вернуться домой.

Понедельник всегда ощущается лишним. Занка просыпается раньше будильника. Глаза открываются сами, без причины. Несколько секунд он просто лежит, смотрит в потолок, не двигается. Тихо. Он моргает, поворачивает голову к окну. Свет уже есть, но слабый, размытый, а будильник всё равно даёт о себе знать. Занка тянется, не глядя, вырубает его и остаётся лежать ещё пару секунд. Встаёт. Всё по привычке. Душ. Одежда. Кухня. Вода холодная, почти ледяная — пробивает быстрее, чем кофе. Есть не хочется. Не сейчас. Нет желания шуршать на кухне, пока в квартире так тихо. Он собирается быстро, скидывает в куртку ключи и перед выходом смотрит на дверь спальни, где сейчас мирно сопит Джаббер. Надо бы его разбудить, если по-хорошему, но ему ещё рано, а потому Ниджику просто уходит. На улице прохладнее, чем в выходные, которые прошли мимо, и парень идёт легко. Он выдыхает холодный воздух и впервые за начало этого года остаётся доволен понедельником. Выспался. Университет встречает привычно — стекло, двери, чужие лица. Всё как всегда. Занка заходит внутрь, не задерживаясь. Коридоры ещё не забиты до конца, шум пока терпимый, и можно идти спокойно, не лавируя между людьми. Он проходит мимо окон, мимо групп студентов, которые уже начали обсуждать что-то, и скрывается за дверьми в полупустой аудитории. Пара начинается медленно. Преподаватель говорит ровно, без скачков. Голос ложится фоном, не мешает. Занка слушает. Пишет. Иногда поднимает взгляд, думая только о будильнике его нового соседа. Услышит ли вообще? Он думает об этом на первой паре. Он думает об этом и на второй. Занка вновь добавляет номер соседа в контакты и уже решается написать, но в последний момент убирает телефон. Сам встанет. Не маленький. А он и правда встал. После второй пары Занка вылетает из аудитории. Рудо ясно дал понять в одном сообщении, что он ждёт его и выбора нет. Занка и сам голоден. Буфет встречает привычно — очереди, запах еды, разговоры. Занка берёт всё, что попадётся под руку, не вглядываясь, лишь бы быстрее. Поднос в руки — и к столу. Садятся рядом, как и всегда. Он начинает есть сразу. Быстро, почти сосредоточенно. Шум вокруг не исчезает, но становится дальше, глуше. Терпимо. Рудо что-то рассказывает. Про кого-то, про что-то — неважно. Занка кивает иногда, не вникая. Он рассказывает о приболевшей подруге и о брате не забывает, впихивая в рот свой обед. Головы у двоих резко поднимаются, когда где-то в углу разносится крик: — Ты смотри, кто пришёл! — оба парня обернулись. — Явление Христа народу! Слева от них, у столиков рядом со стеной, своим друзьям пожимал руки Джаббер. Живой. Громкий. Слишком. Как будто никуда не исчезал. Кто-то хлопает его по спине, кто-то тянет за плечо, перебивая друг друга. Смех, мат, вопросы — всё сразу, в кучу. Он отвечает так же — быстро, не дослушивая, перескакивая с одного на другое. Опять в центре. Занка смотрит. Недолго. Возвращается к еде, пожимая плечами на взгляд друга, пока тот тихо присвистывает. — Охуеть, — выдыхает он, не отрывая взгляда. — Живой. — Был бы мёртв — не орали бы, — спокойно отвечает Занка. — Не факт, — усмехается тот. — По нему бы и на похоронах орали. Кстати, он же у тебя ночевал? Занка кивает, пережёвывая еду. — А сейчас где живёт в итоге? — У меня. — А, норм. — отвечает он. — Стоп. Че? — Ну нихуя себе. Голос совсем рядом. Занка поворачивается, оглядывая только что подошедшего Джаббера. — Ты ушёл, — тянет он, наклоняя голову чуть вбок. — Даже не разбудил. Занка смотрит на него пару секунд и вновь возвращается к еде. Хотел бы разбудить — разбудил бы. Ну, он так-то хотел, но сильнее было желание оставить это на самого парня. Взрослый человек уже. В двадцать три и сам встать сможет, разве нет? Вот Занка так и решил. Без контакта молча слинять утром. — Ты спал. — Я бы проснулся. — Не выглядел. Рудо тихо хмыкает, поднимая взгляд. — О, так вы теперь реально вместе живёте? — К сожалению, — спокойно отвечает Занка. — К счастью, — тут же вставляет Джаббер и, не спрашивая, подтаскивает стул. Садится. Слишком близко. Локоть почти упирается в локоть. Тепло от него чувствуется сразу — слишком близко. Запах тоже тут же накрывает: воняет сигаретами, кофе. Занка на секунду замирает, но виду не подаёт. Только чуть сдвигает поднос, освобождая себе место, но бесполезно. Тот всё равно рядом. Шум за столом не меняется. Рудо продолжает говорить, уже переключившись на что-то новое, но краем глаза косится на них. С интересом. Как всегда, когда начинается что-то, что можно потом обсудить. Занка ест дальше. Джаббер рядом не сидит спокойно. Он вообще не умеет сидеть спокойно. То наклонится вперёд, упираясь локтями в стол, то откидывается назад, качаясь на ножках стула, то снова возвращается ближе. Постоянное движение, будто внутри у него что-то не даёт остановиться. Занка ощущает это кожей. Не смотрит, но чувствует. Как тот чуть разворачивается в его сторону. Как колено иногда задевает его ногу. Как рука ложится на край стола почти вплотную к его ладони. Случайно. Конечно. Джаббер уже вливается в разговор так, будто сидел здесь с самого начала. Перехватывает тему, перебивает, смеётся. Легко. Без усилий. Люди вокруг реагируют так же — кто-то отвечает, кто-то подхватывает. Всё идёт своим чередом. Он в своей среде. Как всегда. И всё равно периодически цепляется за Занку. Взглядом. Движением. Присутствием. Пока сам Ниджику один раз всё-таки косится в его сторону. Коротко, почти незаметно, разглядывая. Тот выглядит нормально, вроде. И глаза бегают, и движения чёткие. И правда проснулся и собирался в универ? Глоток. Вода тёплая, неприятная, но это не важно. Он просто допивает, ставит обратно и вытирает пальцы о салфетку. Аккуратно. Рядом движение снова меняется. Джаббер чуть подаётся ближе, почти наваливаясь плечом, но в последний момент останавливается. Замирает на грани, как будто держит себя, и смотрит вслед парню. Занка встал с места вместе с подносом, один раз взглянул на своего соседа, который уже запрокинув голову пялился на него. Смешной. Он отворачивается, разворачивается корпусом, чтобы не задеть лишний раз, и делает шаг в сторону от стола. Поднос в руках тянет вниз, ладони чуть скользят по пластику. Занка сжимает пальцы сильнее и идёт к стойке, не оглядываясь. Хотя чувствует — взгляд остаётся на нём. Тянется следом, цепляется за спину, за плечи. Не оборачивается. Сдаёт поднос, ставит аккуратно, как всегда. И почти сразу ловит движение. Джаббер уже не сидит. Занка оборачивается, разглядывает спину парня, тот уже временно прощается с Рудо и уходит к чужому столику. Ближе к своим. Там его снова подхватывают. Кто-то сразу тянет за плечо, кто-то хлопает по спине, наклоняются ближе, перебивают, смеются. Он встраивается в это без усилий — как будто никуда и не выпадал. Занка всё ещё не понимает, как именно такой шумный человек, чьё пространство всегда наполнено другими людьми, обратил внимание на него. Скучный человек, скучная жизнь. Он отворачивается. Разворачивается полностью и идёт к выходу из буфета. Шаг ровный, без спешки. Людей стало больше, приходится чуть менять траекторию, обходить, пропускать. Плечом задевают — он не реагирует. Коридор встречает шумом, который уже не терпимый — обычный. Голоса, шаги, звонки, кто-то смеётся слишком громко, кто-то спорит прямо на ходу. Понедельник окончательно проснулся. И пары подходят к концу. — Уставший-то какой! — Энжин уже ждёт у въезда на территорию. Рудо уселся на переднем сиденье, играет в какой-то шлак, пока его старший стоит и курит у тачки. Неужели выходные? Занка выходит за ворота, щурится от света, который уже не серый — живой, уставший вместе с городом. Дневной и яркий. Идёт прямо к ним. Энжин идёт прямо к нему, улыбается свежо и ярко, подхватывая Занку под руку, почти тащит его к машине, пока тот устало валится головой на плечо мужчины. Сегодня его опять заберут, и он не видит вышедшего вместе с корешами Джаббера. Тот наблюдает за своим новым соседом, за своими знакомыми и молча достаёт сигареты, после чего смеётся с очередной шутки. Занка не видит, как тот задерживается у ворот дольше остальных. Не видит, как взгляд цепляется и не отпускает, даже когда рядом уже говорят о чём-то другом. Как сигарета тлеет быстрее, чем обычно, потому что забывают затянуться вовремя. Он уже в машине. Дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая университет, шум, людей — всё остаётся снаружи. Внутри тепло, чуть душно. Знакомо. Безопасно. Занка откидывается глубже в сиденье, закрывает глаза на пару секунд. Дышит ровно, почти вжимается в машину, желая раствориться в ней, пока впереди Энжин нарубает музыку. — А этот не едет? — разносится с водительского. — Он ещё учится. Он кивает. Машина трогается. За окном медленно тянется город — люди, светофоры, витрины, серые дома, редкие пятна зелени. Всё движется, но не цепляет. Понедельник проходит вместе с дорогой, вязкий, длинный, но уже не такой лишний, как утром. Глаза закрываются сами. А где-то позади остаётся шумный двор университета, где Джаббер докуривает до фильтра, щёлкает окурок в сторону и наконец отворачивается. Его тоже тянут — за плечо, за слова, за привычную жизнь. Он отвечает, смеётся, включается обратно так же легко, как всегда. Его тянут вместе со шмотками подальше от учаги, и он не сопротивляется. Сваливает с пар вместе с знакомыми, будто его и не было там. Уже вечером, пока Занка ужинает в своём доме, открывается дверь. Джаббер проходит в коридор, хлопает дверью и больше не двигается. Стоит в проходе, руки в карманах, плечи напряжены. Занка хочет подняться, но остаётся на месте. Только пытается разглядеть застывшего парня за углом. Он поел, убирать не спешит, пьёт чай. На плите остывает ужин. — Разувайся. — доносится из кухни. — Ага. Никто не шевелится. — Ты заходить будешь? — Захожу уже, — голос глухой, без обычной усмешки. Джаббер всё-таки скидывает обувь. Не глядя, не нагибаясь — просто стягивает носком пятку, оставляет ботинки криво. Куртку вешает мимо крючка — та падает на пол. Он не поднимает, только смотрит в пол, подпинывая её, но всё же проходит на кухню. Не садится. Останавливается у стола, опирается ладонями о столешницу, смотрит в столешницу. Не на Занку. — Есть будешь? — Занка кивает на плиту. — Не хочу. Занка молчит. Просто смотрит. Джаббер первым отводит взгляд. Проводит ладонью по лицу — устало, раздражённо. — Я не голоден, — уже тише. — Ладно. Пауза. Тишина давит. За окном машина проехала, где-то хлопнула дверь. На плите остывает ужин. — Ты чего такой напряжённый? — Занка говорит ровно, без нажима. — Нормальный. — Я просто вижу, — Занка не отводит взгляд. — И чё ты видишь? И правда. Что там можно увидеть? Ведь ещё пару часов назад он торчал в одной хате со своими дружками, пытаясь удержать себя в руках и не нажраться. Не вернуться домой угашенным, не уснуть по пути и не беспокоить Занку. Сначала зашли «на минуту». Кто-то сказал, что у него есть кое-что новенькое. Джаббер не хотел. Честно. Стоял у двери, смотрел, как один уже нажравшийся лежит на диване, как второй тянет с трубки. И хотелось. Так, что сводило челюсть и немели пальцы. Он ушёл через полчаса. Не попробовав. Сказал, что завтра пары, что ему надо, что он потом. Кто-то засмеялся, опять послав нахуй, припомнили, что общага — это не дом. Джаббер не обернулся. Хочется. До тряски и скрипа зубов хочется, просто пиздец. Вспоминал только, что деньги в кармане нужны, чтобы Занке хоть как-то помогать, и проебать их сейчас никак нельзя. Нельзя и въебаться где-то в луже, уснуть за ЦТП, чтобы потом оправдываться перед человеком, который просил предупреждать, если уйдёшь. Блять. Но всю дорогу домой трясло. Не от холода — оттуда, изнутри. Руки дрожали, когда доставал сигарету. Прикурил с третьей попытки. Затянулся глубоко, почти до кашля. Ничего не изменилось. Шёл и думал о том, что Занка, наверное, уже ужинает. Сидит за столом, пьёт свой чай, смотрит в окно. Не знает. Не должен знать. И теперь стоит на кухне, опираясь ладонями о столешницу, и чувствует, как пальцы всё ещё подрагивают. Прячет руки в карманы, сжимает в кулаки. Не помогает. Занка смотрит на него. Не сверлит взглядом — просто смотрит. Как смотрят на что-то, что пытаются понять. Джаббер отводит глаза первым. — После универа, — добавляет Джаббер. — Зашли на полчаса. Занка всё ещё молчит. Джаббер поднимает взгляд — встречается с его глазами. Долго не выдерживает. — Не смотри так. — Как? — Как будто я уже что-то сделал. — А ты сделал? — тихо. — Нет. Занка кивает. Не «верю» — просто принимает к сведению. — Садись, — говорит он. — Ешь. — Я сказал, не хочу. — Не хочешь — не ешь. Посиди хотя бы. Джаббер не двигается. Стоит, смотрит в столешницу. Чувствует на себе взгляд — не давящий, но настойчивый. Как рука на плече, которую не сбросить. Он всё-таки садится. Не напротив — сбоку, чтобы не смотреть в лицо. Кладёт руки на стол, сцепляет пальцы. Занка пододвигает к нему кружку с чаем — остывшим, горьким. Джаббер берёт, не глядя. — Я не принял, — говорит он тихо. — Отказался. — Я понял. Он пьёт чай — горький, холодный. Занка не торопит. Сидит рядом, смотрит в окно. За стеклом уже темно, фонари зажглись, кто-то идёт с собакой, кто-то возвращается с работы. Обычный вечер. Как будто ничего не случилось. Но Занка знает — случилось. Что-то внутри этого вечера сдвинулось, стало тяжелее, плотнее. Он чувствует это спиной, затылком, краем сознания, когда смотрит не на улицу, а на отражение Джаббера в стекле. Тот сидит, сгорбившись, пальцы сцеплены так, что побелели костяшки. Кружка почти пуста, но он всё ещё держит её, будто не знает, что с ней делать. Занка не торопит. Не спрашивает. Просто сидит рядом, чувствуя, как между ними течёт что-то вязкое, невысказанное. Он хочет спросить — где, с кем, почему ушёл, почему вернулся таким. Но слова застревают где-то в горле, потому что он боится ответа. Не принял — и бог с ним, а трясётся так, словно пачками жрал сидел. Джаббер допивает чай. Ставит кружку на стол — глухо, неловко, край задевает тарелку. Занка слышит, как звенит фарфор, и на секунду замирает. Джаббер не извиняется. Отодвигается от стола, встаёт. Не смотрит на Занку. Идёт к дивану, падает на него не раздеваясь. Лежит, уставившись в потолок. Занка идёт следом, смотрит на него через проём. Видит, как Джаббер трёт переносицу, как проводит ладонью по лицу — медленно, будто проверяет, всё ли на месте. Как замирает с рукой у рта, будто хочет что-то сказать, но не говорит. Занка ждёт. Не дожидается. Он уходит, убирает со стола. Моет кружки, вытирает столешницу. Движения привычные, почти автоматические — но пальцы дрожат, когда он ставит чашку на сушку. Он замечает это и сжимает ладонь в кулак. Не помогает. Проходит в комнату. Останавливается у дивана. Джаббер не спит — глаза открыты, смотрят в никуда. Он даже не моргает, когда Занка заслоняет свет, который в итоге вырубает и сам ложится на свою кровать. Занка закрывает глаза. Не спит. Думает о том, что сказал Джаббер: «Я не принял». И о том, что не спросил — а хотел. И о том, что не спросит, наверное, никогда. Потому что если спросить — придётся что-то делать. А он не знает что. Не умеет. Может только впустить. И сидеть рядом. И молчать. Надо же таких проблем на себя нагрести, просто впустив знакомого в дом. А он ворочается на диване. Плед шуршит, диван скрипит. Занка слышит, как тот переворачивается на спину, как проводит рукой по лицу, как вздыхает — тяжело, протяжно. Потом тишина. Такая плотная, что звенит в ушах. Уснул. — Занка, — голос глухой, в подушку. — М? — Ты спишь? — Нет. Пауза. Долгая. Занка слышит, как Джаббер сглатывает, как набирает воздух в грудь. И опять молчит. Ничего не говорит, просто дышит в подушку, держит её кулаками по обе стороны, громко и тяжело вздыхая, пока Ниджику пытается уснуть. Да было бы. Занка поворачивает голову в темноту. Не видит лица — только силуэт, свернувшийся калачиком под пледом. Спина напряжена, плечи сжаты — будто ждёт удара. Но он всё же замолкает. И дыхание становится ровным, глубоким. А Занка лежит и смотрит в потолок. Думает о том, что завтра снова рано вставать. О том, что Джаббер, наверное, опять не заведёт будильник. О том, что придётся будить его самому. И о том, что это, наверное, уже навсегда. Он поворачивается на бок, утыкается носом в подушку. За окном ещё не ночь, но они оба ложатся раньше. Даже весной вечера тёмные. Но глубокой ночью Занка просыпается. Выспался? Или на нервах поднялся? Он открывает глаза — в комнате темно. Поворачивает голову к дивану. Пусто. Плед сброшен на пол, подушка смята, но никого нет. Занка замирает на секунду. Слушает. В квартире — ничего. Ни шагов, ни воды, ни чужого дыхания. Он садится на кровати. Не зажигает свет. Смотрит на дверь в коридор — там темно, но из-под двери на кухню пробивается слабая полоска света. Не яркая — ночная, от фонаря за окном. Или луны. Занка встаёт. Пол холодный, но он не ищет тапки. Идёт тихо, почти неслышно. Открывает дверь. Свет на кухне не горит. Но окно открыто — шторы колышет сквозняком, холодный воздух тянет с улицы. И в этом холодном, сером свете, спиной к двери, на подоконнике сидит Джаббер. Он не курит. Просто сидит, согнувшись, локти на коленях, голова опущена. Ноги босые, одна рука безвольно свисает вниз, касаясь пола. Он даже не вздрагивает, когда Занка заходит. Просто знает, что это он. Занка останавливается в дверях. Не подходит сразу. Смотрит на него — на голые ступни, на согнутую спину, на пальцы, которые чуть подрагивают на колене. — Не спится? — голос тихий, хриплый со сна. Джаббер не отвечает. Не поднимает головы. Занка сонный, криво делает шаг. Второй. Подходит к окну, останавливается рядом. Опирается плечом о стену, смотрит не на Джаббера — в окно, на улицу. Там темно. Фонари горят тускло, двор пустой, где-то далеко машина проехала. Парень на окне даже не дёргается. Смотрит в окно, разглядывая одну точку. Занка поворачивает голову, смотрит на него. Джаббер так и сидит, сжавшись, лицо почти не видно — только впалые щёки, напряжённая челюсть, тень под скулой. — Иди в комнату, — тихо. — Не хочу. — Джаббер. — Не хочу, — повторяет он. Тише. Без злости. Просто — не хочу. Занка молчит. Отталкивается от стены, садится на подоконник напротив. Не рядом — так, чтобы видеть лицо. Джаббер не поднимает глаз. — Слушай, — начинает Ниджику. — Я знаю, что ты себя ругаешь, но я тебя впустил по своему желанию. Мне тебя не жалко было. — Занка отталкивается от стены, садится на подоконник напротив. Не рядом — так, чтобы видеть лицо. Джаббер не поднимает глаз. — Ты хороший человек, я это знаю давно, и не виню тебя за то, что ты к своим сбежал. — Они не мои. — Знаю, — отвечает он. — Я горжусь тобой. И Джаббер дёргается. Моргает быстро, сглатывает нервно, поворачивается к парню, стеклянными глазами разглядывая его. Смотрит, словно маленький щенок, а пальцы всё сильнее вжимаются в домашние штаны на ногах. Занка видит этот взгляд. Видит, как Джаббер сглатывает, как дёргается уголок губ — будто хочет что-то сказать, но не может. Как зрачки расширены даже в темноте, и что-то внутри не даёт ему покоя. Он не отводит глаз. Сидит напротив, на холодном подоконнике, чувствуя, как сквозняк задувает под футболку, как волосы шевелит ветром. И смотрит. Не на лицо — в глаза. В эти красные, уставшие, испуганные почти. — Я горжусь тобой, — сказал он. И сам не ожидал, что это прозвучит так просто. Так правдиво. Джаббер моргает. Один раз. Второй. Потом закрывает глаза совсем — и сидит так, с закрытыми, будто боится, что если откроет, то всё исчезнет. Но он реален. Занка не двигается. Не трогает его. Не говорит больше ничего. Просто сидит напротив, чувствуя, как между ними течёт что-то тёплое, тягучее, то, чему он не знает названия. Что-то такое странное. То, что заставляет его вставать ночью, идти на холодную кухню, садиться напротив человека, который боится самого себя. Джаббер открывает глаза. Смотрит — прямо, впервые за этот вечер. Взгляд тяжёлый, но не колючий. Уставший. Благодарный. Он не говорит «спасибо». Не говорит ничего. Только проводит ладонью по лицу — медленно, будто стирает что-то невидимое. Потом отталкивается от подоконника, спускает ноги на пол. Встаёт. Шатается чуть — затекли, наверное. Или всё ещё трясёт. Занка тоже встаёт. Не помогает — просто рядом. Джаббер делает шаг к выходу с кухни, останавливается. Смотрит на диван в комнате, на скомканный плед, на подушку, которая съехала на пол. Потом переводит взгляд на кровать Занки. Замирает. Разворачивается к парню и видит, как Занка улыбается. Совсем легко, подталкивая того в спину. — Я не хочу спать. — Но давай попробуем? Он проходит мимо Джаббера, уже не касаясь. Идёт к своей кровати, садится на край. Смотрит на Джаббера — приглашающе? Требовательно? Он сам не знает. Просто смотрит. Джаббер не двигается. Стоит в дверях, сжимает пальцы в кулаки, разжимает. Сглатывает. Делает шаг. Второй. Подходит к кровати, останавливается, глядя на Занку сверху вниз. В темноте его лица не разобрать — только силуэт, напряжённые плечи, руки, висящие вдоль тела. Занка отодвигается к стене. Оставляет место. Джаббер садится на край. Медленно, будто боится, что кровать под ним проломится. Ложится на спину, смотрит в потолок. Не накрывается. Не двигается. Только дышит — часто, неглубоко. Занка ложится рядом. Не касается — просто рядом. Смотрит в тот же потолок, слушает чужое дыхание. Тишина. Не та, что давит — другая. Тёплая. Почти домашняя. Джаббер поворачивает голову. Занка чувствует это — взгляд на щеке, на виске. Не отвечает. Ждёт. — Я не… — голос Джаббера — шёпот, хриплый, почти сломанный. — Я не хочу тебя подвести. Я найду работу, буду помогать тебе. Обещаю. Занка поворачивается. Теперь они смотрят друг на друга. В темноте — только отражения, блики от фонарей, тени. — Не подведёшь, — говорит он. И сам не знает — правда или нет. Но сейчас — верит. Джаббер закрывает глаза. Пальцы его руки, той, что лежит между ними, чуть двигаются — будто ищут что-то. Занка видит. Медленно, осторожно кладёт свою ладонь рядом. Не берёт за руку — просто кладёт. Подушечки пальцев почти касаются. Джаббер замирает. Потом его пальцы сдвигаются — на миллиметр, не больше. Касаются Занкиных. Холодные. Дрожат чуть заметно. Они лежат так. Не держатся за руки — просто касаются. Кончиками пальцев. Этого достаточно. Занка закрывает глаза. Чувствует тепло — не от тела, откуда-то изнутри. Чувствует, как дыхание Джаббера выравнивается, становится глубже, спокойнее. Чувствует, как напряжение уходит из его плеч, из пальцев, из воздуха между ними. — Спишь? Не спит. — Не уходи. Занка молчит. Смотрит на свои руки. — Обещай, — повторяет Джаббер тише. — Обещаю. И это, наверное, самая страшная ложь, которую он когда-либо говорил. Потому что он не знает — сможет ли остаться. Не знает — захочет ли. Но сейчас, в темноте, под холодным одеялом, с дрожащими пальцами Джаббера, которые тянутся к нему, — он верит, что сможет. Джаббер засыпает первым. Дышит ровно, тепло разливается по пледу. И Занка засыпает. Так ночь наконец-то становится самой тихой. Они так и лежат на обеих сторонах кровати, только пальцы рук касаются друг друга где-то на самой середине. Холодные. Пообещавшие. --- Занка просыпается от того, что ему жарко. Не от одеяла — от тела рядом. Джаббер сполз со своей половины кровати в какой-то момент, или он осознанно это сделал — не важно, но сейчас он лежит, уткнувшись носом в локоть Занки. Одеяло на нём сбилось, ноги голые, одна рука закинута на живот парня, прямо поверх одеяла. Занка не двигается. Смотрит в потолок. За окном уже светло — серый, уставший свет понедельника, который на самом деле уже вторник. Будильник молчит. Или он его не слышал. Или не заводил. Он поворачивает голову — медленно, чтобы не разбудить. Джаббер спит с открытым ртом, лицо расслабленное, без той вечной напряжённой усмешки. Под глазами тени — не такие страшные, как ночью, но заметные. Ресницы дрожат иногда — снится что-то. Занка смотрит на него долго. Слишком долго. Потом аккуратно, почти не дыша, убирает руку с живота. Джаббер всхлипывает во сне, хмурится, но не просыпается. Занка замирает на секунду — потом всё-таки встаёт. Пол холодный. Он идёт на кухню на цыпочках, закрывает за собой дверь почти без звука. На кухне — беспорядок. Вчерашняя тарелка на столе, кружка с остатками чая, пакет с мусором не завязан. Окно открыто — всю ночь, наверное, так и стояло. Занка закрывает его, трёт замёрзшие плечи и ставит чайник, достаёт кружку. Смотрит в окно. Двор уже проснулся. Кто-то идёт с собакой, кто-то курит у подъезда, женщина тащит пакеты. Обычное утро. Как будто ничего не случилось. Как будто он не сидел ночью на подоконнике с человеком, который боится сам себя. Сейчас спит так мирно. Чайник щёлкает. Занка заливает кипяток, не глядя, задевает ложкой — звонко, громко. Замирает. Прислушивается. Из комнаты — тишина. Не проснулся. Занка выдыхает. Берёт кружку, садится за стол. Не завтракает — просто сидит, греет пальцы о горячую керамику, раздумывая о прошедшей ночи. Через пятнадцать минут дверь открывается. Джаббер стоит в проходе, заспанный, волосы торчат во все стороны, футболка задралась, открывая полоску живота. Трёт глаза кулаком, как ребёнок. — Ты чего так рано? — голос сиплый, сонный. — Не рано. — В смысле? — он щурится на часы на микроволновке. — Блять. А будильник? — Ты не проспал. Всё хорошо, садись. — Я? — Джаббер проводит ладонью по лицу. — А ты? — Садись давай. — Хорошо, командир. Он заходит на кухню, падает на стул напротив. Смотрит на Занку — мутно, несфокусированно. Потом переводит взгляд на кружку. — Чай дашь? — Налей сам. — Тогда не буду. Джаббер усмехается — той самой привычной усмешкой, которую Занка ненавидит и к которой уже привык. — Злой с утра. — Не выспался. — Это я не выспался, — Джаббер трёт шею, морщится. — Ты чё помятый такой? — Ты почти на мне спал. Джаббер отводит взгляд. Встаёт, идёт к чайнику, наливает себе кипяток. Долго, слишком долго возится с пакетиком. Не оборачивается. — Я не помню, — говорит он наконец. — Что именно? — Как я там оказался. — Забей. Я просто тебя ночью позвал, когда ты у окна мёрз. Пей и собирайся. Джаббер замирает с кружкой в руке. Морщится — горько. Не жалуется, садится напротив Занки, между ними стол с остатками вчерашнего ужина, холодный чай, недосказанность. — Че я говорил? — Сказал, что работу найдёшь. — Найду. — Джаббер. Занка зовёт его и поднимается с места, оставив чай недопитым. Он уже без сомнений кладёт ладонь на голову парня, оглаживая пальцами отросшие волосы на корнях. — Не ври мне никогда. Джаббер отводит взгляд. Допивает чай залпом, ставит кружку. — Хорошо, — говорит он. — Ты тоже не ври мне больше. Поднимается. Останавливается у выхода с кухни, не оборачиваясь. — Не буду. — Обещаешь? Занка молчит. Смотрит в кружку. — Обещаю. И это неправда. Потому что он уже врёт. Каждое утро, когда делает вид, что не замечает, как дрожат руки Джаббера. Каждый вечер, когда делает вид, что засыпает, а сам слушает — дышит ли тот на соседнем диване. Но сейчас он говорит «обещаю». И Джаббер кивает. — Тогда пошли, — говорит он. — А то опоздаем. Занка встаёт. Идёт за ним. Собираются они молча. Ниджику уже одет, стоит у зеркала в коридоре, поправляет ворот. Джаббер возится в комнате — шуршит, матерится, что-то роняет. Выходит через пять минут, на ходу застёгивая куртку. — Ты вечно копаешься, — бросает Занка, не оборачиваясь. — Я вообще мог бы не пойти, так что цени. В ответ он только закатывает глаза, но ничего не говорит. Просто открывает дверь. Выходят вместе. На лестнице Джаббер идёт сзади, но всё равно умудряется задевать. Не специально — просто не умеет держать дистанцию. — Ты можешь идти нормально? — А я мешаю? — Да. — Хорошо тогда. Занка не отвечает. Ускоряет шаг — бесполезно. Джаббер ускоряется следом. На улице — холодно. Небо серое, ветер срывает с крыш капли. Весна ещё не спешит ворваться во всей красе, и Занка поднимает воротник, суёт руки в карманы. Джаббер рядом — такой же, только без капюшона, дреды растрёпаны. — Надень шапку. — У меня её нет. — Ну и мёрзни. — Сволочь ты, Занка. Идут дальше. Молча. Но не неловко — так, как будто всегда так ходили. Джаббер периодически подбегает к грязным сугробам, что ещё не растаяли, лепит снежок и под угрозой выселения выбрасывает его обратно, закатывая глаза. Но всё равно не может сдержаться. Глазами находит чистый, правда чистый, снег и уже рядом валит Занку прямо в снег. Они проваливаются вместе, Джаббер лежит сверху и смеётся в грудь парню, пока тот без злобы забрасывает снег за шиворот шипящему соседу. Так и до универа добираются быстро. Оба сырые и молчат. Занка идёт своим обычным шагом — ровным, без спешки. Джаббер рядом то ускоряется, то отстаёт, засматривается по сторонам, на ходу достаёт сигареты, но не прикуривает. Крутит в пальцах. — Не кури перед входом, — говорит Занка. Джаббер вздыхает — громко, театрально — но убирает пачку в карман. — Тебя сложно не слушаться, — бормочет он. У ворот их уже ждут. Точнее, не их — просто там всегда кто-то есть. Рудо, пара знакомых, девчонки из параллельной группы. Но когда они подходят вместе, взгляды цепляются сразу. Не потому что что-то необычное — просто Джаббер в универе в начале недели, на первой паре, да ещё и не один — это событие. — О, — тянет Рудо, выдыхая дым. — Явление второе. И с кем я вижу? — Заткнись, — лениво отзывается Джаббер, закидывая руку на плечи парня. Рудо смеётся. Джаббер хлопает его по плечу, что-то говорит тихо — Занка не слышит, да и не пытается. Заходит в дверь, оставляя их снаружи. Внутри — привычный шум. Коридоры уже полные, кто-то бежит, кто-то стоит у стенки, листая телефон. Занка идёт к аудитории, не глядя по сторонам. Джаббер догоняет его уже внутри, у двери. Рядом с ним кто-то ещё — парень с их потока, кажется, с первого курса. Что-то говорит, жестикулирует. Джаббер кивает, отвечает, смеётся — и всё равно поворачивает голову, смотрит на Занку. Коротко. Быстро. — Домой вместе. Он так же быстро и звонко чмокает парня в щеку и отлетает, пока не получил по шапке. Занка замирает на секунду. Щека горит — то ли от холода, то ли от прикосновения. Он не поднимает руку, не трогает это место. Просто смотрит на Джаббера, который уже отскочил на безопасное расстояние, улыбается во весь рот и явно ни капли не жалеет о содеянном. Он далеко, доскакал с другом до конца коридора и с широкой улыбкой машет Занке. Рудо за спиной давится смехом, но Занка не оборачивается. Смотрит только на Джаббера — на его красные от ветра щёки, на прищуренные глаза, на эту вечную дневную улыбку, которая теперь не бесит. Почти. Вспоминаются его руки ночью. Ну и пиздец. — Ну нихуя себе, — Рудо подходит ближе, засовывает руки в карманы. — Вы теперь так? — Так — как? — Ну… — Рудо мнётся, кивает в сторону двери, за которой скрылся Джаббер. — Целуетесь. Занка замирает. Смотрит на Рудо с прищуром и, закатив глаза, просто проходит в аудиторию. Пары тянутся медленно. Занка слушает, записывает, кивает — всё как обычно. Но мысли не там. Они где-то в коридоре, на первом этаже, в аудитории, где сидит Джаббер. Слушает ли он? Или уже уткнулся в телефон? Или спит головой на столе? Он ловит себя на том, что прокручивает в голове утро. Как Джаббер лежал на нём, как они пили чай, как он пообещал не врать. И как чмокнул в щёку перед входом. Занка трёт переносицу, прогоняет мысли. Не время. Но они возвращаются. Он пытается уловить суть сегодняшней темы, но всё ещё чувствует своими пальцами чужое. Ощущение не ушло с прошедшей ночи, оно только закрепилось где-то внутри самого парня, и ему впервые хочется сделать для Джаббера что-то хорошее. По крайней мере на время их сожительства он хочет показать, что тот всё-таки не один. Занка думает о том, что нельзя переживать все страдания в одиночку. Когда ему было плохо, рядом был Энжин. Человек, что спасал от навязчивых мыслей и спасает по сей день. У Джаббера нет никого. И Занка прощает ему отсутствие денег, он готов платить за него тут и там, готов просто находиться рядом такими ночами, зная, что утром ему будет плохо. Он согласен не спасать его, а помочь пережить, и только на такой уговор с самим собой Ниджику соглашается. После четвёртой пары он выходит из аудитории последним. Коридоры уже почти пустые — кто-то ушёл на обед, кто-то домой. Занка идёт к выходу, не глядя по сторонам. Знает, что Джаббер будет ждать. Сказал же. Он ждёт. Стоит у входа, прислонившись к стене, натянув капюшон почти на глаза. В руках — сигарета, но он не курит — просто держит, смотрит, как тлеет табак, глубоко тонет в своих мыслях, пока Занка подходит к нему. Когда видит, как тот бросает окурок в урну, отталкивается от стены. — Замёрз? — Не. Только вышел. — Не кури на территории. Джаббер молчит. Идёт, смотрит себе под ноги. Трогает край своей куртки, мнёт в пальцах. Только идёт чуть ближе, плечо к плечу. И не отстаёт. В магазин по дороге заходят вместе. Тепло ударяет в лицо, музыка играет тихая, не раздражающая. Занка идёт сразу к стойке с водой. Пара бутылок летят в корзинку, которую держит Джаббер, после идёт печенье, овощи, и туда же неожиданно летят четыре бутылки пива. Занка смотрит вопросительно, но его успешно уговаривают выпить вечером по бутылочке. Занка смотрит на четыре стеклянные бутылки, потом на Джаббера. Тот улыбается — виновато, но настойчиво. — По одной. Ну, максимум по две. — Ты вчера не хотел есть. А сегодня пиво. — Я голоден сегодня, — Джаббер пожимает плечами, уже толкая корзину дальше. — И вообще, это расслабиться. У тебя выходные скоро. — Один раз. Можешь ещё одну взять. Занка не спорит. Не потому, что согласен — просто не хочется портить вечер. Джаббер сегодня другой. Не такой, как вчера. Не потерянный, не дрожащий. Живой. Почти как раньше, только тише. Без надрыва. Он расплачивается, забирает пакет. Джаббер молчит, идёт следом, руки в карманах. На улице уже скоро начнёт темнеть, весенний вечер будет тянуться долго, но солнце всё равно садится рано. Фонари уже горят, ветер стих, и воздух кажется мягче, чем утром. — Дай понесу, — Джаббер тянется к пакету. — Сам донесу. — Зан-Зан, я не больной. — Я знаю. В следующий раз сам понесёшь. Джаббер усмехается, но не настаивает. Ему дают обещание, словно ребёнку, и он идёт рядом, иногда задевает плечом. Не специально — просто так выходит. Дома тепло. Занка ставит пакет на стол, достаёт продукты. Джаббер помогает — молча, без просьб. Достаёт тарелки, раскладывает вилки. Не мешается. Занка смотрит на него краем глаза — как двигается по кухне, как открывает холодильник, как трогает край столешницы пальцами. Свой. Домашний. Джаббер оборачивается, улыбается. Свет на кухне жёлтый, тёплый, и его лицо в этом свете кажется мягче, даже моложе. Без тени под глазами — ну, почти. Без этой вечной напряжённой складки между бровями. — Ты странный сегодня, — говорит Занка. — Я всегда странный. — Нет. Сегодня ты прямо как пёсик. Джаббер лает. Пугает своего соседа, когда тот держит в руках кастрюлю и почти падает от неожиданности. Придурок. Он почти подлетает, помогает Занке вернуть равновесие и тянется руками к кастрюле, ставит на место и берёт бутылки, чтобы закинуть их в холодильник. Они остаются на кухне, бросая взгляды друг на друга, пока один накладывает еду, а второй заботливо заваривает горячий чай. Вечером, после ужина, они забираются на диван с ногами. Джаббер устраивается в углу, поджав колени к груди, Занка рядом — не впритык, но близко. На подоконнике у дивана две бутылки пива, уже открытые, и две закрыты. Телевизор работает, на экране мелькают титры какого-то фильма, который выбрал Джаббер. Занка не смотрит на экран. Смотрит на бутылку в своей руке, которую ему отдал Джаббер. — Ты правда никогда не пил? — спрашивает Джаббер, откидываясь на спинку дивана. — Пил. В детстве шампанское. — Это не считается. — Тогда не пил. Джаббер усмехается, отпивает из своей банки. Смотрит на Занку — ждёт. Тот крутит банку в пальцах, смотрит на неё, будто она может взорваться. — Боишься напиться? — Нет. Просто не понимаю, зачем. — Затем, что вкусно. И голова приятно гудит. А ещё я смешной, когда выпью. Веришь мне? — Верю. И твоя голова всегда гудит. С твоими-то привычками. Джаббер не обижается. Только улыбается краем губ. Занка делает глоток. Маленький, осторожный. Морщится — горько, холодно, пузырьки щиплют язык. Джаббер смотрит, не отрываясь, наблюдает за каждым движением парня. — Ну? — Гадость. И они одновременно смеются, пропуская начало фильма. Он делает ещё глоток. Теперь побольше. Вкус не меняется — всё такая же горечь, но во рту становится свежо, и почему-то хочется ещё. Занка не понимает этого ощущения. Не нравится, но не отвратительно. Терпимо. — Смотри, — Джаббер кивает на экран. — Там сейчас смешно будет. Занка переводит взгляд на телевизор. Кто-то кого-то догоняет, падает, что-то взрывается. Он не вникает. Просто смотрит, держа бутылку в руках, чувствуя, как холод от стекла перетекает в пальцы. А Джаббер рядом смеётся — громко, искренне, запрокидывая голову. Занка косится на него. На его кадык, который двигается, когда он смеётся. На дреды, которые падают на плечи. На шею — смуглую, тёплую даже в этом тусклом свете телевизора. Занка отворачивается. Делает ещё глоток. Теперь почти половина банки пуста. Снова залипает на парня и рядом и, расслабившись, падает спиной на спинку дивана, разглядывая теперь уже экран. Джаббер, который явно помнит эти выходные, садится удобнее, почти валится на Занку, но тот успешно его толкает обратно под заливистый смех. В голове чуть шумит. Не так, как от усталости — по-другому. Мысли плывут медленно. Он чувствует своё тело — руки, ноги, спину, которая касается дивана. И чувствует Джаббера рядом. Его тепло. Его запах — сигареты, шампунь с его душевой, что-то ещё, неуловимое, своё. — Ты смотришь на меня, потому что я тебе нравлюсь? — говорит Джаббер, не поворачиваясь. — Нет. Джаббер поворачивается. Смотрит — прямо, близко. В телевизоре что-то взрывается, свет мелькает, бросает тени на его лицо. — Занка. — Что? — Ты красный. — Это от пива. — От пары глотков не краснеют. Ты обещал не врать. — Тогда не от пива. Джаббер замирает. Смотрит — не моргая. Занка не отводит взгляд. Напиток сделал своё — он не хочет отворачиваться. Джаббер усмехается. Отводит взгляд первым, замечая, что парнишу и правда слишком быстро развезло от нескольких глотков. Если и пить, то одну на двоих, рано ему начинать так быстро. Он берёт банку из рук Занки, допивает залпом и ставит на подоконник, после чего откидывается на спинку дивана. — Всё, — говорит. — Больше не дам. И именно сейчас Занка замечает, как рукава футболки задираются на руках соседа, когда он поднимает руки к окну. Открывают плечи, на которых побледневшими пятнами лежат старые шрамы. Занка замирает. Он смотрит на эти пятна — бледные, неровные, некоторые почти сливаются с кожей, другие ещё розовые. Возможно, даже недавние. Джаббер не замечает его взгляда. Откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, улыбается чему-то своему. Фильм идёт, свет мелькает, бросает тени на его лицо, на шею, на плечи, но Занка не двигается. Смотрит на шрамы. На их форму — круглые, будто от окурков. Полоски — тонкие, прямые, как от лезвия. Он знает, что это. Но видеть — другое. Руки Джаббера не всегда были закрыты, это можно было заметить в любой момент. Он и без футболки перед ним появлялся, но замечает Ниджику впервые. Джаббер открывает глаза. Поворачивает голову, встречается с его взглядом. Замирает. Улыбка сползает, глаза становятся осторожными, почти испуганными. — Что? — голос тихий, напряжённый. Занка молчит. Смотрит на его плечи. Джаббер перехватывает взгляд, резко одёргивает рукава — но поздно. Занка уже всё видел. — Давно? — спрашивает Занка. Голос ровный, но внутри — всё сжалось. — Нормально. Старьё, не переживай, Занка-а. Джаббер пожимает плечами, ложится головой на плечи парня, пока Занка смотрит на него сверху — на сжатые губы, на напряжённую челюсть, на тени под глазами. Вспоминает, как Джаббер в первый раз пришёл к нему. Как сидел на подоконнике ночью, боясь, наверное, самого себя. Джаббер вновь поворачивается. Смотрит наверх — прямо, без защиты. В глазах — усталость, стыд, что-то ещё, чему Занка не знает названия. — Вот только жалеть меня не надо. Не маленький. — Я не собираюсь. Неожиданно просто. — И не говори об этом. — Я не расскажу. — Занка, блять, — он трётся лбом о плечо. — Со мной об этом не говори. — Хорошо, — говорит Занка. — Не буду. Джаббер выдыхает — спокойно, без надрыва. Поднимает голову, смотрит на Занку. Улыбается — кривовато, но уже без той испуганной напряжённости, что была секунду назад. — Ты смотришь на меня как на инопланетянина. — Не на инопланетянина. — А на кого? Занка смотрит на его плечи, на край рукава, который снова сполз вниз, прикрывая шрамы. Потом на его лицо — красные глаза, дурацкая улыбка, взъерошенные дреды. — На придурка. Он тянется к своей бутылке, делает глоток. Занка смотрит, как двигается его кадык, как пальцы сжимают горлышко. Просто смотрит. Без жалости. — Ладно. Пей ещё немного. Он протягивает ему бутылку, падая обратно на плечо, и Занка усмехается. Берёт свою бутылку, отпивает — теперь уже спокойно, без гримасы. Всё ещё гадость, но почему-то терпится. Джаббер всё ещё улыбается. Допивает пиво, ставит пустую бутылку рядом с остальными. Откидывается на спинку дивана, вытягивает ноги, почти касаясь Занкиных. — Ты устал? — спрашивает он. — Немного. — Давай спать тогда? Че-то мне сегодня вообще не катит сидеть до полуночи. — Давай. Джаббер усмехается. Занка смотрит на его макушку, на дреды, которые рассыпались по плечу. Кладёт руку ему на затылок — не треплет, просто держит. Они сидят так. Тишина. Только телевизор бубнит что-то неважное, да за окном ветер шуршит ветками. — Я спать, — говорит Занка. — Зан-Зан... — он хватает парня за руку, когда тот уже поднимается. — Это... Можно я с тобой? Занка вздыхает, но поднимается. Тянет Вонгара за собой — за руку, как маленького. Тот не сопротивляется, только улыбается широко. А в комнате уже темно. Джаббер падает на кровать первым — на свою половину, ближе к стене, где спал вчера. Занка ложится рядом. Не касаются. Но руку Джаббер не отпускает. — Спокойной ночи, командир, — шепчет. — Спи. Джаббер закрывает глаза. Дышит ровно. Пальцы сжимают ладонь Занки — не сильно, просто чувствуют. Опять тепло. Снова, как вчера, только сейчас голова кругом идёт. Он встанет с будильником, это точно. Он уверен. А пока что нужно спать. Но Занка просыпается от того, что рядом пусто. Не холодно — кровать ещё хранит тепло. Но Джаббера нет. Он открывает глаза, в комнате темно, только свет фонарей пробивается сквозь шторы. Диван пуст, кровать пуста. Он садится, слушает и пытается поймать звук хотя бы из ванной, но в ответ его встречает только тишина. Занка встаёт. Пол холодный. Идёт на кухню — никого. В ванную — дверь открыта, пусто. Коридор — пусто, хотя курточка на месте. Он возвращается в комнату. Берёт телефон — два часа ночи. Ни сообщений, ни звонков. Занка садится на край кровати. Смотрит на дверь в комнату и с тряской в пальцах держит телефон. Позвонить бы. Ждёт. Через десять минут — звук ключа в замке. Джаббер заходит тихо, крадучись, но Занка уже не спит. Слышит, как тот скидывает обувь и пытается пройти в комнату на цыпочках. — Ты где был? — голос ровный, без злости. Джаббер замирает. Поворачивается — в темноте лица не разобрать, но видно, как напряглись плечи. — Не спалось. Вышел покурить. — У меня балкон. — Надоело на балконе. Он проходит в комнату, ложится на кровать — на свою половину, в тех же шмотках, что были на нём. Занка не спрашивает больше, но знает — что-то не так. Потому что сигами от него несёт. — Ты обещал не врать, — тихо. Джаббер молчит. Долго. — Не вру.