Фантом и красный маг

Рейстлин увидел его первым — и замер на долю секунды, что для него было равносильно потрясению. Человек был молод — не старше двадцати пяти, — строен, даже худ и очень высок, выше даже Речного Ветра, что само по себе было потрясением. Одет он был в чёрное, а в его длинных тонких пальцах порхали монеты, исчезая и появляясь снова. Лицо его полностью за исключением рта скрывала чёрная маска. Тёмные волосы вились, падая на лоб, и при каждом движении он напоминал кошку — та же бесшумная грация, то же ощущение сдерживаемой силы в каждом жесте, та же небрежная, чуть презрительная уверенность во взгляде. Китиара. Мысль возникла помимо воли, холодная и неприятная. Рейстлин прогнал её. Нет. Не она. Просто похожий жест, похожая посадка головы. Не она. Он смотрел на незнакомца сквозь золотые линзы своих проклятых глаз — и видел то, что видел всегда — смерть, которая всегда рано или поздно приходит за всеми. Это его давно не удивляло. Рейстлин отвёл взгляд и оценил ситуацию. — Он занял нашу часть. зала, — произнёс он тихо и очень ровно. — Кажется, он непреднамеренно, — начал Карамон. — Карамон. Молчи. Маг двинулся вперёд, прокладывая себе путь сквозь толпу с той спокойной непреклонностью, которая не требует ни крика, ни угроз: люди расступались, почему-то не желая стоять рядом с этим золотоглазым, в одеяниях цвета запёкшейся крови человеком. Компаньоны потянулись следом. Незнакомец в маске заметил их. Продолжил выступление — монета исчезла в воздухе, появилась за ухом у ближайшего зрителя, тот захохотал, — но взгляд скользнул по Рейстлину с ленивым любопытством и осел на нём, как кот, который решил занять чужое любимое кресло и делает это с полным сознанием своей правоты. Рейстлин остановился прямо у края импровизированной сцены. — Это наш помост, — сказал Карамон, выступая вперёд. — Мы договаривались с хозяином таверны. Молодой человек обернулся. В прорези маски блеснули золотые глаза — живые, дерзкие, но в их глубине плескалось что-то настороженное. Он оглядел великана Карамона, закованного в латы Стурма, хмурогоФлинта с топором, а затем его взгляд упал на Рейстлина. На секунду он замер, разглядывая золотую кожу мага, длинные белые волосы, зловещий посох. Потом усмехнулся. — Простите, почтенные. Не знал, что сцена арендована. — В его голосе не было и тени извинения. — Но, видите ли, народ уже собрался. И, кажется, ему нравится то, что он видит. — Эй, народ Балифора! — крикнул парень, и толпа одобрительно загудела. — Не хотите ли увидеть кое-что... необычное? Он ловко выбросил руку — карта исчезла и появилась из пустоты в другом кулаке, вспыхнула крошечным пламенем, не обжигая пальцев. Толпа ахнула. — Фокусник, — презрительно бросил Тас. — Я в Леморе видел такого. Он кролика из шляпы доставал, а потом кролик его укусил. — Не твоя очередь, коротышка, — парень перебил кендера с ленивой усмешкой, и Тас возмущённо выпрямился, хотя это не сильно изменило его рост. — У меня контракт с публикой. — Ты нахален, — произнёс Рейстлин тихо. В его голосе не было злости — только усталое любопытство. — Убирайся, пока я не превратил твои карты в гремучих змей. — О, угрозы из-за кусочка дерева? — Парень скрестил руки на груди. — Докажи, что ты лучше. Покажи, чародей. Или магия — это просто трюки для ярмарок? Карамон шагнул было к нему, но Стурм остановил брата рукой. — Он провоцирует тебя, Рейстлин, — тихо сказал рыцарь. — Знаю, — маг улыбнулся — тонкой, нехорошей улыбкой. — И это забавно. — Предлагаю соревнование, — сказал незнакомец, разводя руками, словно приглашая весь город стать свидетелями. — Кто понравится публике больше — тот и выступает. А проигравший убирается восвояси и должен будет отдать те деньги которые собрал сегодня выигравшему. Согласен, колдун? Рейстлин посмотрел на своих спутников. Флинт безнадёжно махнул рукой, Тас светился от восторга, Карамон выглядел мрачным. Стурм кивнул — раз уж так зашло. — Согласен, — прошептал Рейстлин. — Но ты пожалеешь об этом, мальчишка. Юный нахал начал первым. Карты летали меж его пальцев, превращаясь в цветы, бабочек, монеты. Он жонглировал горящими факелами, выдыхал кольца дыма, заставлял платки менять цвет. Толпа улюлюкала, дети визжали от восторга. Всё это было ловко, даже красиво — но Рейстлин лишь презрительно кривил губы. — Трюки для детского праздника, — прошелестел он, когда настал его черёд. Маг вышел в центр круга. Поднял посох. Золотые глаза вспыхнули. И мир вокруг изменился. Свинья и Свисток исчезла. Вместо неё возник бескрайний сад из стекла и лунного света. Деревья звенели, как хрустальные колокола, под ногами расцветали звёзды, а над головой кружили драконы с крыльями из радужных перьев. А потом всё исчезло в облаке серебрянной пыли. Толпа замерла. Кто-то упал на колени, кто-то заплакал — так прекрасно было видение. Таверна взорвалась аплодисментами. Флинт присвистнул, даже Стурм одобрительно кивнул. — Это... — начал было Карамон, но не договорил. Потому что мальчишка в маске засмеялся. Тихо, почти ласково. — Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Но всё это — ложь, колдун. А я покажу правду. Он закрыл глаза. На секунду показалось, что он просто сдался. А потом... Он открыл рот, и запел. Это был не голос. Это была стихия. Первая нота ударила под дых. Глубокий, чистый тембр — нечеловеческой красоты — разлился над площадью, и у каждого, кто слышал его, перехватило дыхание. Это был звук, от которого плачут ангелы и замирают демоны. В нём были слёзы и радость, боль и надежда, память о потерянном и предчувствие грядущего. Моряк, который только что горланил непристойные частушки, выронил кружку и разрыдался. Женщина с ребёнком на руках прижала малыша к груди и застыла, словно в молитве. Даже чайки на крышах умолкли. Карамон, выдержавший десятки битв, побледнел. Золотая Луна прижала руку к сердцу. Тас, который никогда не мог усидеть на месте, замер с открытым ртом. Стурм — сам Стурм! — сжал эфес меча так, что побелели костяшки, и по его суровому лицу скатилась одинокая слеза. Флинт прошептал: «Глоток хорошего эля так не греет душу...» Но сильнее всех это ударило по Рейстлину. Маг стоял, вцепившись в посох костлявыми пальцами. Его проклятые глаза — этот страшный дар Раэланны, заставлявший видеть всех вокруг разлагающимися, гниющими заживо — сейчас видели другое. Сквозь привычный ужас он смотрел на поющего юношу, и впервые за долгое время Рейстлин не видел смерти. Он видел красоту. Голос проникал под кожу, вскрывал замки, которыми маг запечатал свою душу. Рейстлин почувствовал то, что запер далеко-далеко — чистую, беззащитную боль. Боль от того, что ты — не такой, как все. Что мир отворачивается от тебя, когда ты больше всего нуждаешься в любви. Кто ты? — пронеслось в голове мага. — Кто ты, чёрт возьми, такой? А потом незнакомец резко поднял обе руки к лицу и сорвал маску. Тишина возникла не сразу — сначала был последний отзвук голоса, который ещё жил в воздухе, ещё дрожал в деревянных стенах таверны, — и только потом пришла тишина. А затем послышались перешёптывания — — Боги, что это... — Урод... — Монстр... — Смотрите, смотрите! — — Живой труп, святые угодники, это же живой труп! — Под маской было лицо. Лицо, которое создала природа, не оставив никакого выбора: желтоватая кожа, перетянутая через кости черепа, как пергамент через раму. Родимые пятна — тёмные, неровные, разбросанные по щеке и лбу. Там, где должен быть нос — два отверстия, два тёмных провала над верхней губой, сухой и тонкой, как старая бумага. Глаза — золотые, почти как у самого Рейстлина, горящие, невозможно живые на этом лице, которое само по себе казалось посмертной маской. Он стоял с маской в вытянутой руке. Прямо. Без единого слова. Шум нарастал — не криков, нет, хуже: шёпот, который слышен лучше крика. — Чудовище... — Как его только пускают в приличные места... — Сразу видно, что нечисть, нечисть, нечисть... Что-то полетело в него — монета. Не в знак подаяния. Рейстлин уже двигался. Никто не заметил как — просто он оказался рядом. Он наклонился, поднял с пола маску, которая успела упасть, когда рука незнакомца дрогнула, — и протянул её обратно. Потом повернулся к залу. — Замолчите. — Его голос был тих но почему-то услышали все. — Я маг Рейстлин Маджере, — сказал он. — И мои глаза устроены так, что я вижу каждого из вас — каждого — в том, во что вы превратитесь. Скорее, чем думаете. Кожу и кости. Прах. Вы кричите «урод», носмотрите в зеркало не меньше, чем раз в день. Этот человек вышел и спел вам так, как не споёт никто из здесь присутствующих, включая меня. И первое, что вы нашли нужным сделать — это бросить в него что-то. Мне стыдно за вас. Что само по себе редкость — я нечасто испытываю стыд за чужие поступки. Тишина держалась. Кто-то в дальнем углу кашлянул. Рейстлин повернулся обратно. Незнакомец смотрел на него, смотрел с выражением, которое у другого человека прочиталось бы как растерянность. Здесь, на этом лице, оно читалось как нечто более сложное и более уязвимое: человек, который ждёт удара и не понимает, почему удара нет. — Возьмите, — сказал Рейстлин без интонации протягивая певцу маску. И добавил, чуть тише: — Пусть смотрят. Вам не нужно прятаться, чтобы быть правым. Желтоватые пальцы медленно забрали маску. Что-то в движении этих рук — осторожное, почти неверящее, как у человека, который тянется к чему-то хрупкому и ждёт, что оно исчезнет, — остановило Рейстлина на миг. Он успел увидеть — за самоуверенностью, за кошачьей грацией, за острым насмешливым взглядом — ту другую сторону, которую обычно не показывают. Глубокую. Болящую. Сторону человека, которого не защищали никогда. Не Китиара, — подумал он. — Совсем не Китиара. Незнакомец задержал взгляд на его лице дольше, чем того требовала ситуация. Потом медленно опустил маску обратно на лицо и выдохнул. — Меня зовут Эрик, — сказал он своим невозможно-мелодичным голосом. Эрик смотрел на кошель, который Рейстлин вынул из складок своего багрового одеяния. Тяжёлый, полный медяков и серебра — плата за сегодняшнее выступление. По условию пари всё это теперь принадлежало певцу. Эрик взял кошель. Подержал на раскрытой ладони секунду, другую. Потом покачал головой и протянул обратно. — Оставь себе, колдун. — Что? — Рейстлин приподнял бровь. Золотые глаза блеснули непониманием. — Ты выиграл. По условиям… — Я знаю условия, — перебил Эрик. Его голос, только что звучавший ангельским пением, сейчас был тихим, почти хриплым. — Ты заплатил мне, Маджере. Своим поступком. А это, — он кивнул на кошель, — дороже любых монет. В таверне стало очень тихо. Даже Тас, который обычно не мог молчать дольше минуты, прикусил язык. Рейстлин не взял кошель обратно сразу. Смотрел на него несколько секунд — так, как смотрят на предмет, природа которого требует уточнения перед тем, как составить суждение. — Сентиментальность, — произнёс он наконец. — Дорогостоящая. — Возможно, — согласился Эрик. В его голосе не было ни вызова, ни оправдания. Только усталое и очень взрослое спокойствие — то, которое не бывает от природы, а только от опыта. — Но я привык платить по долгам. Кошель всё же был пойман длинными костлявыми пальцами мага, потому что Рейстлин был, при всей своей сложности, человеком практичным. Карамон выдохнул — громко, с облегчением. — Ну и слава Паладину, — пробасил он. — А то я уже не знал, как мы на корабль… — Карамон, — сказал Рейстлин, не повышая голоса. — Молчу, молчу. Но слово было сказано, и Эрик его поймал. Рейстлин заметил это по тому, как его взгляд — живой, золотой, слишком живой для этого лица — переместился с кошеля на великана, потом на Стурма, потом обратно на мага. — Корабль, — повторил певец. — Это не твоё дело, — сказал Рейстлин. — Разумеется. — Эрик помолчал. В таверне снова начинался обычный шум — чьи-то разговоры, звяканье кружек, шарканье сапог. Толпа, которую пристыдил маг, рассасывалась с видом людей, которые хотят забыть неловкую ситуацию при помощи эля. — Куда плывёте? — Санкрист, — сказал Тас. — Тас, — произнёс Рейстлин с интонацией, которая у другого человека предшествовала бы убийству. — Ну что? — Кендер пожал плечами с полной безмятежностью. — Он всё равно не драконид и не Повелитель. И у него очень хороший голос. Это же важно, правда? Эрик смотрел на Рейстлина. Маг смотрел на Эрика. Между ними повисло молчание — не враждебное, но плотное, как туман над балифорским портом. — Санкрист, — повторил Эрик тихо. — Это через оккупированные земли. — Мы в курсе, — суховато заметил Стурм. — Вы не дойдёте. — Он сказал это без злорадства, просто как человек, который давно привык говорить то, что есть. — Не так. Вас слишком много, вы слишком заметны, и ни один здравомыслящий капитан не возьмёт на борт кендера. — Тогда предложи решение, — сказал Рейстлин. Флинт рыкнул что-то про наглецов, но негромко. Эрик медленно поправил маску — жестом настолько привычным, что, наверное, он сам его уже не замечал, — и посмотрел на весь отряд по очереди. Задержался взглядом на Золотой Луне, которая всё это время молчала, прижав руку к медальону Мишакаль, и во взгляде которой не было ни страха, ни брезгливости — только тихое внимательное сострадание. Потом на Речном Ветре, чьё суровое степное лицо оставалось непроницаемым, как скала. Потом снова на Рейстлине. — Я знаю этот берег, — произнёс он наконец. — И не только этот. Я знаю, где можно нанять капитана, который не задаёт вопросов, если ему хорошо заплатить. Я знаю, как пройти мимо дозоров та. Я знаю, как сделать так, чтобы вас не замечали. — Короткая пауза. — Я делал это раньше. — Один? — неожиданно тихо спросила Золотая Луна. — Всегда один, — сказал Эрик. И в этих двух словах было столько обыденной, давно принятой правды, что даже Флинт кашлянул и отвёл взгляд. Рейстлин переложил посох из руки в руку. Думал. Золотые глаза смотрели в пространство с тем выражением, которое Карамон хорошо знал и которое означало: брат считает. — Что ты хочешь взамен? — спросил маг. — Взять меня с собой. Тишина. — До Санкриста? — Да до куда угодно. — Эрик сказал это лёгко, почти небрежно, и только руки — эти длинные, ловкие, привыкшие к монетам и картам и факелам руки — чуть сжались, выдав то, что голос скрыл. — Я могу быть полезен. Рейстлин посмотрел на своих спутников. Карамон деликатно пожимал плечами, что означало «мне не нравится, но я тебе доверяю». Стурм был сосредоточен, но не возражал — рыцарь умел отделять личную неприязнь от стратегической необходимости. Тас буквально светился. Флинт делал вид, что изучает потолок таверны. Золотая Луна смотрела на Эрика с тёплым, спокойным вниманием. Речной Ветер не сказал ничего — но и не ушёл. — Это не я решаю один, — произнёс Рейстлин. — Тогда спроси их, — сказал Эрик ровно. Рейстлин обернулся к своим. Не спросил словами — просто посмотрел. Этого было достаточно. Тас поднял руку. Потом, видимо решив, что этого мало, поднял обе. — Я за. Он умеет делать карты из воздуха, и у него потрясающий голос, и вообще, это же приключение! Рейстлин, скажи, что это приключение. — Это не приключение, Тас. Это стратегическая необходимость. — Маг перевёл взгляд на Стурма. Рыцарь молчал несколько секунд, глядя на Эрика с тем прямым, оценивающим взглядом, которым смотрят на незнакомца перед тем, как дать ему оружие. — Ты сказал, что знаешь, как пройти мимо дозоров, — произнёс Стурм. — Это значит, что ты проходил мимо них. Значит, ты был в оккупированных землях. Почему? Эрик выдержал взгляд без тени беспокойства. — Потому что не пускали — ответил он и в этот момент стал так похож на кендера что товарищи вздрогнули. Стурм помолчал ещё. Потом кивнул — коротко, без улыбки, но кивнул. — Я не возражаю. Флинт шумно засопел, не отводя взгляда от потолка. — Флинт, — позвал Карамон. — Слышу, слышу. — Гном наконец посмотрел на Карамона. — Ладно, — сказал Флинт. — Пусть идёт. Но если он стащит хоть один мой инструмент — я его топором. — Я не ворую инструменты, — сказал Эрик. — Это все так говорят до кендера, — буркнул гном, покосившись на Тасслехоффа. — А потом привыкаешь проверять карманы. Тас открыл рот, чтобы что-то объяснить про «заимствование», но Карамон незаметно придержал его за плечо. Золотая Луна подошла к Эрику. Положила ладонь на его сжатую руку — на миг, не дольше. — Идём вместе, — сказала она просто. В прорези маски что-то дрогнуло. Речной Ветер не сказал ничего. Он только переступил с ноги на ногу и скрестил руки на груди — жест не враждебный, скорее выжидательный, — и в этом «ничего» было довольно-таки ясное «пусть докажет, но я не против». Карамон широко улыбнулся той улыбкой, которая делала его похожим на медведя, нашедшего мёд. — Значит, решено. Эрик, ты с нами. — Он протянул свою огромную ладонь. — Добро пожаловать в нашу… компанию. Эрик посмотрел на эту ладонь. Потом на лицо Карамона — открытое, честное, без капли насмешки. Потом медленно вложил в неё свои длинные пальцы. — Только предупреждаю, — добавил Карамон, наклоняясь к нему с улыбкой, — мой брат не всегда бывает… лёгким в общении. — Карамон, — прошелестел Рейстлин за его спиной. — Я всё слышу. — Но он хороший. Правда. — подмигнул Карамон Эрику. Рейстлин фыркнул — тихо, почти неслышно. Но не опроверг. Эрик перевёл взгляд на мага. Тот стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и смотрел куда-то в сторону — на дверь, на улицу, на что угодно, кроме нового спутника. Но в том, как его пальцы чуть заметно поглаживали навершие посоха, чувствовалось что-то похожее на сдержанное… одобрение? Или, по крайней мере, отсутствие немедленного неприятия. Он не такой, как другие, — подумал Эрик. — Он тоже смотрит на мир иначе. И его не пугает то, что под маской. — А теперь, — произнёс Рейстлин, возвращаясь к практическим вопросам, — нам нужно найти ночлег. И завтра же — капитана. Ты, — он чуть повернул голову в сторону Эрика, — говорил, что знаешь таких. — Знаю, — кивнул певец. — Но сейчас уже поздно. Порт ночью не место для переговоров — если, конечно, вы не хотите договориться с ножом в спине. Ждите до рассвета. Рейстлин склонил голову, обдумывая. Потом медленно кивнул. Они двинулись к комнатам. Тас уже вцепился в Эрика с вопросами про карточные трюки. Флинт что-то бурчал про то, что "этот парень определённо принесёт одни проблемы". Стурм шагал молча, положив руку на эфес, и поглядывал по сторонам с привычной настороженностью. Золотая Луна и Речной Ветер замыкали шествие — два тихих, спокойных присутствия, которые не нуждались в словах. Рейстлин и Эрик оказались рядом, просто так вышло, когда остальные разбрелись кто вперёд, кто назад. — Ты зря согласился, — сказал Рейстлин, не глядя на него. — С нами опасно. — А со мной, думаешь, безопасно? — Эрик усмехнулся — и в этой усмешке не было привычной самоуверенности, только горькая правда. — Опасно? Я живу в опасности с того дня, как себя помню. По крайней мере, с вами… — он замолчал но всё было ясно и без слов. Рейстлин шёл молча. Его посох мерно стучал по булыжной мостовой Потом он сказал очень тихо, почти шёпотом: — Я вижу всё умирающим. Это проклятие, которое я ношу с тех пор, как я прошёл Испытание Высшего Волшебства. — Он чуть повернул голову, и в прорези капюшона блеснули золотые глаза. — Поэтому мне плевать на твоё лицо. Но твой голос... Он заставил меня вспомнить что не вся красота отнята у меня. Спасибо. Эрик замер. Лишь мгновение — скрип старых деревянных половиц, но на мгновение шок нарушил его грациозность. Его челюсть напряглась, но остальная часть его выражения лица была скрыта под черной маской. Рейстлин терпеливо ждал его ответа, но, как он обнаружил, когда секунды превратились в минуты, с немалой тревогой. Он думал, что давно избавился от страха перед мнением окружающих, особенно своих попутчиков. Он хорошо знал их мысли о нем и не волновался, пока они не поступали опрометчиво из-за этого. Так почему же он так жаждал ответа этого певца, этого Эрика? Потому что похвала была высокой. Необычно высокой, исходящей от Рейстлина. Если бы его брат, или кто-либо другой, услышал его слова, их шок был бы таким же, как когда они впервые увидели его в гостинице «Последний приют» осенью. Потому что его слова выдвали уязвимость. И это при том, что перед ним совершенно незнакомый человек! Когда Эрик наконец заговорил, его голос был не громче, чем у Рейстлина, и его слова удивили его. «Немногие волшебники, прошедшие Испытание Высшей Магии, готовы опускаться до уровня простого уличного представления». Его губы изогнулись в легкой, понимающей улыбке. «Ты, должно быть, либо невероятно отчаян... либо невероятно хорошо знаком с такими искусствами». Похоже, узнавал подобное. — Точное наблюдение, — признал Рейстлин. — Мое ремесло тоже родилось из необходимости, пока я не решил сделать его чем-то большим. Эрик на мгновение задумался. — Цена Испытания, — наконец медленно произнес он, тщательно подбирая слова. Стоило ли оно того? Если бы этот вопрос задал кто-то другой, ответ слетел бы с губ Рейстлина так же легко, как и любая язвительная реплика. Но что-то в том, как он задал вопрос, в тоне, в котором чувствовались одновременно искреннее любопытство и глубокий анализ. Да, — резко ответил он, стараясь пустить в голос уверенность. — Так и было. Они дошли до своих комнат, и Рейстлин скрылся в одной из них вслед за Карамоном, стремясь уйти от пристального взгляда Эрика. Взгляда, который каким-то образом видел его насквозь.