Фантом и красный маг

Утро в Балифоре пахло солью, гнилыми водорослями и дымом от печей, в которых пекли хлеб для портовых грузчиков. Чайки орали так, словно им доплачивали за этот крик уже третье поколение подряд. В комнате, которую делили Рейстлин и Карамон, было темно — маг ещё с вечера задёрнул плотные шторы, не вынося утреннего света, который резал его проклятые глаза больнее обычного. Он проснулся первым. Как всегда. Сон был дурным — рваным, полным образов, которые он не мог и не хотел вспоминать. Лицо под маской. Золотые глаза так непохожие на его, глядящие на него без страха. Голос, от которого внутри что-то сдвигалось... Рейстлин сел на край узкой кровати, оперся ладонями о колени и несколько минут просто дышал. Рядом, на соседней кровати, храпел Карамон — мощно, раскатисто, с тем безмятежным спокойствием, которое даётся только людям с чистой совестью и отличным пищеварением. Маг бросил на брата короткий взгляд, в котором смешались привычное раздражение и что-то похожее на зависть, тщательно задавленную много лет назад. «Спи, — подумал он беззлобно. — Пока можешь». Он поднялся, опираясь на посох. Красные одеяния легли на плечи привычной тяжестью. Рейстлин подошёл к маленькому зеркалу в углу, мутному и засиженному мухами, и посмотрел на своё отражение. Золотые глаза с зрачками в виде песочных часов смотрели в ответ. Он видел — как всегда — череп, обтянутый кожей, видел тени будущего разложения, которые накладывались на живую плоть. Зеркало не лгало ему. Никогда не лгало. «Цена Испытания, — повторил он про себя слова Эрика. — Стоило ли оно того?» Он не солгал, ответив «да». Но правда была сложнее. Правда заключалась в том, что он не мог ответить иначе, потому что альтернатива означала бы признание ошибки, а Рейстлин Маджере не совершал ошибок. Только выбор, за который платил сполна. Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и вышел в общий коридор. Внизу, в обеденном зале, уже горел очаг. Запах каши — ячменной, с рыбным духом — плыл из кухни, смешиваясь с кисловатым запахом вчерашнего эля. За одним из столов сидел Стурм. Рыцарь был уже полностью одет, вплоть до начищенных налокотников, и ел медленно, с тем сосредоточенным достоинством, с которым делал всё, включая самые обыденные вещи. — Доброе утро, — произнёс он, не поднимая глаз от миски. — Утро, — отозвался Рейстлин, садясь напротив. Он не стал заказывать еду — его организм требовал пищи редко и мало, и сам процесс поглощения еды давно перестал приносить удовольствие из-за того что еда гнила в проклятом взоре. Вместо этого он просто сидел, обхватив ладонями чашку с горячей водой, в которую капнул несколько капель из маленького мешочка — травяной настой, притуплявший постоянную боль в груди появившуюся после Испытания. Несколько минут прошли в молчании, которое нельзя было назвать неловким — скорее, привычным. Эти двое давно научились существовать в одном пространстве без необходимости заполнять его словами. — Ты уверен в нём? — спросил наконец Стурм, всё так же глядя в миску. Рейстлин не стал уточнять, о ком речь. — Я не уверен ни в ком, кроме себя, — сказал он ровно. — И то не всегда. Но он говорит что знает порт. И он… — маг сделал крошечную паузу, подбирая слова... Стурм поднял глаза — светлые, северные, прямые, как клинок. — Ты говоришь не всё. — Я никогда не говорю всё. Это утомительно и, как правило, бессмысленно. Рыцарь хмыкнул — звук, который у другого человека был бы смехом, — и вернулся к каше. Через полчаса зал начал наполняться. Первым спустился Флинт — взъерошенный, с красными прожилками в глазах, всем своим видом выражавший глубокое неодобрение мирозданию в целом и ранним подъёмам в частности. За ним, практически скатившись по перилам, примчался Тас — свежий, бодрый и немедленно начавший задавать вопросы о завтраке, планах на день, устройстве корабельных снастей и о том, правда ли, что в Балифорском порту водятся русалки, которые крадут у моряков носки. — Нет, — отрезал Флинт. — Не правда. И не спрашивай, откуда я знаю. — Но это значит, что история какая-то была, а если история была, то ты обязан её рассказать, потому что… — Тассельхофф Непоседа, если ты не закроешь рот, я засуну в него ложку. Вместе с миской. Карамон, появившийся последним — он всегда долго умывался, по-детски фыркая и расплёскивая воду, — уселся рядом с братом и немедленно заказал двойную порцию всего, что было на кухне. Золотая Луна и Речной Ветер спустились вместе, тихие и спокойные, словно утро в степи, где они выросли. Они сели чуть поодаль, и дочь вождя, прежде чем прикоснуться к еде, на мгновение прикрыла глаза вознося молитву Мишакаль Эрик появился, когда завтрак был в самом разгаре. Он спустился по лестнице бесшумно — Рейстлин, сидевший спиной, узнал о его присутствии только по тому, как изменилось выражение лица Таса, который немедленно засиял, словно ему подарили новую карту неизведанных земель. Маска, разумеется, была на месте — чёрная, плотная, оставляющая открытым только рот. Одет он был всё в то же чёрное, но теперь Рейстлин заметил детали, которые ускользнули вчера: добротная ткань, аккуратные, хотя и затёртые швы, высокие сапоги, которые знавали лучшие дни, но всё ещё держали форму. Человек, который следит за тем, что имеет. Человек, который привык, что вещи должны служить долго, потому что новых не будет. — Доброе утро, — произнёс Эрик своим невозможным голосом, который даже в простом приветствии звучал как первая нота ещё не спетой песни. Ему ответили по-разному. Карамон — широкой улыбкой и приглашающим жестом на свободное место. Стурм — сдержанным кивком. Флинт — ворчанием, которое при ближайшем рассмотрении могло сойти за приветствие. Золотая Луна — мягкой улыбкой. Речной Ветер — коротким взглядом. Тас, разумеется, немедленно придвинулся к Эрику вместе со своей миской. — Ты знаешь, что в Балифорском порту водятся русалки? Флинт говорит, что нет, но я думаю, он просто не хочет признаваться, потому что однажды, наверное… — Тас, — сказал Рейстлин, не повышая голоса. Кендер осёкся и посмотрел на мага с выражением лёгкой обиды — так смотрит щенок, которому не дали догрызть хозяйский сапог. — Дайте ему поесть, — закончил маг. — У нас будет долгий день. Эрик бросил на него быстрый взгляд — благодарный? оценивающий? из-под маски трудно было сказать наверняка, — и сел рядом с Карамоном, который немедленно подвинул ему хлеб и сыр. — Ты вчера говорил, что знаешь капитана, — начал Стурм, когда с едой было покончено и трактирщик унёс посуду. — Кто он? Эрик допил воду — он не пил эля, заметил Рейстлин, ни вчера, ни сегодня, — и отставил кружку. — Её зовут Марта, — сказал он. — Марта Огнегривая. Капитан «Чёрной Чайки», одномачтового кеча, который ходит вдоль побережья уже лет пятнадцать. Она возит всё, что не тонет, и не задаёт вопросов, если платят золотом, а не сталью. И она не боится драконидов. — Почему? — спросил Карамон. — Потому что однажды они попытались досмотреть её груз, и она переломала им кости веслом. Всем троим. С тех пор её не трогают. Флинт крякнул — не то одобрительно, не то с сомнением. — Женщина-капитан, — проворчал он. — Это всегда к беде. — Женщина-капитан, которая бьёт драконидов веслом, — поправил Эрик с лёгкой усмешкой, — это к удаче. Особенно если вы хотите доплыть до Санкриста живыми. — Ты плавал с ней раньше? — спросил Стурм. — Плавал. И не раз. Она знает меня. Марта — минотавр, — добавил Эрик. — Наполовину. По матери. Отец был человеком, моряком из Тарсиса. Она выросла в порту и знает море так, как никто из людей не знает. И она… понимает, что такое быть другим. Рейстлин медленно кивнул. Это было разумно. Более чем разумно. Полукровка-минотавр, женщина, капитан контрабандного судна — лучшего проводника через оккупированные воды трудно было представить. — Где её найти? — спросил он. — В порту, где же ещё. Но не раньше полудня. Марта пьёт. С рассвета до полудня она мертвецки пьяна, и будить её — верный способ получить тем самым веслом по голове. А после полудня она трезвеет, проверяет снасти и готова говорить о деле. Нужно только прийти вовремя и с золотом. — Золото у нас есть, — сказал Карамон, хлопнув по кошелю на поясе. — Спасибо вчерашнему выступлению. Эрик чуть склонил голову — жест, который мог означать что угодно. Рейстлин поднялся, опираясь на посох. — Тогда до полудня у нас есть время. Предлагаю не тратить его на сидение в таверне. Тас, перестань таращиться на Эрика, будто он — экспонат в музее редкостей. — Я не таращусь! Я изучаю. У него очень интересная маска, и я думаю, не из шёлка ли она… — Тас. — Молчу, молчу. Эрик, к удивлению Рейстлина, тихо рассмеялся — коротким, почти неслышным смешком, в котором не было ни обиды, ни раздражения. Только что-то похожее на усталую признательность. — Пойдёмте, — сказал он, вставая. — Я покажу вам порт. И расскажу, чего ждать от Марты. Это… может пригодиться. Они вышли на улицу. Балифор просыпался — грязный, шумный, полный криков чаек, скрипа телег и разноязыкой брани портовых рабочих. В воздухе висела взвесь из соли и угольной пыли. Рейстлин прищурился — и надвинул капюшон глубже. Эрик шагал впереди, прокладывая путь с той же бесшумной кошачьей грацией, которую маг заметил ещё вчера. Маг сам не понимал почему подмечал детали в этом незнакомце и это ему не нравилось. Он нахмурился и потянул капюшон ниже, ах если бы от мыслей было бы также просто скрыться как и от мира! Тас пристроился рядом с Эриком, засыпая вопросами. Эрик к удивлению всех отвечал причём подробно. Он умудрялся так занять кендера что за всё время пути тот ещё не стащил ничего крлме ножа Эрика который тут же вернул после пропажи пары мешочков которые к всеобщему веселью оказались у Эрика. Кажется впервые Тассельхофф встретил равного противника. Рейстлин невольно заслушался — теперь истосковашись по прекрасному он приобрёл странную зависимость от голоса Эрика. Это злило его, но ничего поделать с собой он не мог. Карамон и Стурм шли следом, перебрасываясь короткими фразами о возможных опасностях пути. Флинт брёл позади, ворча о том, что море — не место для приличного гнома, а корабли строят исключительно для того, чтобы они тонули. Золотая Луна и Речной Ветер замыкали шествие, и дочь вождя время от времени касалась медальона на груди — жест, ставший привычным и почти бессознательным. Рейстлин смотрел на спину Эрика — узкую, прямую, обтянутую чёрной тканью, — и думал о том, что вчера сказал ему этот странный человек. «Ты, должно быть, либо невероятно отчаян… либо невероятно хорошо знаком с такими искусствами». Он узнал родственное. Уличный артист, которому приходилось выживать, полагаясь только на ловкость рук, голос и умение читать людей. Сколько раз сам Рейстлин, ещё до Испытания, до красных одеяний и посоха Магиуса, стоял на таких же пыльных площадях и показывал фокусы за медяки? Сколько раз его, худого, болезненного мальчишку с острым языком, прогоняли из приличных мест, потому что он был «не таким»? Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлое мертво. Его интересует только будущее. Лгать себе как и другим он мог виртуозно. А в будущем был Санкрист. И дракониды. И долгий, опасный путь через море, кишащее вражескими кораблями. И человек в маске, который обещал провести их этим путём. — Эрик, — окликнул он негромко. Певец обернулся, не сбавляя шага. Золотые глаза в прорези маски блеснули вопросительно. Раньше Рейстлин не замечал сколько эмоций могут передавать одни глаза. У этого человека они были удивительно выразительны. — Эта Марта, — продолжил Рейстлин. — Ты уверен, что она не продаст нас драконидам, если те предложат больше? Эрик ответил не сразу. Он прошёл ещё несколько шагов, ловко уклоняясь от мальчишки с корзиной рыбы, и только потом заговорил. — Марта ненавидит драконидов больше, чем любит золото. Это всё, что тебе нужно знать. — А что, если я скажу, что этого недостаточно? — Тогда я скажу, что ты прав. — Эрик чуть повернул голову, и Рейстлин увидел, как в прорези маски мелькнуло что-то похожее на улыбку — кривую, понимающую. — Но это всё, что есть. В Балифоре других капитанов, готовых везти такой отряд в оккупированные земли, просто не существует. Рискни. Ты же любишь рисковать, Маджере? Рейстлин не ответил. Но в глубине его золотых глаз мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. Они углублялись в портовые кварталы. Пахло хуже, чем у таверны, — рыбой, смолой, гниющим деревом и ещё чем-то неуловимо тревожным. Рейстлин крепче сжал посох и приготовился к долгому дню. В порту была своя атмосфера: здесь не было ни порядка, ни вежливости, ни того притворного благочиния, которое горожане соблюдали на главных улицах. Здесь была только жизнь — грубая, пахнущая рыбьими потрохами и дешёвым табаком, непристойно громкая и совершенно невозмутимая перед лицом взглядов, которые в других местах заставили бы людей расступиться. Рейстлина не трогали. Красные одеяния и посох помогали — но главным оружием были всё же глаза, и маг давно принял это как данность. Эрика не трогали по другим причинам. Рейстлин наблюдал — привычно, цепко, не подавая виду — и замечал, как реагируют на певца случайные прохожие. Сначала взгляд, потом заминка, потом либо отведённые глаза, либо что-то похожее на нелов накость, которую не знают как выразить. Маска парадоксальным образом не скрывала его, а привлекала внимание. Но Эрик шёл сквозь эти взгляды так, словно они были частью пейзажа — необходимой, привычной, не стоящей внимания. Ни ускоренного шага, ни сжатых плеч. Только ровная кошачья поступь. Это вызывало уважение. Тас, не замечая ровно ничего, рысил рядом и продолжал свой непрерывный монолог. — …а у тебя правда нет никаких родственников? Совсем? Потому что у меня есть, например, тётя Флоримен, но она живёт далеко, и мы почти не видимся, но я думаю, что это нормально, потому что она несколько раз говорила, что если я появлюсь у неё без приглашения, то она сделает из моей шляпы горшок для цветов и зароет в нём мои мешочки. — У меня нет родственников, — сказал Эрик ровно. — Которые имели бы значение. — Это другое! Это совсем другое, чем «совсем нет». Значит, кто-то всё-таки есть? — Тас, — сказал Рейстлин. — Рейстлин, я же просто разговариваю… — Ты допрашиваешь. — Нет, я интересуюсь! Это разные вещи! Допрос — это когда тебя привязывают к стулу и, потом светят фонарём в лицо, а я просто… — Тас, — голос Рейстлина прозвучал из-под капюшона с той интонацией, от которой у более благоразумных подкашивались колени. Кендер, разумеется, не относился к числу благоразумных. — ...У всех есть родственники, даже у драконидов, я слышал, они выводятся из яиц, но это же не значит, что у них нет мамы, просто мама — дракониха, что, наверное, очень неудобно, когда она зовёт тебя обедать а у неё из пасти дымится... — Тассельхофф. — На этот раз вмешался Стурм. — Дай человеку дышать. — Он и так дышит! Эрик, который всё это время шёл молча с лёгкой, текучей грацией, вдруг остановился. И от этого вся процессия, словно наткнувшись на невидимую стену, замерла следом. Тас по инерции ткнулся ему в ноги и возмущённо запищал. — Твой посох... — сказал Эрик. Он смотрел не на Рейстлина — на Золотую Луну. Точнее, на посох в её руке. Жезл из светлого дерева, увенчанный декоративным наконечником, напоминающим два полумесяца, соединенных сзади рогами, направленными вниз и вверх. — Он необычный, — продолжил Эрик. — Я заметил это ещё вчера. Это… магия? — Он чуть склонил голову набок — кошачий жест, полный внимания. — Артефакт? Золотая Луна не ответила сразу. Она смотрела на Эрика тем спокойным, пронзительным взглядом, который умела направлять на людей, словно видела их насквозь. — Да, — сказала она наконец. — Артефакт. Дар Мишакаль, богини целительства. — Лечит? — Эрик перевёл взгляд с посоха на её лицо, потом на остальных. Тас, который уже открыл рот, чтобы снова что-то спросить, вдруг сообразил, что сейчас его опередили, и выпалил с гордостью человека, которому наконец задали вопрос. — Ещё как лечит! Он даже может мёртвых поднимать, ну, почти, если не совсем мёртвых, и Золотая Луна однажды вылечила Речного Ветра, когда его поджарил дракон и это было очень страшно, потому что крови было… Эрик не обратил внимания на ответ кендера. Он продолжал смотреть на посох, и в его глазах за прорезью маски появилось что-то новое — не жадность, нет, скорее напряжённое, чуть настороженное любопытство. — Значит, он может исцелять, — повторил он медленно. — Любые болезни? Любые раны? Золотая Луна кивнула, чуть сжимая древко. — С помощью Мишакаль — да. Если вера сильна и если сам человек желает исцеления. Эрик замолчал. На секунду — только на секунду — его взгляд скользнул в сторону Флинта. Гном шагал чуть позади, опираясь на свой топор с таким видом, словно весь мир был ему должен и не собирался отдавать долги. Он тяжело дышал — свистяще выдыхал, что гном старательно маскировал под ворчание. — Тогда почему вы не исцелите его? — спросил Эрик. Тишина наступила мгновенно. Даже чайки, казалось, притихли. — Кого? — Флинт нахмурился, глядя на Эрика из-под кустистых бровей с выражением человека, которого только что незаслуженно обвинили в краже эля. — Вас, почтенный, — сказал Эрик ровно. — У вас проблемы с сердцем. Я слышу одышку уже второй день. Вы часто трёте левую сторону груди — делаете это автоматически, когда думаете, что никто не смотрит. И дайте угадаю, когда Вы встаёте утром, вам нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя. — Он чуть наклонил голову. — Я не маг, но кое-что смыслю в лекарском мастерстве. Ваше сердце скоро откажет. На секунду Флинт побагровел — от гнева или от смущения, разобрать было трудно. — Ты… откуда… — начал он, но запнулся, потому что в горле что-то булькнуло, и ему пришлось откашляться. Тас замер. Впервые за долгое время кендер не произнёс ни слова. Он смотрел на Флинта круглыми глазами, и в этих глазах медленно проступало что-то очень похожее на испуг. — Флинт? — голос Карамона прозвучал обеспокоенно. — Это правда? — Ничего не правда! — рявкнул гном, но рявкнул слишком громко, и от этого снова закашлялся, схватившись за бок. — Просто… устал. Дорога была долгой. И вообще, не лезьте вы ко мне со своей магией! — Флинт, — мягко сказала Золотая Луна, делая шаг вперёд. — Почему ты не сказал? — А что говорить? — Гном отступил на шаг, наткнулся спиной на Речного Ветра, который стоял недвижимо, как скала, и зло дёрнул плечом. — Что старый гном разваливается? Что я вам обуза? Я не… я не хотел… Он не договорил. Потому что в его глазах, красных от бессонницы и вечного ворчливого недовольства, вдруг блеснуло что-то совсем другое. Что-то, что он старательно прятал под слоями упрямства много лет. — Флинт, — снова позвал Карамон, и в его голосе было столько боли, сколько бывает у больших людей, когда они понимают, что не заметили страдания маленького. — Мы бы помогли. Мы всегда поможем. Ты же знаешь. — Я не хотел быть обузой, — повторил Флинт тише. — Вы и так… у вас свои заботы. Дракониды, эта война… а тут я со своим старым сердцем. Стурм, который всё это время стоял молча, положил руку на плечо гнома — осторожно, почти невесомо, словно боялся раздавить. — Ты — не обуза, Флинт Огненный Горн — Голос рыцаря был твёрд, как клинок его меча. — Ты — наш друг. И если мы не заметили, что тебе больно — это наша вина, не твоя. Рейстлин не сказал ничего. Он стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и смотрел на эту сцену с выражением, которое невозможно было прочитать. Но внутри у него что-то царапнуло. Он не заметил. Он, чьи глаза видели смерть в каждом живом существе, чей взгляд проходил сквозь плоть и находил гниение, кости, прах — он не заметил, что сердце Флинта бьётся неровно, с перебоями, что сосуды сужены, что внутри старого гнома зреет что-то, что могло оборвать его жизнь внезапно, как удар молнии. Он видел Флинта умирающим — как и всех остальных. Но он видел это как неизбежное будущее, отдалённое, туманное. Он не подумал, что это будущее может наступить завтра. Сегодня. Через час. Эрик заметил. Эрик, не обладающий магическим зрением, эот дерзкий уличный фокусник заметил то, что проглядел маг, прошедший Испытание. Рейстлин стиснул посох так, что побелели костяшки. — Золотая Луна, — сказал он. — Сделай это. — Но если Флинт не хочет… — Флинт, — произнёс маг, и в его голосе не было угрозы — только усталое, ровное спокойствие, которое почему-то всегда убеждало лучше крика. — Ты нужен нам живым. И не для того, чтобы тащить твой топор. А для того, чтобы ты ворчал, пил свой эль и называл меня «золотоглазым выродком». Я привык. Мне будет скучно без этого. Флинт посмотрел на Рейстлина. Долго. Потом перевёл взгляд на Золотую Луну, на Карамона, на Стурма, на Таса, который уже вовсю шмыгал носом, размазывая слёзы по щекам. — Ладно, — сказал гном сдавленно. — Ладно. Делайте. Но если я после этого отращу крылья и начну петь эльфийские баллады — я вас всех предупреждал. Золотая Луна улыбнулась — той тихой, светлой улыбкой, которая делала её похожей на утреннюю зарю над степью. Она подошла к Флинту, положила свободную руку ему на плечо и подняла посох. Кристалл на вершине посоха вспыхнул ровным голубым светом, который разлился по мостовой, по мокрым камням, по лицу Флинта, по бородам грузчиков, замерших в изумлении. Тепло пошло от посоха — живое, пульсирующее, пахнущее полевыми цветами и утренней росой. Флинт вздрогнул. Открыл рот, чтобы сказать что-то едкое — и не смог. Потому что в груди у него вдруг стало легко. Не так, как после хорошего глотка эля — по-другому. Так, словно оттуда вынули камень, который он носил так долго, что забыл, каково это — дышать полной грудью. — Ох, — сказал Флинт. — Ох, ты ж… Он сделал шаг. Потом другой. Потом остановился, прижал ладонь к груди — и замер. — Ну? — не выдержал Тас. — Ну как? Тебе лучше? Сердце не болит? Ты можешь бегать? Давай, побегай! Или спой! Ты никогда не поёшь, а теперь, когда сердце здоровое, может, запоёшь? — Тас, — сказал Флинт, но в его голосе не было обычного раздражения. Только изумление. — Заткнись. Он посмотрел на свои руки. Сжал их в кулаки. Разжал. Потом повернулся к Золотой Луне и сказал тихо, почти шёпотом: — Спасибо. — Не мне, — ответила она. — Мишакаль. — Ей я тоже скажу. На досуге. — Флинт прочистил горло, сглотнул и добавил уже громче, срывающимся голосом: — А пока — всем спасибо. И тебе, — он ткнул пальцем в сторону Эрика, — глазастый. Танис, который до этого задумчиво наблюдал за всем происходящим, наконец подошёл ближе к Эрику и похлопал его по плечу. — Если у нас и были какие-то сомнения в Ваших намерениях, — сказал он, — я думаю, они развеялись». Певец слегка вздрогнул от его прикосновения, и Танис быстро убрал руку. — Зачем настаивать на исцелении одного из наших членов, — продолжил полуэльф, — если вы намеревались выдать нас на пленение или убийство? «Возможно, чтобы мы больше ему доверяли,» — размышлял Рейстлин, — «чтобы мы не сомневались в дальнейших действиях.» Но сомнения были ненавязчивыми, неискренними, и он не высказал их вслух. Певец едва моргнул глазом, когда Голдмун подтвердила его подозрения относительно её посоха, несмотря на продолжающиеся поиски драконианцев. На досках объявлений были размещены объявления о розыске, в которых подробно описывался синий хрустальный посох, обнаружение которого заставило их бежать из Соласа сезон назад. Даже когда иллюзия, скрывавшая это, временно рассеялась, когда Голдмун исцелила гнома, если Эрик и узнал посох, то не подал никаких признаков. Верховный лорд Верминаард, возможно, и мертв, но другие верховные лорды щедро заплатили бы золотом и кровью, чтобы увидеть посох в своих руках. Даже если бы увидели кого-нибудь из своих. Танис, несомненно, рассматривал такую ​​возможность, в этом Рейстлин не сомневался. В прошлый раз, когда к их группе присоединился предатель, он пытался убедить их, что истинным предателем был сводный брат Таниса, а затем был погребен под грудой обломков. Эрик, возможно, и хочет отправиться с ними в Санкрист. Но Танис был прав. Зачем просить — нет, это было скорее требование — исцеления Флинта? Зачем указывать на это, если никто из остальных не заметил, если он намеревался их выдать? Как и много раз прежде, он не озвучил эти мысли. Несмотря на то, что исход дела оставался исключительно в пользу Эрика, это было излишним. Эрик склонил голову в ответ на похвалу Таниса. Райстлин снова заметил едва уловимый проблеск осторожного недоверия, словно он и не ожидал такой реакции на свое наблюдение и просьбу. Это недоверие исчезло так внезапно, что Райстлин усомнился в том, что кто-то еще это заметил, как он и предполагал, когда Эрик впервые проявил подобную эмоцию. — Я лишь рассказал тебе, что видел, — тихо сказал Эрик, — и как лучше всего это исправить. — «Немного в целительском мастерстве», — усмехнулся Стурм, — что для Стурма Яркого Клинка считалось улыбкой, — Откуда уличный фокусник знает, что такое признаки больного сердца? — — Уличные представления просто приносят мне доход, — ответил Эрик, поправляя маску на лице. — Я читаю. Верите или нет, некоторые из нас открывают книги время от времени. — Он бросил на Стурма косой взгляд, на его губах появилась лёгкая ухмылка. — К тому же я учусь у тех, кого встречаю в дороге — Он хотел сказать что-то ещё, но остановился, взглянув на небо. —Приближается полдень. Нам следует пойти поздороваться с Мартой. — Порт Балифора к полудню превращался в раскалённую сковороду. Солнце стояло в зените, и воздух над каменными плитами причала дрожал маревом, смешанным с испарениями дешёвого рома и рыбьего жира. Эрик вёл их через лабиринт складов и кранов с уверенностью человека, который мог бы пройти здесь с закрытыми глазами — и, возможно, так и делал, судя по тому, как легко он обходил груды ящиков и лужи, которых Рейстлин не замечал до последнего момента. — Она здесь, — сказал Эрик, останавливаясь у самого конца пирса. «Чёрная Чайка» оказалась именно такой, как он описывал: шхуна, выкрашенная в чёрный цвет, с потёртыми планширами. Но оснастка была в порядке — Рейстлин, не будучи моряком, всё же заметил, как аккуратно уложены канаты, как надраены медные детали такелажа. Корабль выглядел ухоженным. На палубе никого не было. Только чайка сидела на бизань-мачте и смотрела на них с выражением, которое у птицы можно было бы назвать презрительным. — Марта! — крикнул Эрик, приставив ладони ко рту. Тишина. — Капитан Марта Огнегривая! — повторил он громче. — Я привёл тебе заказчиков! С деньгами! Секунда, другая. А потом из-под палубного люка, как чёрт из табакерки, вынырнула женщина. Она была огромна. Карамон, пожалуй, уступал ей в плечах. Рога — короткие, тупые, как у быка — росли из её лба, придавая лицу выражение вечной, немного усталой воинственности. Одета она была в мужские штаны, закатанные выше колен, и руюашку с закатаннными локтями открывавшую руки, покрытые татуировками. — Эрик, — сказала она голосом, похожим на скрежет камней в дробилке. — Ты живой. Жалко. — И тебе здравствовать, капитан, — Эрик поклонился с лёгкой усмешкой. Марта спустилась на причал. Её карие глаза скользнули по отряду с оценивающим спокойствием мясника, который смотрит на тушу. — Воин. Соламнийский рыцарь. Кендер. Гном. Маг. Полуэльф. Жрица с посохом. — Она остановилась на Золотой Луне дольше, чем на других. — Я знаю этот посох. Не тот ли самый, за который дракониды обещают десять тысяч золотых? Золотая Луна не отвела взгляда. Её спокойствие было того же рода, что и у Марты — спокойствие человека, который видел смерть и не боится её. — Тот самый, — сказала она. — И ты идёшь с ним по Балифору средь бела дня. — Мишакаль защищает тех, кто верит. — Мишакаль, — Марта сплюнула на камни, — не защитила моего отца, когда его корабль сожгли у берегов Эргота. Она повернулась к Эрику. — Зачем ты привёл их ко мне? — Им нужно в Санкрист, — сказал Эрик. — У них есть золото. У тебя есть корабль. Я подумал, вы договоритесь. — В Санкрист, — повторила Марта. — Через пролив, который кишит драконидскими дозорами. — Она скрестила руки на груди. — Ты пьян, Эрик? — Трезв, как стёклышко — ответил певец. — И помню, что ты должна мне три одолжения. Марта замерла. — Ты не посмеешь. — Я всегда смею. — Эрик чуть наклонил голову. — Первое: ты везёшь нас в Санкрист. Второе: ты не задаёшь лишних вопросов. Третье: ты берёшь плату, которую мы предлагаем, и не просишь больше. Женщина-минотавр смотрела на него долго. Так долго, что Тас начал переминаться с ноги на ногу, а Флинт — нервно постукивать пальцами по топору. — Ты изменился, — сказала наконец Марта. — Раньше ты был нахальным щенком, но знал своё место. — Многое изменилось, — ответил Эрик. — Щенок вырос. Марта перевела взгляд на Рейстлина. — Двадцать тысяч, — сказала она. — Золотом. Половина сейчас, половина по прибытии. — Десять, — ответил маг не моргнув. — Пятнадцать. И я не высажу вас в море, если дракониды пойдут на перехват. — Двенадцать. Марта оскалилась — клыки блеснули на солнце. — Ты торгуешься как базарная торговка. — Вы торгуетесь как минотавр, который уже решил согласиться, но хочет сохранить лицо. На секунду Рейстлину показалось, что она ударит его. Карамон шагнул вперёд, но маг остановил его взглядом. А потом Марта рассмеялась — грубо, раскатисто. — Чёрт с тобой. Двенадцать. Половину сейчас. — Она протянула мозолитсую ладонь. Рейстлин вынул кошель и отсчитал монеты. Марта взяла их, подбросила на ладони, взвешивая, и кивнула. — Отплываем с вечерним приливом. Опоздаете — уходим без вас. — Она уже повернулась к трапу, но на полпути остановилась и обернулась. — Эрик. Ты идёшь с ними? — Иду. — Тогда не пой на моём корабле. — Её голос вдруг стал тише. — Мне не нужна команда, которая будет плакать в канаты при первом же шторме. — Договорились, капитан. Марта скрылась в трюме. Чайка на мачте презрительно чихнула и улетела. — Ну, — сказал Тас, нарушая затянувшееся молчание, — мне она понравилась. У неё очень красивые рога. — Тас, — вздохнул Флинт. — Что? Я просто говорю! Эрик посмотрел на Рейстлина. Маг стоял неподвижно, вглядываясь в чёрный борт «Чёрной Чайки», и на его тонких губах застыло выражение, которое у другого человека можно было бы назвать неудовлетворением. — Двенадцать тысяч, — сказал Эрик. — Ты сторговался хуже, чем я ожидал. Я думал, ты собьёшь до восьми. Рейстлин повернул голову — медленно, словно нехотя. — Да, она согласилась на двенадцать слишком быстро, — сказал Рейстлин . — Значит, согласилась бы и на восемь. Но сейчас не время для жадности. Нам нужен этот корабль. И она нужна нам настолько же, насколько мы нужны ей. — Почему ты так думаешь? — Потому что её корабль стоит на ремонте уже третью неделю, — ответил маг. — Я заметил свежий шов на правом борту и новые доски на палубе. Она не выходила в море как минимум месяц. И если она — контрабандистка, которая не работает, значит, у неё нет денег. — Он чуть усмехнулся — тонко, почти незаметно. — Мы — её единственный шанс расплатиться с долгами. И она это знает. Эрик молчал. Смотрел на собеседника своими золотыми глазами, и во взгляде чувствовалось уважение. — Ты опасный человек, Маджере, — сказал он наконец. — Я предупреждал, — ответил Рейстлин. — Опасно путешествовать со мной. Он развернулся и направился обратно в сторону таверны, опираясь на посох. Остальные потянулись за ним — кто с облегчением, кто с тревогой, кто с предвкушением.