Жди меня, и я вернусь

Третья неделя в лазарете подходила к концу, и Майк Уиллер чувствовал это каждой клеткой тела — не потому, что надоело лежать, нет. Просто время, которое отмеряло дни до возвращения на фронт, работало против кареглазого брюнета, и каждый прожитый день приближал тот момент, когда придется уезжать. Нога зажила. Почти. Кудрявый военный теперь ходил без палки, лишь слегка прихрамывая на левую ногу, и только когда слишком долго стоял или проходил большое расстояние, в икре начинала пульсировать тупая, ноющая боль — напоминание о том, что пуля все-таки сделала свое дело. Но для лазарета этого было достаточно, чтобы считать пациента здоровым. Достаточно, чтобы отправить обратно. Майк знал это. Знал, когда просыпался по утрам и делал первые шаги по палате, чувствуя, как мышцы, наконец, начинают слушаться. Знал, когда выходил в коридор и проходил до самого конца, до лавочки у окна, где они с Оди так любили сидеть по вечерам. Знал, когда смотрел на свое отражение в мутном стекле — высокий, чуть осунувшийся, с отросшими черными кудрями, которые давно требовали стрижки, но руки все никак не доходили. Знал и старался не думать. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Фил, который уже как три дня должен был выписаться, но все никак не мог набраться сил и боль не отпускала. — Нога болит? — Нет, — ответил Майк, отворачиваясь от окна. — Нога в порядке. — Тогда чего нос повесил? — темноволосый парень прищурился, разглядывая соседа. — Хоппер не заходила сегодня? — Заходила, — брюнет постарался, чтобы голос прозвучал безразлично. — Утром. — И что? — Ничего. Проверила ногу. Сказала, заживает хорошо. — Ну и радуйся, — пожал плечами Фил. — Скоро выпишут. — Скоро, — эхом отозвался Майк, и в этом коротком слове было столько тоски, что даже не слишком наблюдательный сосед не мог этого не заметить. — Э, — парень приподнялся на локтях, глядя на кареглазого военного с пониманием, которое приходит только к тем, кто уже прошел через это. — Ты это... Ты не переживай. Война кончится — все вернутся. — Кто сказал, что я переживаю? — буркнул кудрявый, отворачиваясь от него. — Твоя спина, — усмехнулся Фил. — Она у тебя как струна. И уши красные. И вообще, я на своем веку столько влюбленных дураков видел, что могу их за версту чуять. Майк ничего не ответил. Просто лежал, глядя в стену, и думал о том, что через несколько дней он уедет. И неизвестно, увидит ли ее когда-нибудь еще. И если увидит — то когда. После войны? Через год? Через два? А если не увидит? Если пуля, которая в этот раз пощадила, в следующий окажется быстрее? — Не думай о плохом, — сказал Фил, словно прочитав его мысли. — Думай о том, что вернешься. Обязательно вернешься. — Откуда ты знаешь? — спросил Уиллер, не оборачиваясь. — А я вот вернулся, — просто ответил темноволосый. — Контузило так, что меня уже и хоронить собрались. А я живой. И ты будешь живой. У вас с Хоппер еще все впереди. Майк повернулся, глядя на соседа. В его глазах была уверенность, которой самому парню так не хватало. — С чего ты взял, что у нас с ней что-то есть? — спросил кареглазый. — А вы что, думаете, никто не видит? — усмехнулся Фил. — Как она на тебя смотрит, когда думает, что никто не заметил. Как ты к ней тянешься. Как вы по ночам шепчетесь, когда все спят. Только слепой не заметит. Майк промолчал. Что тут скажешь, когда все правда? В последние дни перед выпиской кудрявый брюнет старался проводить с Оди каждую свободную минуту. Не потому, что боялся не успеть — просто хотел запомнить. Каждую ее улыбку, каждый жест, каждое слово. Чтобы потом, в окопах, под свист пуль, было что вспоминать. Джейн, казалось, тоже чувствовала, что время на исходе. Она заходила в палату чаще обычного, приносила не только бинты и лекарства, но и книги — старые, потрепанные, найденные где-то в подсобках. Садилась на край кровати и читала вслух, когда уставала от работы. Голос у брюнетки был тихий, чуть хрипловатый после бессонных ночей, но в нем было что-то такое, от чего слова оживали, превращаясь в картинки — мирные, далекие, невозможные в этом городе, где каждый день падали бомбы. — Ты знаешь, — сказал как-то Майк, когда она закончила очередную главу и закрыла книгу, — У нас в деревне не было столько книг. Одна была, про путешествия. Отец читал ее вслух по вечерам, когда работы не было. Я потом сам выучил, наизусть почти. — Про путешествия? — переспросила Оди, откладывая книгу на тумбочку. — Куда? — В разные страны, — парень заложил руки за голову, глядя в потолок. — В Африку, в Индию, в Америку. Я тогда думал, вырасту — обязательно поеду. Посмотрю на океан, на горы, на небо в других местах. — А сейчас? — Сейчас, — кареглазый брюнет повернул голову, глядя на девушку, — Сейчас я хочу только одного. Чтобы война кончилась. И чтобы можно было просто... жить. — Просто жить, — повторила Джейн, и в голосе ее было что-то щемящее, тоскливое. — Это так много и так мало. — А ты? — спросил Майк. — Ты куда хотела поехать? — Я? — девушка задумалась, и на лице ее появилось выражение, которого парень никогда раньше не видел — мечтательное, почти детское. — Я хотела в Ленинград. Говорят, там такие дворцы, такие мосты... Я видела на картинках, когда маленькая была. Мечтала пройти по разводному мосту. — Пройдешь, — сказал Майк, и в голосе его звучала уверенность, которой он сам не чувствовал. — Обязательно пройдешь. Я тебя проведу. Джейн посмотрела на него. И почему-то поверила. — Договорились, — сказала она тихо. — Договорились, — кивнул кареглазый военный, и на секунду их взгляды встретились — так, что стало ясно: это не просто слова. Однажды утром, когда Майк уже проснулся и собирался выйти в коридор — нога позволяла, и он пользовался этим, чтобы не лежать без дела, он услышал шум в конце коридора. Голоса, команды, тяжелые шаги. И понял: привезли новых раненых. Брюнет вышел из палаты и увидел, как санитары несут носилки, как врачи и медсестры сгрудились у входа, как Оди уже склонилась над первым раненым, что-то говоря, проверяя пульс, оценивая ранение. Майк хотел пойти помочь, но что он мог? Нога болела, сил было не так много, и в военной форме, которая висела в шкафу, дожидаясь своего часа, он был просто солдатом, не больше. Но уйти в палату, закрыть дверь и делать вид, что ничего не происходит, тоже не мог. Поэтому кареглазый военный подошел ближе, остановился у стены, прислонившись к ней спиной, и просто смотрел. Как Джейн работает. Как ее руки перевязывают, останавливают кровь, успокаивают тех, кто уже не верит, что выживет. Как голос ее твердит, что все будет хорошо. Через час, когда раненых разобрали и унесли в операционные, Оди вышла в коридор. Лицо ее было бледным, на халате — пятна крови, и руки дрожали так, что она не могла их унять. Майк подошел, взял ее за запястья, прижал к себе, не спрашивая разрешения. — Тише, — сказал Уиллер, чувствуя, как девушка вздрагивает в его руках. — Тише. Все сделано. Они в надежных руках. — Один не выживет, — глухо сказала Джейн, уткнувшись лбом в его плечо. — Я видела. Слишком тяжелое ранение. Даже если прооперируют... — Ты сделала все, что могла, — парень гладил ее по спине, чувствуя, как хрупкое тело сотрясается от беззвучных рыданий. — Ты всегда делаешь все, что можешь. — Этого недостаточно, — прошептала брюнетка. — Никогда не достаточно. — Достаточно, — твердо сказал Майк, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Слышишь меня? Ты делаешь больше, чем кто-либо. Ты спасаешь жизни. Мою спасла. Значит, и других спасешь. Оди посмотрела на него — на этого парня, который сам еще не до конца оправился после ранения, но нашел в себе силы поддерживать ее. И впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой. Прижалась к нему, обхватив руками за талию, и стояла так, чувствуя, как его руки обнимают ее, как сердце бьется где-то рядом, живое, теплое, настоящее. — Иди отдыхать, — сказал Майк, когда ее дыхание выровнялось. — Ты сегодня уже наработалась. — Не могу, — покачала головой девушка. — Еще операция, потом перевязки... — Иди, — повторил кудрявый брюнет, и в голосе его появились те самые нотки, которые не терпели возражений. — Я прослежу, чтобы тебя не искали хотя бы час. Обещаю. Джейн посмотрела на него, хотела возразить, но сил не было. И она пошла. В комнату, на жесткую койку, и провалилась в сон, даже не успев разуться. А Майк остался в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на дверь, за которой скрылась Оди. В груди было тепло — от того, что он смог помочь ей хоть чем-то. И больно — от того, что скоро он не сможет быть рядом, когда она будет в этом нуждаться. Нога заживала, и с каждым днем кареглазый военный чувствовал себя все лучше. Мог уже не только ходить по коридору, но и выходить на передний двор — маленький, вымощенный камнем дворик, где сушилось белье и где по вечерам можно было посидеть на скамейках, глядя на небо. Они часто сидели там с Оди, когда у девушки выдавалась свободная минута. Молчали, смотрели на звезды — если небо было чистым, или просто сидели, прижавшись друг к другу, чувствуя, как уходит напряжение дня. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросила как-то Джейн, глядя на темное небо, где то тут, то там вспыхивали далекие зарницы — там, где не затихала война. — После чего? — не понял Майк. — После войны. Когда все кончится. Парень помолчал. Вопрос был простым, но ответ на него — сложным. Он так много раз представлял себе это «после» — и каждый раз картинки были разными. Но с тех пор, как встретил ее, все они сводились к одному. — Я хочу построить дом, — сказал кудрявый наконец. — Небольшой. Чтобы был сад, огород, корова... как у отца. И чтобы в доме было тепло. И чтобы... чтобы там было кому меня ждать. Оди повернула голову, глядя на него. В полумраке его лицо казалось вылепленным из света и тени — веснушки, острые скулы, мягкие черты вокруг губ. — Я думаю, — тихо сказала девушка, — Тебя будут ждать. — Ты так думаешь? — спросил Майк, и в голосе звучала надежда, которую он не мог, не хотел прятать. — Я знаю, — ответила Оди, и это было больше, чем слова. В последние дни перед выпиской Майк почти не отходил от Джейн. Помогал, чем мог — носил тяжести, подавал инструменты, разговаривал с теми ранеными, кто нуждался в простом человеческом слове. Оди сначала отмахивалась, говорила, что он сам еще пациент, что ему нужно беречь ногу, но потом сдалась. Потому что видела — ему нужно быть рядом. Ей нужно было, чтобы Уиллер был рядом. Они работали молча, понимая друг друга без слов. Когда Майк видел, что Оди вот-вот упадет от усталости, он уводил ее во двор, усаживал на скамейку. Девушка не сопротивлялась. Просто закрывала глаза и слушала, как он говорит — о деревне, о реке, о том, как пахнет сено в августе, о том, как поют сверчки, когда садится солнце. — Я буду скучать, — сказала Оди однажды, не открывая глаз. — Я тоже, — ответил Майк, и голос его дрогнул. — Ты вернешься? — Вернусь, — кудрявый взял ее руку, сжал в своей. — Обязательно вернусь. — Обещай, — прошептала Оди. — Обещаю. Утро того дня, когда Майка выписывали, началось с того, что кудрявый брюнет проснулся задолго до рассвета. Лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как дышат спящие. Нога почти не болела — только ноющая, далекая боль напоминала о том, что Уиллер здесь делал последние три недели. Соседняя койка, где лежал Фил, была пуста — светловолосого парня выписали два дня назад, и теперь Майк остался один в этом углу палаты. Один на один со своими мыслями. Сегодня он уезжает. Форма уже приготовлена — выстирана, заштопана там, где требовалось, и висит в шкафу. Сапоги начищены до блеска — этим парень занимался вчера вечером, сидя во дворе, пока Оди работала. Палка не нужна — нога почти не хромает, и только легкая, едва заметная походка выдает, что ранение было совсем недавно. Майк встал, оделся, вышел в коридор. В лазарете было тихо — пациенты спали, медсестры, отработавшие ночную смену, отдыхали в своих комнатах. Только дежурная сидела у окна, перебирая какие-то бумаги, и когда увидела парня, молча кивнула. Кареглазый военный прошел по коридору, мимо палат, мимо операционной, мимо той лавочки, где они сидели с Оди, читая письмо от ее брата. Остановился у двери в комнату Джейн. За ней было тихо — значит, она спит. После вчерашней смены, которая длилась почти сутки, медсестра спала, наверное, мертвым сном. Майк не стал заходить. Просто постоял у двери, прислонившись лбом к холодному дереву, и пообещал себе, что обязательно вернется. Что бы ни случилось, как бы ни сложилось — он вернется. Оди проснулась от того, что кто-то тронул ее за плечо. Элиза стояла над койкой, и лицо ее было встревоженным. — Джейн, — сказала старшая медсестра. — Ты не хочешь попрощаться? Мистер Уиллер уезжает через полчаса. Девушка села на койке, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. Сегодня. Он уезжает сегодня. Оди знала, знала, что это случится, готовилась, но когда момент настал, оказалось, что готовиться было невозможно. Медсестра вскочила, натянула халат, поправила волосы — и бегом по коридору, мимо палат, мимо операционной, мимо той лавочки, где они сидели. На крыльце Оди остановилась, пытаясь отдышаться. У ворот стоял грузовик — тот самый, на котором привозят раненых, но сейчас он вез их обратно, тех, кто выжил, тех, кто снова пойдет воевать. И среди них — Майк. Оди увидела его сразу. Высокий, в военной форме, с погонами «М.Т.Уиллер», стоял у машины, разговаривая с каким-то офицером. Черные кудри были не уложены, точнее было видно, что парень попытался их как-то убрать за уши, но они все равно колыхались на легком ветру. Кареглазый брюнет выглядел почти здоровым — только легкая хромота выдавала. — Майк! — окликнула девушка, и голос ее прозвучал громче, чем она хотела. Парень обернулся, и когда увидел, его лицо изменилось. Он что-то сказал офицеру, тот кивнул, и кудрявый военный быстрым шагом направился к крыльцу. Они встретились на ступеньках. Уиллер — снизу на земле, Хоппер — сверху, и так получилось, что их лица оказались на одном уровне. — Я думала, ты уедешь, не попрощавшись, — выдохнула Оди, чувствуя, как горло сжимается от слез. — Я не мог тебя разбудить, — тихо сказал Майк. — Ты так устала вчера... — Дурак, — прошептала девушка, и слезы, которые она сдерживала, наконец, покатились по щекам. — Дурак ты, Майк Уиллер. — Знаю, — виновато улыбнулся брюнет. — Прости. — Не смей извиняться, — Оди вытерла слезы тыльной стороной ладони, но они все текли и текли. — Ты... ты только обещай мне кое-что. — Что? — Вернись, — голос Джейн дрогнул, и девушка взяла его за руку, сжав пальцы так сильно, будто боялась, что он исчезнет. — Вернись, слышишь? — Я обязательно приеду, как только смогу, — сказал Майк, и в голосе звучала такая уверенность, что невозможно было не поверить. — Уже не в роли больного, конечно. — Пообещай, — прошептала Оди, глядя на него, и в ее карих, с зелеными искорками, глазах было столько надежды, что Майк и не мог сказать что-то другого. — Обещаю, — выдохнул Уиллер, и это слово прозвучало как клятва. Как молитва. Как единственное, что имело значение в этом мире, где все рушилось и умирало. Майк наклонился и прижался губами к ее лбу. Долго, так долго, что она почувствовала, как его дыхание согревает кожу, как губы — сухие, теплые — касаются ее, и этот поцелуй был нежнее любого слова, сильнее любого обещания. А потом Оди потянулась к нему, обвивая руками шею, и прижалась так крепко, как только могла. Майк обнял в ответ — крепко, почти до боли, чувствуя, как ее хрупкое тело дрожит в его руках, как бьется ее сердце где-то рядом с его сердцем, как пахнут ее волосы.. — Я вернусь, — прошептал кареглазый брюнет ей в плечо. — Обязательно вернусь. Жди меня. — Буду ждать, — ответила Джейн. — Всегда буду ждать. Они стояли так, не в силах разомкнуть объятия, пока чей-то голос не окликнул: — Уиллер! Пора! Майк вздохнул, отстранился, но руки не убрал. Посмотрел на Оди — на ее заплаканное лицо, на веснушки, которые сегодня казались ярче, на ямочки на щеках, которые проступали, когда она пыталась улыбнуться сквозь слезы. — Не плачь, — сказал кудрявый, вытирая большим пальцем влагу с ее щеки. — Тебе не идут слезы. — Не буду, — пообещала девушка, но слезы все равно текли. Майк еще раз коснулся губами ее лба — легко, почти невесомо — и разжал объятия. — Прощай, Оди, — сказал парень, но они оба знали — это не конец. — До свидания, Майк. Кудрявый военный развернулся и пошел к машине. Хромота была заметна, но он старался идти ровно, не оборачиваться, потому что знал — если обернется, может, не хватит сил уехать. Оди стояла на крыльце, сжимая пальцы в кулаки, чтобы не побежать за ним. Смотрела, как Уиллер подходит к грузовику, как забирается в кузов, как садится на скамью. И только когда машина завелась, когда Майк наконец обернулся и посмотрел на нее через задний борт, Джейн позволила себе улыбнуться. Кудрявый улыбнулся в ответ и махнул рукой. А потом грузовик дернулся, поехал, и лицо его скрылось за пылью, поднятой колесами. Хоппер стояла на крыльце, глядя вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. Смотрела на пустую дорогу, на пыль, которая медленно оседала, на утреннее солнце, которое поднималось над разрушенным городом. — Джейн? — голос Элизы прозвучал откуда-то издалека. — Ты в порядке? — Да, — ответила Оди, не оборачиваясь. — Я в порядке. Девушка постояла еще минуту, глядя на пустую дорогу, а потом повернулась и пошла внутрь. В коридоре было тихо, только дежурная медсестра что-то писала в журнале. Джейн прошла мимо, не останавливаясь, свернула в комнату, закрыла за собой дверь — и только тогда позволила себе упасть на койку, уткнуться лицом в подушку и заплакать. Плакала она долго. Беззвучно, чтобы никто не слышал, чтобы никто не пришел утешать. Плакала о том, что Майк уехал. О том, что не знает, вернется ли. О том, что теперь ее сердце болит не только о тех, кого она уже потеряла, но и о нем. — Вернись, — прошептала Оди в подушку. — Пожалуйста, вернись. В ответ — тишина. Только где-то далеко, за стенами лазарета, продолжала греметь война, напоминая, что надежда — это единственное, что остается у тех, кто ждет. А в грузовике, который увозил его все дальше от лазарета, Майк Уиллер сидел, прислонившись спиной к холодному борту, и смотрел на дорогу, убегающую назад. Вокруг были такие же солдаты, как он — выписанные из госпиталей, залечившие раны, готовые снова идти в бой. Кто-то дремал, кто-то курил, кто-то тихо переговаривался. Кареглазый брюнет молчал. Смотрел на проплывающие мимо дома — разрушенные, обгоревшие, но все еще стоящие. На деревья, которые были зелеными, назло войне. На небо — серое, низкое, но все же живое. В кармане гимнастерки лежало письмо — Оди сунула его, когда прощались, и он не успел прочитать. Майк достал треугольник, развернул. Почерк был аккуратным, чуть угловатым — таким, каким пишут те, кто привык заполнять медицинские карты. «Майк, — читал парень, чувствуя, как теплеет в груди. — Я не умею писать такие письма. Я не умею говорить такие слова. Но я хочу, чтобы ты знал: ты первый человек за долгое время, ради которого мне хочется просыпаться по утрам. Ты первый, кто заставил меня улыбнуться после того, как я похоронила всех. Жду вас с братом целыми и невредимыми, и сама вам устрою, если будет хоть царапинка. Вернись. Пожалуйста, вернись. Я буду ждать. Сколько нужно — столько и буду. Твоя Оди». Майк перечитал письмо дважды, трижды, пока слова не выучились наизусть. А потом сложил треугольник и спрятал в нагрудный карман — туда же, где лежала выцветшая фотография матери и маленькая деревянная лошадка, подарок того мальчика из подвала. — Твоя Оди, — прошептал брюнет, закрывая глаза. — Твоя Оди. Грузовик трясло на ухабах, где-то вдалеке слышались выстрелы, и впереди была война — та самая, которая уже отняла у него всё. Но сейчас, в эту минуту, Майк Уиллер чувствовал, что есть ради чего жить. Есть ради чего возвращаться. И он вернется. Обязательно.