — повторил кареглазый брюнет, сжимая ее руку. — Мы слишком много потеряли, чтобы это не кончилось. Джейн подняла голову, посмотрела на него. В полумраке палаты его лицо казалось мягче, чем днем, веснушки сливались в одно неясное пятно, а глаза блестели. — Ты странный, — сказала Оди тихо. — Почему? — удивился Майк. — Ты потерял всех, но всё еще веришь. Ты мог бы озлобиться, стать жестче, но ты... ты такой же, как, наверное, был до войны. — А какой я был? — спросил парень, и в голосе его слышалась улыбка. — Добрым, — ответила Оди, и сама удивилась тому, как легко это слово слетело с губ. — Слишком добрым для этой войны. — Может, потому что я знаю, — тихо сказал Майк, — что, если я изменюсь, война победит. А я не хочу, чтобы она побеждала. Я хочу остаться собой. Чтобы потом, когда всё кончится, я мог смотреть в зеркало и узнавать себя. Джейн молчала, переваривая эти слова. Потом, сама не зная зачем, обняла его. Просто положила голову на плечо, и Майк почувствовал, как ее рука обхватывает его за талию, прижимаясь, ища защиты, которой у нее самой не было. — Ты замерзла, — сказал парень, чувствуя, как она дрожит. — Немного, — призналась Оди. Майк накинул одеяло на ее плечи, укутывая, прижимая к себе. И они сидели так, обнявшись, в темноте палаты, где спали чужие люди, где пахло лекарствами и кровью, где каждый день кто-то умирал и кто-то рождался заново. Сидели и слушали, как бьются их сердца — два сердца, которые война не смогла убить. — Оди, — прошептал Майк, когда ее дыхание стало ровным и глубоким, а голова окончательно опустилась на его плечо. — Мгм? — отозвалась Джейн сквозь сон. — Ничего, — кудрявый погладил ее по волосам, чувствуя, как они скользят между пальцами — мягкие, шелковистые, пахнущие чем-то далеким, мирным. — Спи. И Оди спала. Прямо у него на плече, в больничной палате, среди чужих людей, под звуки далекой канонады. И Майк сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить, и смотрел на ее спящее лицо — бледное, худое, с острыми скулами и длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щеки. — Оди, — прошептал Уиллер еще раз, когда она спала. — Я буду тебя беречь. Обещаю. И в это обещание он вложил всё, что у него было.