Жди меня, и я вернусь

Глава 3: «Вредный пациент» После того утреннего разговора жизнь в мужской палате для Майка Уиллера разделилась на две части: время, когда мисс Хоппер была рядом, и всё остальное. Кудрявый брюнет лежал на жесткой койке, уставившись в белёный потолок, и считал трещины. Раз, два, три... На пятой сбивался, потому что мысли улетали куда-то в сторону — туда, где в коридоре раздавались шаги, и сердце пропускало удар в надежде, что это она. Но шаги стихали, дверь не открывалась, и парень снова возвращался к подсчету трещин. Нога болела. Не так, как в первый день, когда боль была острой, режущей, не дававшей ни вздохнуть, ни пошевелиться. Теперь она превратилась в тупую, ноющую пульсацию, которая напоминала о себе при каждом движении. Левая икра была распухшей, горячей на ощупь, и даже легкое прикосновение простыни вызывало дискомфорт. Но это было терпимо. Гораздо хуже было терпеть безделье. Кареглазый военный никогда не умел сидеть без дела. В деревне, дома, он вставал с петухами — сначала помогал отцу по хозяйству, потом бежал в поле, потом еще успевал сбегать к реке с друзьями, а вечером, уже в сумерках, чинил забор или помогал соседке, у которой мужа забрали на финскую. Движение было его жизнью, его воздухом. А теперь — лежи на спине и смотри в потолок. — Эй, кудрявый, — окликнул его сосед слева, тот самый контуженый парень, который, кажется, начал понемногу приходить в себя. — Ты чего такой хмурый? Майк повернул голову, встречаясь с взглядом светловолосого парня лет двадцати пяти. Тот лежал на боку, подперев щеку рукой, и с любопытством разглядывал нового соседа. — А я хмурый? — удивился брюнет, пытаясь придать лицу обычное выражение. — Не думал. — Хмурый, — подтвердил сосед. — Как бык перед дождем. Ты бы хоть рассказал чего, легче станет. — Рассказывать не о чем, — вздохнул Майк, снова переводя взгляд на потолок. — Скучно просто. — Это да, — согласился светловолосый. — Лежишь тут, как бревно. А ты чего схлопотал? — Ногу прострелили. Навылет. — парень кивнул в сторону забинтованной конечности. — Повезло, — с уважением сказал сосед. — Меня контузило, так я трое суток вообще ничего не помню. Очнулся — лежу, башка раскалывается, а что было — хоть убей. Ты-то хоть помнишь? — Кое-что помню, — Майк усмехнулся, вспоминая тот день. Вспышка, боль, руки санитаров, а потом операционная, и голос, тонкий, успокаивающий, который обещал, что он будет жить. — Медсестру помню. Которая зашивала. — А-а, — протянул парень понимающе. — Хоппер, значит. Она тебя зашивала. Это она тут главная по таким ранениям. Золотые руки, говорят. Мать ее тоже медсестрой была, царство ей небесное. Погибла на фронте в прошлом году. Майк почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Погибла. У этой девушки — у мисс Хоппер, у Джейн, которая зашивала его ногу и улыбнулась ему на прощание, погибла мать. На войне. Как и его отец. Как и брат, которого, возможно, уже нет. — А ты откуда знаешь? — спросил кареглазый. — Да тут все всё про всех знают, — махнул рукой светловолосый. — Лазарет — он как деревня. Тут не спрячешься. Она вообще из Сталинграда местная. Говорят, у нее вся семья погибла. Отец в сорок втором, мать тоже, а брат с сестрой — в детском доме бомбежка накрыла. Осталась одна. Только двоюродный брат где-то на фронте, и тот, говорят, на Киевской обороне. Парень говорил это буднично, как о погоде, но каждое слово отзывалось в груди Майка глухой, тяжелой болью. Вся семья. Как и у него. Только у него хоть оставалась надежда — брат числился пропавшим без вести, а значит, теоретически мог быть жив. А у мисс Хоппер не осталось даже надежды. — Ты чего? — спросил сосед, заметив, как изменилось лицо брюнета. — Побледнел весь. — Ничего, — ответил Майк, отворачиваясь к стене. — Просто... думаю. — Думай, — разрешил светловолосый и зевнул. — А я пока вздремну. Только разбуди, если Хоппер придет. Она строгая, но красивая. Посмотреть люблю. И сосед затих, оставив Майка наедине с мыслями. Мисс Хоппер пришла только через два часа. За это время кудрявый военный успел перебрать в памяти все, что знал о ней, и понял, что знает до обидного мало. Имя — Джейн. Фамилия — Хоппер. Работает здесь, в лазарете, уже давно, судя по тому, как уверенно двигались ее руки во время операции. У нее были золотые руки, как сказал сосед. И она потеряла всех. Когда дверь палаты открылась и в проеме показалась знакомая фигура в белом халате, Майк почувствовал, как сердце делает странный, неровный прыжок. Он даже приподнялся на локтях, забыв о больной ноге, и вовремя одернул себя — нельзя показывать, как он ждал. Нельзя. Но, кажется, уже поздно. — Добрый день, мистер Уиллер, — сказала брюнетка, подходя к его койке. В руках она держала лоток с бинтами, пузырьками и какими-то инструментами. — Как себя чувствуете? — Добрый день, мисс Хоппер, — ответил парень. — Чувствую себя прекрасно. Даже встать хочется. — Вставать вам пока рано, — отрезала медсестра, ставя лоток на тумбочку. — Будете лежать. Как нога? — Болит, — признался Майк, и улыбка его стала чуть виноватой. — Но терпимо. — Сейчас посмотрим. Оди присела на край кровати и осторожно взяла его ногу в руки. Пальцы ее были прохладными, но прикосновение было мягким, почти невесомым. Хоппер начала разматывать бинты, и каждое движение ее рук было выверенным, точным, как у часовщика. Майк смотрел, не отрываясь. На ее склоненную голову, на темно-каштановые волосы, выбившиеся из-под косынки, на хрупкие плечи, которые, казалось, вот-вот сломаются под тяжестью невидимого груза. Она была такой маленькой — его спасительница. Невысокой, худенькой, с тонкими запястьями, которые выглядывали из-под рукавов халата. И такой... уставшей. Под глазами брюнетки залегли темные круги, губы были плотно сжаты, и даже веснушки на переносице казались блеклыми, будто война вытравила из них цвет. — Отек спадает, — сказала девушка, осматривая рану. — Швы держатся хорошо. Через пару дней можно будет снять. — А когда можно будет ходить? — спросил Майк, и в его голосе прозвучала такая тоска по движению, что брюнетка невольно подняла глаза. — Ходить? — переспросила медсестра. — Не раньше чем через неделю. И то — с палкой, понемногу. А до этого — только лежать. — Неделя? — простонал кареглазый военный, откидываясь на подушку. — Я с ума сойду. — Ничего не поделаете, — безжалостно ответила Джейн, накладывая свежие бинты. — Если хотите, чтобы нога зажила правильно, придется потерпеть. — А если не хочу? — улыбнулся парень, и в этой улыбке снова появилось то самое, мальчишеское. — Тогда будете хромать до конца жизни, — спокойно парировала она. — Вам это нужно? — Нет, — вздохнул Майк. — Ладно, уговорили. Буду лежать. — Вот и хорошо, — кивнула брюнетка, закрепляя последний виток бинта. Оди уже собиралась встать, но парень вдруг спросил: — Мисс Хоппер, а вы всегда такая строгая? Девушка замерла, не понимая, шутит он или говорит всерьез. В его карих глазах плясали смешинки, но в голосе слышалось искреннее любопытство. — С такими вредными пациентами, как вы, — ответила кареглазая, — приходится быть строгой. — А с другими вы добрее? — не унимался кудрявый. — С другими, — медсестра поднялась, подхватывая лоток, — другие не пытаются встать на следующий день после операции. Всего хорошего, мистер Уиллер. — Всего хорошего, мисс Хоппер, — сказал парень ей в спину, и в голосе его было столько тепла, что Оди, выходя из палаты, снова почувствовала, как уголки губ предательски тянутся вверх. Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Майк ловил себя на мысли, что прислушивается к шагам в коридоре, что взгляд его то и дело устремляется к двери, и что даже разговоры с соседями — а их в палате прибавилось, подселили еще двоих — не могут отвлечь от мысли о ней. Она приходила дважды в день — утром и вечером. Всегда с лотком, всегда строгая, всегда сосредоточенная. Проверяла ногу, меняла повязку, спрашивала о самочувствии и уходила. Каждый раз Майк пытался задержать ее хоть на минуту, задавал вопросы, шутил, рассказывал что-то, но она только качала головой и напоминала, что у нее есть и другие пациенты. И это было правдой. В палате лежало двенадцать человек, и каждый требовал внимания. Кто-то не мог сам поесть, и медсестры кормили их с ложки. Кто-то бредил, и нужно было ставить уколы. Кто-то просто нуждался в том, чтобы его выслушали, потому что страх и боль легче переносить, когда рядом есть тот, кто понимает. Майк видел, как Джейн работает. Через открытую дверь палаты ему было видно, как мисс Хоппер ходит по коридору, заходит в другие комнаты, разговаривает с ранеными, помогает старшим медсестрам. Оди никогда не останавливалась, никогда не присаживалась, и только по тому, как она терла пальцами переносицу, выходя на минуту в коридор, можно было понять, как медсестра устает. И каждый раз, когда Хоппер проходила мимо его палаты, парень ловил себя на том, что задерживает дыхание. — Ты, смотрю, глаз с нее не сводишь, — заметил как-то второй сосед, которого звали Фил. — Влюбился, что ли? — Не говори глупостей, — буркнул Майк, отворачиваясь к стене. — Просто... она моего брата напоминает. — Брата? — удивился темноволосый. — Она же девушка. — Не внешностью, — поправился брюнет, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Тем, как работает. Упорством. Фил хмыкнул, но ничего не сказал. Только усмехнулся в усы — он был старше Майка лет на десять, успел повоевать еще на финской, и в его глазах все эти молодые парни, томящиеся по медсестрам, были смешны и трогательны одновременно. А Майк, оставшись один, думал о том, что сказал. О брате. О том, как тот тоже умел работать не покладая рук, как не боялся никакой работы, как отец говорил: «Весь в меня». И о том, что теперь брат — пропал без вести, и неизвестно, жив ли, и если жив, то где, и что с ним. Каждый вечер, перед тем как заснуть, кудрявый парень мысленно отправлял в небо короткую, бессловесную молитву: «Пусть жив. Пусть найдется. Пусть». Но молитвы, кажется, не долетали. Или долетали, но ответа на них не было. На третий день произошло то, что заставило Оди посмотреть на вредного пациента совсем другими глазами. Она зашла в палату вечером, когда солнце уже садилось за горизонт, и в комнате царил полумрак. Кто-то из больных спал, кто-то тихо переговаривался, и только одна койка — та, что стояла у окна — пустовала. Точнее, не совсем пустовала: на ней, свернувшись калачиком, лежал мальчик. Лет восьми, не больше. Грязный, худой, в какой-то рваной одежде, не похожей на военную форму. Он спал, поджав колени к груди, и во сне что-то бормотал. — Это кто? — спросила Джейн, подходя ближе. Майк, который сидел на своей койке — ему разрешили приподниматься, но не вставать — повернул голову и улыбнулся. — Нашли в подвале разрушенного дома, — тихо объяснил кудрявый. — Санитары принесли. Говорят, родителей нет, один жил. — Почему он у вас? — нахмурилась брюнетка. — Детей обычно... — В детский дом не успели отправить, — перебил ее кареглазый военный. — Да и поздно уже. Я предложил оставить его здесь, на ночь. Завтра разберутся. Оди подошла к мальчику, осторожно коснулась его лба. Не горячий, слава богу. Просто истощенный, напуганный, одинокий. Как... как когда-то были ее брат и сестра. — Вы его покормили? — спросила она, оборачиваясь к Майку. — Поделился супом, — кивнул парень. — Он сначала боялся, не брал. Потом я ему сказал, что суп волшебный, из него сила растет, как у богатыря. Съел все и уснул. — Волшебный суп? — переспросила Джейн, и в ее голосе, несмотря на всю строгость, прорезались нотки, которые она сама не узнала. — Выдумщик вы, мистер Уиллер. — А что? — пожал плечами брюнет. — Детям нужно во что-то верить. Если не в волшебство, то во что? — В победу, — тихо сказала медсестра, поправляя одеяло на мальчике. — В то, что война кончится. — И это тоже, — согласился парень. — Но волшебство ближе. Его можно потрогать. Оди выпрямилась и посмотрела на него. В полумраке палаты его лицо казалось мягче, чем днем. Веснушки сливались в одно неясное пятно, глаза блестели. — Вы... вы всегда такой? — спросила Хоппер, не заметив, как перешла на почти интимный шепот. — Какой? — не понял Майк. — Добрый. Парень помолчал секунду, потом улыбнулся. — Не знаю, — сказал Уиллер. — Просто... я помню, как сам был маленьким. И помню, как страшно, когда рядом нет никого. Если я могу помочь, почему бы не помочь? Джейн смотрела на него и вдруг поняла, что этот высокий, худощавый парень с простреленной ногой, который встал на следующий день после операции и назвал ее «спасительницей», на самом деле не такой уж и наивный. Он знает, что такое страх. Он знает, что такое одиночество. И он знает, что иногда одно доброе слово может значить больше, чем целый батальон. — Вы... — начала Оди и запнулась, не зная, что сказать. — Я просто Майк, — напомнил кудрявый, и в его голосе не было насмешки, только тихая, спокойная уверенность. — И вы тоже можете быть просто Джейн. Если хотите. — Не хочу, — слишком быстро ответила брюнетка и, подхватив лоток, почти выбежала из палаты. Но уже в коридоре она остановилась, прижалась спиной к стене и прикрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали. И внутри, в том самом сухом, выжженном колодце, что-то стучало — маленькое, живое, отчаянно цепляющееся за жизнь. На следующее утро мальчика забрали в детский дом. Майк проснулся от того, что койка рядом была пуста, и на секунду ему показалось, что все случившееся — просто сон. Но на тумбочке лежала маленькая, криво вырезанная из дерева фигурка — лошадка. Детская благодарность за волшебный суп. Кареглазый военный взял фигурку, повертел в руках и спрятал в нагрудный карман, туда же, где лежала старая, выцветшая фотография матери. — Пропажа? — спросил Фил, наблюдавший за ним. — Счастливый талисман, — улыбнулся Майк, и в этот момент дверь палаты открылась, впуская утреннюю смену. Мисс Хоппер вошла вместе с другими медсестрами, и ее взгляд сразу упал на опустевшую койку. Оди ничего не сказала, но Майк заметил, как на секунду ее лицо стало мягче, и только потом она снова надела привычную маску строгости. — Доброе утро, мистер Уиллер, — сказала девушка, подходя к его кровати. — Как нога? — Доброе утро, — ответил парень, пряча улыбку. — Нога почти не болит. Может, разрешите уже... — Нет, — отрезала медсестра, даже не дослушав. — Не разрешу. — Я даже не закончил, — возмутился брюнет. — И не надо. Знаю, что скажете. Встать, пройтись, размять ноги. Не раньше чем через три дня. — Три дня? — простонал Майк, падая на спину. — Мисс Хоппер, вы меня замучите. — Это входит в мои обязанности, — спокойно ответила девушка, начиная перевязку. — Мучиться будете. Зато нога останется при вас. Фил, услышав этот разговор, усмехнулся и отвернулся к стене. Другие пациенты, кто был в сознании, тоже посматривали с любопытством — таких оживленных дискуссий между медсестрой и больным здесь давно не было. — Мисс Хоппер, — снова заговорил Майк, когда бинты были сняты и рана осмотрена. — А вы всегда такая... принципиальная? — В чем дело? — нахмурилась брюнетка, не поднимая глаз. — Да так, — парень заложил руки за голову, стараясь казаться беззаботным. — Интересно просто. Вдруг есть шанс, что вы смените гнев на милость? — Сменю, — сказала Джейн, накладывая свежую повязку. — Когда нога заживет. А до этого — нет. — Жестокая вы женщина, мисс Хоппер, — вздохнул кареглазый военный. — Я медсестра, — поправила его девушка, закрепляя бинт. — И моя работа — заботиться о вашем здоровье, а не о ваших капризах. — Это не капризы, — возразил Майк. — Это необходимость. Если я буду лежать без движения, у меня мышцы атрофируются. — Вы две недели пролежали в окопах без движения, — парировала Оди, поднимаясь. — И ничего, не атрофировались. — Две недели в окопах — это не лежание, это работа, — улыбнулся парень. — Знаете, как там спишь? Вполглаза, вполуха. А тут кровать, одеяло, тишина. Расслабляешься сразу. — Так может, вас в окоп отправить? — с вызовом спросила медсестра, но в ее карих глазах уже плясали искорки, которые она тщетно пыталась спрятать. — А можно? — оживился Майк, приподнимаясь на локтях. — Лежать! — рявкнула Джейн, и в этом «рявкнула» было столько комичного, что Фил не выдержал и расхохотался. — Ох, Хоппер, — сказал он, вытирая выступившие слезы. — Дайте вы парню передохнуть. Он же как щенок — все рвется куда-то. — Вот именно, — кивнула девушка, но уголки ее губ уже предательски дрогнули. — Щенок должен сидеть на месте, пока кости не срастутся. — У меня не кости, — напомнил Майк. — Мышцы. — Щенок должен сидеть на месте, пока мышцы не срастутся, — без запинки поправилась медсестра и, подхватив лоток, направилась к выходу. Но, уже дойдя до двери, Джейн обернулась. На секунду, на короткое мгновение, ее лицо потеряло всю строгость, и Майк увидел ту девушку, какой она была до войны — с ямочками на щеках, с живыми, блестящими глазами, с той легкостью, которая, казалось, исчезла навсегда. — Выздоравливайте, мистер Уиллер, — сказала Оди тихо, и в голосе ее не было привычной сухости. — Обязательно, мисс Хоппер, — ответил парень, и его улыбка стала еще теплее. Вечером того же дня, когда пациентов уложили спать и в коридоре зажгли тусклые лампы, Джейн сидела в ординаторской, заполняя карты. Рука двигалась механически, выписывая ровные строчки: «Температура в норме, пульс удовлетворительный, повязка сухая». Но мысли были далеко. Оди думала о мальчике, которого нашли в подвале. О том, как парень с койки у окна отдал ему свой суп. О том, как он сказал: «Если я могу помочь, почему бы не помочь?». — Джейн? — в дверях показалась Элиза, старшая медсестра. — Ты еще работаешь? — Заканчиваю, — ответила Оди, откладывая ручку. — Тогда иди отдыхать. Завтра тяжелый день — обещали новых раненых. — Хорошо, — кивнула девушка, но не двинулась с места. Элиза, уже собиравшаяся уходить, остановилась, внимательно глядя на молодую коллегу. — Ты сегодня какая-то... другая, — сказала женщина. — Случилось что? — Нет, — покачала головой брюнетка. — То есть... да. Не знаю. Старшая медсестра подошла ближе, присела на край стола. — Это из-за того парня, которого вы зашивали? — С чего вы взяли? — Джейн почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я не слепая, — усмехнулась Элиза. — И не первый год работаю. Ты к нему чаще заходишь, чем к другим. И улыбаешься, когда выходишь. А ты, Джейн, в последнее время не улыбалась совсем. Оди опустила глаза, разглядывая свои руки, лежащие на столе. Руки, которые зашили столько ран, столько судеб, столько жизней. — Он... он добрый, — сказала кареглазая тихо, словно оправдываясь. — И смешной. И... у него тоже никого нет. — У многих никого нет, — мягко заметила Элиза. — Но ты же не каждому улыбаешься. — Не знаю, — повторила Джейн, чувствуя, как горло сжимается от непрошеных слез. — Просто... когда я с ним, мне кажется, что война не навсегда. Что она когда-нибудь кончится. И что... что можно будет жить дальше. Элиза помолчала, потом положила руку на плечо девушки. — Это хорошо, — сказала она просто. — Когда есть ради кого верить в жизнь. Только... будь осторожна, Джейн. Война никого не щадит. Ни чувства, ни надежды. — Я знаю, — кивнула Оди, выпрямляясь. — Я уже все потеряла. Мне нечего больше терять. — Вот это зря, — покачала головой старшая медсестра. — Пока мы живы, всегда есть что терять. И есть ради чего жить. Она поднялась, направляясь к выходу, но на пороге обернулась. — Завтра с утра зайди к нему. Он, кажется, один из тех, кому твоя улыбка нужнее, чем всем лекарствам вместе взятым. И Элиза вышла, оставив Джейн наедине с тишиной и собственными мыслями. А в мужской палате Майк Уиллер лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок. Рядом похрапывал Фил, кто-то ворочался, кто-то тихо стонал во сне. Но кудрявый брюнет не спал. Он думал о девушке в белом халате. О ее строгих глазах, которые иногда становились такими теплыми, что хотелось смотреть в них вечно. О ее руках, которые касались его ноги с такой нежностью, будто Джейн перевязывала не рану, а что-то бесконечно хрупкое. О ее улыбке — той, которую она прятала, но которая все равно прорывалась, когда Майк говорил что-то смешное или просто смотрел на нее. Уиллер думал о том, что сказал сосед: у нее никого нет. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Только двоюродный брат где-то под Киевом, и тот неизвестно, вернется ли. Как и его собственный брат, которого он, возможно, никогда больше не увидит. И еще кудрявый думал о том, что впервые за два года ему не все равно. Что он ждет не просто конца войны, не просто возвращения домой, а чего-то большего. Чего-то, что связано с этой хрупкой, уставшей, такой сильной и такой ранимой женщиной в белом халате. — Мисс Хоппер, — прошептал он в темноту, пробуя имя на вкус. — Джейн. Имя было теплым, как летний ветер, и таким же далеким. Но, может быть, когда-нибудь — когда война кончится, когда заживет нога, когда все плохое останется позади — Майк сможет называть ее просто Джейн. Без фамилии, без «мисс», без той стены, которая стоит между ними сейчас. Утро следующего дня началось с суматохи. В лазарет привезли новую партию раненых — человек пятнадцать, и среди них были тяжелые. Весь персонал был брошен на прием, и в мужскую палату медсестры заходили только по делу. Майк ждал. Сначала с надеждой, потом с беспокойством, потом с глухой, щемящей тоской. Он не видел ее с вечера, и это было как если бы из палаты убрали свет — вроде бы и жить можно, но все вокруг становится серым, невыразительным, ненужным. — Ждешь? — спросил Фил, заметив, как кареглазый военный вздрагивает при каждом шорохе в коридоре. — Нет, — буркнул Майк, отворачиваясь к стене. — Врешь, — усмехнулся сосед. — У тебя на лбу написано. — Чего написано? — А то. — Фил покрутил пальцем у виска. — Влюбился, парень. Как есть влюбился. — Ничего я не... — начал было Майк, но осекся, потому что дверь палаты отворилась. Оди вошла быстрым, деловитым шагом, и сразу стало видно, как она устала. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. В руках — лоток с бинтами, такой же, как всегда, но сегодня держала его обеими руками, будто боялась уронить. — Мистер Уиллер, — сказала девушка, подходя к его койке. Голос был ровным, но в нем чувствовалась усталость. — Как нога? — Хорошо, — ответил парень, вглядываясь в ее лицо. — Мисс Хоппер, вы... вы не спали? — Это не ваша забота, — отрезала Джейн, принимаясь за перевязку. Но руки ее слегка дрожали, и Майк заметил это. — Вы бы отдохнули, — мягко сказал кудрявый, не обращая внимания на ее тон. — Хотя бы час. Вы на ногах с самого утра, я видел. — Вы видели? — переспросила брюнетка, поднимая глаза. — И когда же вы успели увидеть? Вы же лежите. — В проеме в коридор. Там видно, как вы бегаете туда-сюда. — Я не бегаю, — возмутилась Джейн, но в ее голосе появились нотки, которые она не могла скрыть. — Я работаю. — Вот именно, — кивнул Майк. — Работаете без отдыха. А вы знаете, что уставшая медсестра может ошибиться? — Я никогда не ошибаюсь, — слишком быстро ответила девушка и тут же прикусила губу, потому что это было неправдой. Ошибки случались. Не фатальные, но случались. — Даже лучшие ошибаются, — тихо сказал кареглазый военный. — Просто... я не хочу, чтобы вы ошиблись. Потому что... потому что вы мне нужны. В смысле — ваша работа мне нужна. Чтобы нога зажила. Джейн закончила перевязку, поднялась, и на секунду их взгляды встретились.  — Я... — начала она и запнулась. — Что? — спросил Майк, и в его голосе звучала такая надежда, что девушка не выдержала. — Я постараюсь отдохнуть, — сказала брюнетка, опуская глаза. — После обеда. Когда схлынет. — Обещаете? — не отставал парень. — Обещаю, — выдохнула Оди и вышла из палаты, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. А Майк остался лежать, глядя на закрытую дверь, и улыбался. Потому что она сказала «обещаю». Потому что она посмотрела на него так, как никто никогда не смотрел. Потому что, может быть, совсем скоро, когда-нибудь, эта стена между ними рухнет. — Влюбился, — констатировал Фил, не оборачиваясь. — Я же говорил. Майк ничего не ответил. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как где-то в груди разливается тепло, которого не было так давно, что он уже и забыл, каково это — просто ждать. Ждать не конца войны, не возвращения домой, а ее шагов в коридоре. И впервые за долгое время кудрявый брюнет подумал, что, может быть, война когда-нибудь кончится. И тогда начнется что-то другое. Что-то, ради чего стоило выжить.